1618. Ему нет равных

             После того как на цветущем побережье Каспия и в предгорьях белоснежного Эльбурса завершилась успешная соколиная охота, на которую был приглашён индийский посол Хан-и‘Алам, здесь, в благословенном Мазандеране их уже ждал как заключительный аккорд – маджлис - пиршество, устроенное на лоне природы
             На первый взгляд Мазандеран отличается от более привлекательного Гиляна разве что большей прозрачностью воздуха - та же узкая полоска земли между Каспийским морем и лесистыми горами Эльбурса (Альборз или Эльборз, перс. - «высокая гора»). Но от выбора места для маджлиса зависело многое. И прежде всего настроение повелителя. Шах Аббас был крайне заинтересован в своём госте.
             За долиной, ограниченной невысокими холмами, высилась громада горного массива. Его сияющие снегами и льдом неприступные вершины прятались в пелене серых облаков, Облака нагонял с побережья Каспия северный ветер и они с удовольствием зацеплялись за зубцы вершин в безумной надежде остановить свой бег из райских долин и лесов Кавказа в пустыни и пески Аравии.
             В долине было ещё лето. Днём в последнем солнечном зное могли порхать бабочки, но уже жужжали отяжелевшие от сытости осенние мухи, а с вершин стекали холодные воздушные потоки, и травы на склонах полегли в ожидании покоя. На склонах белели одинокие убежища пастухов, а в долине еще неубранные рисовники.
             В Мазандеране хорошо, а потому немудрено, что испокон веков он был самым развитым углом на побережье Каспийского моря.
Место проведения маджлиса подобрал правитель провинции Мазандеран мирза Мухаммад Сару Таки.
             Мирза Таки лично обязан шаху. Три года назад он, возглавлявший казну Ардебиля, был опозорен и обвинен в недостойном настоящего мужчины преступлении. Но за него вступился шах Аббас и Таки был оправдан - обвинение было признано ложным.
             Правда перед тем его кастрировали (по приказу того же Аббаса). Впрочем, это дело второе и уже граничило с семейной традицией, Близко знавшие историю семьи «блондина Таки» (так переводится его имя Сару) не удивились: его дядя Хваджи (Ходжа) Касим Али закончил свою жизнь при столь же печальных обстоятельствах - кастрация даже в младенческом возрасте нередко
заканчивалась трагедией.
             А Таки повезло – он выжил. Но ему, выходцу из тебризской семье среднего достатка, пришлось отправиться служить в Исфахан простым воином. После смерти  дяди семья оказалась в опале.
             Теперь ему было уже 40 лет. Он губернатор (бегларбек) Мазандерана. Слава ещё не пришла к нему. Но она коснётся его чела после встречи с шахом Аббасом в горах Эльбурса. Придёт его время и кастрация даст ему доступ в шахский гарем. Не все евнухи становятся слугами гарема, и стать избранным еще не значит быть допущенным. Он не станет евнухом, для того нужно кастрировать мальчика в раннем возрасте.
             Зато в дальнейшем, при правлении трех шахов, он будет занимать всё более высокие должности, и принимать активное участие в жизни Персии. Но травма, перенесённая в зрелом возрасте, непременно скажется и проявится в его делах. Через четыре года после смерти Аббаса мирза Таки опозорит великого визиря мирзу Талеб хан Ордубади и прикажет его тайно убить. После чего получит от шаха Сафи назначение на место своего главного  визиря. И тем самым поставит на место всех, кто посчитал причиной убийства личную неприязнь нового визиря к семье Талиб-хана, чей отец Хатам бек Ордубади отказал отцу Таки в должности, о которой тот просил. И главный визирь с полным правом завладеет домом Талиб-хана в Исфахане.
             Это была серьёзная заявка на будущее! Хатам бек Ордубади  имел мансаб (должность) «итимад уд-Даула», то есть «Опора государства», а его сын Талеб хан Ордубади в своё время был  на посту великого визиря ( до 1621 года) и позже, пока не был убит, он был повторно назначен при шахе Сафи.
             А пока Аббас, его «покровитель», сидит посреди холмистого пейзажа и протягивает послу Великих Моголов золотую чашу для вина со словами:
             -Прими эту пиалу в знак моего особого расположения к тебе и твоему повелителю – падишаху Джахангиру - да будет 1000 лет процветать его царство! Как отраженье в круге пиалы, я вижу свет алеющей зори наших нарождающихся отношений. Испей же моего вина, и услышь меня:

Вот друг без выдержки, вино здесь молодое,
А это – с выдержкой, густое.
И всё же тысяче густых
Я предпочту вино из молодых.*

             Потому что молодое и невыдержанное вино (шараб-и хам) символизирует чистое блаженство и влечёт к себе как цветущая женщина!

*Здесь и далее стихи Хафиза Ширази
(настоящее имя Шамседдин Мухаммад) —
персидского поэта-суфия,

             Его гость в синем охотничьем халате с готовностью протянул руку и, принимая бокал, вскипел восторгом, словно крепкое вино, что сердце молодое всегда наполняет пылкой любовью:
             - Твой кубок полон, как и твоё желание стать добрым братом моему повелителю Джахангиру, и потому дрожит дыханье сердца моего! О, великий и неповторимый шах Ирона. Твои слова пусть всегда утоляют мою жажду! Их слушая, в мечты я погружаюсь. Эта чаша без сомнения вслед за твоими словами наполняет меня радостью общения. Иногда одна чаша дарует разное вино, и из неё пьют многие тысячи караванов любящих, и в чаше не убывает. А в каждой капле вина – стремление к миру, пониманию и расцвету наших отношений. Как радостны мгновенья для того, кто пьёт из такой чаши чистое, неразбавленное, божественное вино. Воистину  твоё «вино – лекарь души и тела»:

Упавшая на землю капля твоего вина
И пыли придаёт достоинство рубина.
Увы – как редко нас ты привечаешь,
Гораздо реже, чем простую пыль.

             Пиршественная лирика, но не роскошь дорогой посуды и утвари, не пьянящий аромат вина и обилие «лучших и драгоценных сортов фруктов, различных деликатесов» и других яств, в изобилии разложенных на скатертях вызвала к жизни эти изящные строки.
             Посол произвел очень благоприятное впечатление на Аббаса, и последний в письме к Джахангиру отметит его особый дар. Мало того шах был настолько покорён его разносторонним образованием, поэтическим остроумием и умением вести беседы, что направит Хан-и’Аламу личное дружеское письмо озаглавленное как «ракима» («Ар-Рахим», что означает «Милосердный»). А это никак не соответствовало обычаям дипломатического этикета того времени. Ответа не последовало. По неведомой нам причине через год Хан-и’Алам умер возвращаясь домой (шах Аббас отпустил могольского посла в Индию 18 сентября 1619 г.).
             Но ещё важнее то, что сейчас Хан-и’Алам расположен по правую руку от шаха. Так в восточном этикете оказывают гостю подобающие в таких случаях почести. И в этом дополнительные смысловые знаки, открытые для всех присутствующих на этом чествовании!
             Эффект усилен открытым, как для объятий, положениям рук обоих, а значит не таящих что-то «за пазухой».

             А слуги, в ожидании распоряжений, скучились за спинами шаха и посла. И каждый из них должен быть рядом с тем, у кого он состоит на службе. То есть у каждого своя свита!
             Слуги своих повелителей не слабые и жалкие парии. Достаточно взглянуть на их лица! Где они, и где эти «вельможные столпы»? Слуги всегда ближе к своему господину, они должны не только знать своё место, но и уметь предугадать малейшее желание его, движение руки, бровей, шевеление складок одежды. Даже дыхание господина говорит о многом!
            Вот сановники, что сидят в отдалении, будут всегда опасаться за свою судьбу. Разве можно угадать чуждые тебе желания? Вечная борьба за место под солнцем – вот их удел. Об их достоинствах можно судить по положению в «раеподобном собрании».  Самые близкие к повелителю места занимают неколебимые. С их мнением считаются все, кто сидит ниже их. Следующий уровень занимают подражающие им, берущие силой у более слабых всё, что им нужно. А самые отверженные в этой иерархии, те, что смотрят вверх с завистью.
             За спиной Аббаса стоит юноша с флягой, позади Хан-и’Алама его слуга наготове держит хукку (кальян). И  тот и другой готов услужить своему хозяину. Только табак запрещён в Персии! Гость же получил от Аббаса личное разрешение на курение.
             Прибывший с индийским послом в Иран художник Вишну Дас в своей миниатюре выразительно отметит все эти слои окружения шаха и его гостя. Он непременно и мастерски подчеркнёт их в своей композиции. Принцип симметрии, заложенный в основу его миниатюры, отразит простую и понятную логику происходящего. Также как и расположение фигур высокопоставленных чиновников на ближнем, переднем плане. Это самые близкие к шаху лица (что подтверждают надписи на полях). Среди них мирза Мухаммад Таки и … конечно, сам автор* полотна с папочкой в руках!

*Авторство иной раз приписывают мастеру Лекхраджу.
Но имя Лекхрадж могло быть псевдонимом, дарованным
художнику за особые заслуги в области живописи,
поскольку дословно оно переводится
как царь письма или царь рисования.

             Близился конец года. Только-только победно завершился военный конфликт с османской Турцией, Аббас также был занят решением других злободневных мирных проблем империи. И в своём полотне мастер точно ухватил усталость шаха.
             Простота зелёного фона и поза шаха позволили художнику сосредоточиться на лице Аббаса. Он показан зрелым мужем, с длинными вислыми усами, с немного осунувшимся лицом и неглубокими морщинами у глаз и на лбу.
             Поверим художнику, хотя показать шаха усталым, слабым и больным, неспособным противостоять ему, шахиншаху Индии, могло быть и указанием Джахангира.
             Когда-то по простоте времён именитый художник не мог себе позволить отобразить фигуру и лицо великого человека так, как он его увидел и понял. Меценаты и правители не были для него указом, но их мнение было важно в ином - правители мира хотели видеть изображения равных им людей. И тогда на первый план выходило их портретное сходство.
             Но главное, важнейшая функция придворного художника – доступное по тем временам документирование ключевых событий жизни: общественной, политической и личной.
             Недаром Джахангир в своих воспоминаниях заостряет на этом внимание:
«Когда я послал Хан-и’Алама в Персию, я послал вместе с ним художника Вишну Даса, которому нет равных в передаче сходства, чтобы он смог передать подобие шаха и его вельмож. Он нарисовал многих из них и представил на мой суд. Портрет брата моего, шаха, он изобразил очень, очень хорошо. Даже один из слуг шаха, которому я показал этот портрет, сказал, что он его очень хорошо изобразил»
             Сама тема встречи и общение Аббаса с Хан-и’Аламом стала очень популярна и в индийской живописи. И дело не только в таланте живописца, но и в событии.
             По свидетельству Искендер бека Мунши - очевидца приезда посольства Хан-и’Алама - никогда со времен воцарения династии Сефевидов ни один иностранный посол не прибывал с подобной роскошью. Шах Аббас оказал ему необычайные почести и милости, и обращался с ним как с братом.
             Впрочем, и первому посольству во главе с Мирза Зия уд-дином, посланным Акбаром в Персию в 1596-1597 гт.  по свидетельству того же Искендера Мунши, Аббас тоже устроил грандиозный прием в Казвине по поводу его приезда
             Посольство, направленное Джахангиром, выполняло важную миссию. Оно должно было очень осторожно, утончённо, продемонстрировать мощь и величие Могольской империи, закрепить её имперский статус и лидерские позиции. Понимание должно было проникнуть в сознание персов и их правителя без грубого действия. Такова принятая на Востоке линия поведения. И размер, внешний колорит дипломатического поезда, его контекст и антураж здесь конечно важен. Это дипломатия!
             На страницах своих мемуаров Джахангир не раз упоминает об отправленном в Иран посольстве и о награждении Хан Алама, что только подтверждает важность связанных с данной дипломатической миссией чаяний. Это было первое столь большое и представительное посольство, направленное Великими Моголами в Иран.
             В средней части художественной композиции расположены две группы музыкантов – на зурнах увлечённо играют двое, а изящные красавицы - кэш-аваз - своими голосами ласкают слух мужчин.
             Время от времени они замирают и услаждают себя напитками. Две сулеи, белая и голубая, стоят в траве перед ними.  У каждой высокое узкое горло выглядывает из кожаного чехла, прошитого серебряными и золочёными нитями, украшенного нефритами, рубинами и изумрудами. Дополняют декор пробочки из горного хрусталя.
             Цветовая гамма, выбранная мастером не случайна – белый цвет символизирует невинность и снежную чистоту помыслов, а голубой – небесно-высокий нравственный посыл обеих сторон.
             Вверху, на холмах и вокруг них, - две группы служилых людей (пешие и конные) и одинокий музыкант, скорее всего поэт, готовый распеть красивым эхом праздничную касыду, восхваляющую и превозносящую повелителя и его гостя.
А день лёгким пёрышком уже катился вниз.
             Тут же по краю миниатюры, мастер изобразил на полях-хашийа отдельно стоящие фигуры сокольничего, оруженосца и одинокого солдата с мушкетом.
             Солдат - это то, чем так гордился шах Аббас, и это же было его «ахиллесовой пятой» - полноценное войско, вооружённое британскими мушкетами ему ещё предстоит создать. В их преимуществе его  убедила война с Блистательной Портой. Те были ближе к Европе, и успела перенять более успешные (т.е. кровавые) методы ведения войны. Турция всегда был очень прилежный ученик.
             Дело происходит, судя по всему, сразу после охоты: у Аббаса лук в налучье, а на бедре — колчан со стрелами (не его грозная сабля!). Соколиная охота – самое большое увлечение шаха Аббаса.
             А у Хан-и’Алама индийский меч-тальвар с дискообразным эфесом классической формы – оружие богов, а вместо небольшого по размеру ножа — кинжал-бичхва (бичак), украшенный драгоценными камнями.
             По индийским сказаниям, боги, олицетворявшие добро, использовали такое оружие в борьбе с демонами. То прямой намёк на недобросовестное отношение Аббаса к своему «брату» - южному соседу и великому правителю Индии. Шах Аббас никогда не оставлял мысли отнять у Моголов Кандагар (Хан-да-хар).
             Отношения могольских правителей с иранскими шахами всегда оставались непростыми, особенно когда дело касалось геополитических претензий и имперских амбиций.
             Но вот, что примечательно. На миниатюре из собрания ГМВ* сосна имеет два ствола под одной кроной! Возможно, изображенное дерево столь своеобразной формы было призвано символизировать дружбу и родство двух государств — два ствола, как две могущественные династии, два равнодостойных рода (Великих Моголов и Сафавидов) под общей кроной.

*ГМВ –Государственный музей востока, г. Москва.

             Поэтому совсем не удивительно, что для копирования была выбрана миниатюра с сюжетом, отражающим именно это событие, столь значимое для Моголов и Сафавидов. Недаром этот сюжет получил распространение и в персидской живописи.
             Сохранившаяся в ГМВ миниатюра встречи шаха Аббаса и посла Хан-и’Алама, только предположительно принадлежит кисти Вишну Даса. Она имеет большое количество реплик и изводов (узнаваемый вид) - это скорее свободная импровизация. За несколько лет, проведенных в Иране, он, видимо, оставил достаточно объемное наследие, но до наших дней от этого периода его творчества дошло немного… Он же — единственный могольский* придворный художник, про которого достоверно известно, что он побывал за границей.

*Великие Моголы (Тимуриды) - термин,
введённый в употребление британцами.