Интеграция Бродского

Иосиф Бродский в Америке – тема для меня наименее сложная и загадочная в сравнении с иной географией поэта. Если принять диалектику, что его максимально возможный успех (маркеры: Нобелевка, издаётся, преподаёт) обусловлен огромным талантом и поддержкой четы Профферов. Убираем любое из слагаемых – и появляется обычный эмигрант с Брайтон-бич, средне адаптированный к американским реалиям и привычной тоской – как там в Москве/Ленинграде/Минске и далее повсюду.

Из всей волны эмиграции с 70-х до конца ХХ века в Америке состоялись двое: Барышников* и Бродский. Я говорю не о финансовой стороне, а возможности посвящать себя призванию ровно в той степени, что ты способен и готов. И об интеграции: знание языка не на уровне «как пройти к Капитолию?», а также самое насущное – понимание, с кем ты общаешься, в каких контексте и среде.

Вот эта способность Бродского меня всегда восхищала. Он быстро и умно переключался, в зависимости от собеседника и языка. И понимал, как выстраивать общение. Поскольку – и грустная, и пошлая участь, в его восприятии – бытие в культурном гетто Ленинграда на Гудзоне и ловля любых, самых второстепенных новостей о тех, с кем знаком и кто остался в СССР.

Ещё сидя на чемоданах перед отлётом, Бродский понимал, что эмигрируют не для этого. Или – максимально возможная интеграция, или поражение от собственной ограниченности. Не суть важно – с возвращением домой или доживанием в Америке. Вот эту жестокую истину внешне хлипкий сердечник принял так же, как прозябание, унижения и ссылку в СССР. Единственными союзниками Бродского, если говорить об обстоятельствах, были две вещи: в 1972 году он ещё относительно молод (32 года), и с позиций профессиональных перспектив сожалеть в Союзе совершенно не о чем. Только об отдельных душах.

Далее срабатывает комбинация из внешних и внутренних факторов. Внешние очевидны: паблисити политического изгнанника, но это инфоповод на 2-3 дня, потом позабудут. И поддержка славистов Карла и Эллендеи Профферов. Одно из самых невыносимых осознаний для Иосифа – без них многое бы в Америке не сложилось, или сложилось совершенно не так. Причина не только в уязвлённом творческом эго поэта. Бродский считал конечным звеном эволюции не силу или слабость, не выдающийся ум или святое смирение («и лев ляжет рядом с ягнёнком»)**, а красоту через совершенство языка. Трудностям перевода, сверхусилиям донести суть он посвятил всю жизнь, и оттого его огромная горечь – что вне умного маркетинга многое бы не сложилось – понятна и простительна. Реплика Ахматовой «делают нашему Рыжему биографию» – ретроспективная досада о несбывшемся для неё самой (А здесь, где стояла я триста часов / И где для меня не открыли засов, «Реквием»). Прекрасно понимая гнев почитателей поэтов в золочёных рамках, скажу, что «биография Рыжего» справедлива. В смысле способности к интеграции – язык, интерес к англоязычной поэзии, кругозор, наконец – Бродский выше Ахматовой, чью биографию вне родной среды я не могу вообразить в самые вегетарианские для поэтов времена.

Внутренние причины интеграции Бродского мне намного интересней, и главная из них – осознанный и честный нонконформизм. Во время Нобелевского салюта в свою честь он ощущает себя сволочью. Извинения за явно избыточные, в его глазах, почести; точнее, искупление – только одно: постараться не исписаться до встречи с Хароном на переправе.

В письме к Евгению Рейну на Рождество 1978 года Иосиф характеризует Америку с первых строк:

Пишу тебе из США, страны больших чудес:
автодорог лапша и небоскрёбов лес.
Здесь на левше левша, а потому – прогресс…

Он сам именно левша и кустарь с позиций иерархии любого – не только советского – истеблишмента. Не окончил, не отмечен, не состоял, не сотрудничал, не публиковался. Самоучка английского языка. Иллюстрация печальной истины, что на род человеческий в плане дружбы, помощи и даже сочувствия полагаться не стоит, и всякое исключение – это милость Творца. Иными словами – в ы ж и в ш и й, как и все гении.***

Всё иное – цепочка внешних и большей частью неслучайных обстоятельств. Поскольку Бродский готов к смене географии настолько, насколько возможно для человека. То есть, при всех своих физических и душевных немощах, исполняет то, к чему призывает: способность интегрироваться в многообразие Мира ради шанса обрести зрение. При том, что стихи Иосифа на английском не выдерживают сравнения с его русскоязычными вершинами («Натюрморт», «Новый Жюль Верн», «Торс», «Мексиканский романсеро», «О, если бы птицы пели» и многим другим), он выходит за пределы поэта, интересного только носителям языка, в том числе благодаря прекрасной адаптации Уильяма Блейка (как пример).**** Логично, что западные слависты начинают переводить Бродского на английский (я не о качестве переводов, а о самом факте).

В конечном итоге, вся история Бродского в Америке об одном. Это не интерес туриста, не поездка «за джинсами и кока-колой», не поиск райской кущи под впечатлением от самой умной, но пропаганды.

Это условность того контекста 70-90-х годов минувшего века – шанс состояться в призвании выпал именно здесь. И истина: шанс даётся не тем, кто пишет стихи, а исповедует поэзию.   

   

*История Барышникова – это та же суть, что с профессионалом экста-класса, спортсменом, реализующим в Америке свои навыки.


**Настанет день, когда трудности перевода исчезнут. Вот сверхзадача Бродского: максимально возможная взаимоинтеграция.


***Из той правды о жизни, к которой многие художники не готовы:

«Я поселился на Marlboro Street, в коттедже. Снял себе такой большой дом, предполагая, что родителей отпустят, и чтобы для них было место. Это была, как выяснилось, иллюзия. Marlboro Street тихая улица, состоящая из таких коттеджей. И рядом со мной в беленьком домике жила соседка, лет 50-60, совершенно одна. Она где-то, видимо, работала, возвращалась часов в пять или в шесть домой, загоняла свой автомобиль в гараж, опускала шторную дверь, направлялась в дом, и там загорался телевизор. Раза два в месяц к ней приезжала дочь с мужем, или это был сын с женой. Однажды я в кухне мыл посуду у окна. Она приехала, поставила автомобиль в гараж, опустила белую дверь и стояла минут пять, или больше, глядя на эту белую дверь. И это мне понравилось, потому что это и есть правда жизни. Когда ты никому не нужен и стоишь, ничего не соображая, и смотришь на белую дверь гаража. Нам все пытаются доказать, что мы — центр существования, что о нас кто-то думает, что мы в каком-то кино в главной роли. Ничего подобного».


(«Пересечённая местность. Путешествия с комментариями»)


****Из «Песни Невинности» Бродского по мотивам Уильяма Блейка:

"On a cloud I saw a child,
and he laughing said to me..."
W. Blake

["...Дитя на облачке узрел я,
оно мне молвило, смеясь ..."
Вильям Блейк]

1

Мы хотим играть на лугу в пятнашки,
не ходить в пальто, но в одной рубашке.
Если вдруг на дворе будет дождь и слякоть,
мы, готовя уроки, хотим не плакать.

Мы учебник прочтём, вопреки заглавью.
Всё, что нам приснится, то станет явью.
Мы полюбим всех, и в ответ – они нас.
Это самое лучшее: плюс на минус.

Мы в супруги возьмём себе дев с глазами
дикой лани; а если мы девы сами,
то мы юношей стройных возьмём в супруги,
и не будем чаять души друг в друге.

Потому что у куклы лицо в улыбке,
мы, смеясь, свои совершим ошибки.
И тогда живущие на покое
мудрецы нам скажут, что жизнь такое.

2

Наши мысли длинней будут с каждым годом.
Мы любую болезнь победим иодом.
Наши окна завешаны будут тюлем,
а не забраны чёрной решёткой тюрем.

Мы с приятной работы вернемся рано.
Мы глаза не спустим в кино с экрана.
Мы тяжёлые брошки приколем к платьям.
если кто без денег, то мы заплатим.

Мы построим судно с винтом и паром,
целиком из железа и с полным баром.
Мы взойдём на борт и получим визу,
и увидим Акрополь и Мону Лизу.

Потому что число континентов в мире
с временами года, числом четыре,
перемножив и баки залив горючим,
двадцать мест поехать куда получим.

3

Соловей будет петь нам в зелёной чаще.
Мы не будем думать о смерти чаще,
чем ворона в виду огородных пугал.
Согрешивши, мы сами и встанем в угол.

Нашу старость мы встретим в глубоком кресле,
в окружении внуков и внучек. Если
их не будет, дадут посмотреть соседи
в телевизоре гибель шпионской сети.

Как нас учат книги, друзья, эпоха:
завтра не может быть так же плохо,
как вчера, и слово сие писати
в tempi следует нам passati.

Потому что душа существует в теле,
Жизнь будет лучше, чем мы хотели.
Мы пирог свой зажарим на чистом сале,
ибо так вкуснее; нам так сказали.