Per aspera...

       О Натане Максимовиче Лемпеле раньше я уже писал на Проза.ру. Но получилось так, что тот текст вошел в раздел «Люди и море», о моем ледокольном «периоде», да еще и назвал его «Для чего нужны цветы». В общем замаскировал нашего Лемпеля крепко, можете посмотреть в интернете по адресу http://proza.ru/2012/02/12/1684. Сейчас понимаю, что не многие из моих сокурсников, других бывших студентов ЦГМИ увидели то творение.
       Даже в основном своем повествовании о студенческих годах «Братцы, я студент ЦГМИ» только вскользь упоминаю Натана Максимовича в разделе «На первом курсе…», в небольшом тексте «Преподаватель Трубочкина» (http://proza.ru/2012/03/14/1797). Правда, каким-то образом рассказ все же обнаружила племянница Лемпеля из Израиля, которая прислала мне несколько строчек.
       Помимо слов признательности за память о преподавателе Эмма подтвердила любовь дяди к выращиванию цветов и уходу за ними, а также внесла небольшую поправку в мою историю – оказывается, Н.М. Лемпель до Целинограда трудился не во Фрунзе, а в Самарканде. Я действительно этого не знал, просто, учитывая, что из Киргизии в нашем недавно организованном институте трудились Юрий Александрович Волох, Борис Моисеевич Шапиро и некоторые другие уважаемые преподаватели, приехавшие из Фрунзе, предположил, что и Натан Максимович – оттуда же, из их числа. Не такая уж серьезная ошибка, тем не менее сейчас по возможности стараюсь проверять описываемые факты. К сожалению, таких возможностей с годами все меньше – многих современников уже нет, многие разъехались по всему свету и найти их координаты, номера телефонов или почтовые адреса можно лишь случайно. Не всемогущи, как неоднократно убеждался, и «сети»…
       Из доступных архивных данных, имеющихся в интернете, узнал, что Лемпель Натан Максимович родился в 1921 в г. Станислав (ныне – Ивано-Франковск). Получил традиционное религиозное воспитание. В справке указывалось также, что после войны Натан Лемпель проживал во Львове, активно помогал в работе подпольного хасидского комитета. 12 февраля 1947 — арестован по обвинению в «пособничестве лицам, пытавшимся изменить Родине». 23 августа 1947— приговорен к 5 годам исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ). И дальше коротко, как выстрел: «Дальнейшая судьба неизвестна». И все…
       Вот это «дальнейшая судьба неизвестна» меня потрясло!  Был человек – и нет?! Если Натан Лемпель выжил в этих лагерях, он не мог бесследно исчезнуть!
Хотелось знать также, в чем и кому способствовал наш учитель в ту мрачную пору? Где и как проходило его «исправление» в трудовых лагерях? Почему и как он оказался в Средней Азии?
       Увы, ответить на эти вопросы не могу и сейчас. Да я и не искал этих ответов, удовлетворившись тем, что приподнимаю завесу тревожащей неизвестности с жизни и судьбы заинтересовавшей меня личности. Позднее, правда узнал, что после отбытия пятилетнего лагерного срока Лемпель был выслан в Среднюю Азию.
       Интересно, что уроженцем ивано-франковщины являлся еще один наш преподаватель – доцент кафедры туберкулеза Зиновий Никифорович Грицуляк. Он учился в Ивано-Франковском медицинском институте, на некоторое время был отчислен из него за «националистические» взгляды, заключающиеся в требованиях преподавания предметов на украинском языке.  Об этом говорится в биографической справке, обнаруженной в интернете. В 1959 году после окончания института уехал в Казахстан.
       Зиновий Никифорович вел занятия в нашей группе. А до этого довелось встретиться с ним в строительном отряде – он был врачом районного штаба ССО (студенческих строительных отрядов), а я – врачом одного из линейных отрядов. Наряду с другими отрядными врачами он привлек меня к проведению оценки результатов массового флюорографического обследования населения. После небольшого инструктивно-методического занятия нам были вручены катушки с флюорограммами, флюороскопы и – вперед! После института мы больше не встречались.
Должен упомянуть, что в 90-х годах в Астане Зиновий Никифорович инициировал создание украинского культурного центра, которым и руководил до последних своих дней. Он умер в 1997 году, в шестидесятилетнем возрасте.
       Еще с одним «западенцем» я встретился в 5-м классе, т.е. в 1961 или 62 году. Вспоминаю, что это слово «западенец» не было для меня в ту пору новым, непонятным. В начале учебного года в школе появился новый учитель – Илья Иванович Шекета. Он преподавал математику. Помню, что он был довольно высоким, темноволосым, спокойным, разговаривал с каким-то необычным для меня, более-менее владеющего украинским языком, акцентом. Все, что запомнилось, это очень мягкая «л» в аппетитном «пол-яблока» – мы проходили дроби. Ну, и необычная фамилия. Периодически я гуглю ее – вдруг и об Илье Ивановиче найду что-нибудь в интернете. Увы… Сейчас, когда больше известно о том времени, о протестных настроениях в западных регионах, становится понятно, что наш математик тоже не вдруг оказался на целине.
       Натан Максимович Лемпель прибыл в наш только что организованный Целиноградский государственный медицинский институт, что называется, с первым эшелоном – в октябре 1964 года. Сегодня в музее много раз переименованного вуза есть стенд преподавателей-«пионеров»: Калугина С.К., Лиходий С.С., Мальгаждарова Р.У, Моренко Г.С., а также Лемпель Н.М., фотография которого размещена первой.
       Лемпель был приглашен ректором ЦГМИ С.Д. Полетаевым для заведования кафедрой латинского языка, которую, между прочим, нужно было еще создать.  До Целинограда Натан Максимович заведовал аналогичной кафедрой в Самаркандском медицинском институте, старейшем медицинском вузе Центральной Азии. Лемпель – кандидат филологических наук, доцент. Он автор учебника латинского языка для медицинских вузов. Причем это был настоящий учебник, изданный не в местной типографии, как многие методички на некоторых кафедрах, а в Издательстве «Медицина» в Москве. По нему учились студенты многих советских медицинских вузов.
       Во время учебы мы пользовались библиотечными учебниками, где их было достаточно. Нам выдавались также учебные пособия по оформлению рецептов, какие-то справочники, разработанные Лемпелем. Уже после института я хотел завести собственный учебник, просто так, для памяти, но не нашел. Хотя встречал у некоторых коллег. Да и не у кого уже было получить автограф… Тем не менее, очень обрадовался, обнаружив на просторах интернета фото того самого учебника, в ледериновом бежевом переплете. 
       Изучение латинского языка в медицинском институте имеет, на мой взгляд, особое значение. На первом курсе спешащих окунуться в особую, медицинскую среду вчерашних школьников ждет та же химия, та же физика с биологией, иняз, которые они проходили в школе и которые будут еще и в следующем году. А где же медицина, где таинственность, исключительность?
И вот тут-то выручала кафедра латинского языка. Наша кафедра была уютной, притягательной. Располагалась она в главном корпусе, на третьем этаже. Повсюду, и в широком светлом коридоре, и в просторных учебных комнатах – портреты древних и не очень мудрецов и их изречения на латинском, выписанные готическим шрифтом, не всегда легко читаемым. Особенно важные, «путеводные» изречения размещались над классными досками: «Non progredi est regredi», «Per aspera ad astra», «Salus populi suprema lex» и т.д.  Было также много репродукций картин, эстампов. И много-много цветов…
       Располагавшаяся рядом шумная кафедра иностранных языков, на которой мы занимались значительно больше и дольше, в сравнение не шла ни по степени нашей любви к предмету, ни по результатам.
       На найденной на институтском сайте фотографии коллектив кафедры латинского языка состоял из шести человек. Так, скорее всего, оно и было. Лица на фото все знакомые, но только некоторых могу назвать по именам, естественно, кроме Натана Максимовича: Надежду Федоровну Трубочкину, преподававшую в нашей группе оба семестра и о которой, как сказано выше, я писал ранее, а также Товаровскую Елену Борисовну (?), являвшуюся «правой рукой» руководителя кафедры. Справа от Лемпеля – лаборант кафедры. Впереди – преподаватели. Н. Ф. Трубочкина была очень маленького роста, поэтому Елене Борисовне (?) при фотографировании пришлось чуть присесть.
       И в институте, и после порой задумывался о месте и значении латинского языка в медицине и вообще. Тем более что вне медицины его не ощущается вообще – «мертвый» язык. Даже в католических храмах мессы ведутся на русском, в лучшем случае – на английском, для прихожан - иностранных студентов, как, например, у нас.
       В нижегородском медицинском университете вообще нет кафедры латинского языка – латынь «дают» на кафедре иностранных языков. Рецепты в поликлиниках, при необходимости, распечатывают с компьютера, не нашептывая при их набивании волшебные «Dentur tales doses numero…» или «misce», «da», «signa». Но чаще название назначенного лекарства, на русском, нацарапают вам на небольшом квадратике бумаги со знаком одной из многочисленных фармфирм.
Несколько лет назад наблюдал за учебой в меде своего младшего, не увидел в его руках ни знакомого учебника, ни какого-либо другого. И из уст его не услышал еще ни одного латинизма…
       Как-то с годами в голове моей сложилась вот какая аналогия. Кафедра латинского языка чем-то напомнила мне аптеку при участковой больнице в нашем селе, в годы моего отрочества. Больница во-многом не уступала районной. Аптека помещалась в длинном строении барачного типа, расположенном прямо на входе на территорию больницы. Под одной с аптекой крышей жила семья заведующего. Через стенку – мы, а также семья терапевта Надежды Прохоровны. Все жильцы дружно общались как по работе, так и в свободное время. Не миновали, естественно, и аптеки.
       Там всегда можно было видеть тетю Пашу – санитарочку, в обязанности которой входило автоклавирование аптечной посуды, приготовление дистиллированной воды для физраствора и еще для чего-то, ну и – чистота! В глубине помещения, поближе к окну, за отдельным столом колдовала тетя Шура – фармацевт, всегда что-то взвешивающая на лабораторных весах, ловко подхватывая пинцетом малюсенькие гирьки, или растирающая в белых чашках с толстыми стенками порошки, которые после взвешивания расфасовывались в маленькие пакетики из специальной бумаги, называемой, как позже узнал на той самой кафедре латинского языка, «harda cerata» - вощеная бумага.
       Расфасовывали здесь и мази, доставляемые из области в больших банках. Главной была мазь Вишневского со сложным букетом запахов. По-иному, но тоже не менее чувствительно, пахли настойки, настои, декокты и прочая аптечная продукция, существенно дополняющие ассортимент готовых форм, размещающихся и на витринах, и в шкафах и кладовых. Мы, детишки, иногда заглядывали в аптеку за поливитаминами в стеклянных флаконах темного стекла или за гематогеном.
И больные, и врачи хорошо понимали роль и значение аптеки, понимали, что это не лавка для торговли медикаментами, как это есть сейчас, а важнейшее подразделение больницы. Это понимание постоянно поддерживалось своеобразным, исцеляющим запахом аптечного воздуха.
       Заведующий аптекой Владимир Иванович Кредин – провизор, выпускник Алма-атинского фарминститута многие годы поддерживал высокую марку своего учреждения.
Больницу невозможно было представить без аптеки, без Владимира Ивановича! Как невозможно, на мой взгляд, представить медицинский вуз без кафедры латинского языка! В нашем случае требуется добавить: «и без легендарной, несомненно, личности ее основателя Натана Максимовича Лемпеля»!
       Недавно в том же интернете обнаружил, что учебник авторства Натана Максимовича Лемпеля остается востребованным, продолжает издаваться. Учебник Н.М. Лемпеля «Латинский язык для медиков», отпечатанный в 2025 году по изданию: Лемпель, Н. М. Латинский язык: учебник для студ. мед. ин-тов. - М.: Медицина, 1966, рекламируется московским издательством «ЮРАЙТ».
Натан Максимович выделялся среди других преподавателей института скромным ростом, гиперстеничной фигурой, огромным ортопедическим ботинком на одной ноге. Этот ботинок всегда поскрипывал, когда Лемпель шагал по коридору. Не уверен, но, по-моему, была у него и трость.
       Всегда возникал вопрос о причине хромоты, но не помню, чтобы мы обсуждали это, пытались выяснять. И вот выяснилось само собой – конечно, лагеря… Скорее всего. 
       Интеллигентность Лемпеля проявлялась не только в шляпе или шапке, в зависимости от сезона, которые он не снимал с головы до самого кабинета, но и в неспешности походки, во внимании ко всему происходившему вокруг. На кафедре он был чаще всего в медицинском халате.
       Всегда смотрел в лицо идущему навстречу, всегда отвечал на приветствия, будь то преподаватели или студенты. К студентам относился заинтересованно, мы это чувствовали и на зачетах и экзаменах, и в учебные будни, когда он просто заходил в аудиторию. Мог спросить какое-нибудь латинское изречение, которые во множестве были развешаны на стенах кафедральных помещений и коридоров и даже вне их. И при этом не скрывал свое удовлетворение, если слышал четкий и правильный ответ! Экзамен по языку я сдавал ему. Успешно!
       Мы видели, что в институте к нему с особенным уважением относились практически все сотрудники, не говоря уже о кафедральных, которые, кажется, его обожали. И в то же время нельзя было не заметить его одинокости.
Он занимался и общественной работой, как тогда было принято, был главным редактором институтской газеты «Ad Astra». И занимался серьезно, с полной отдачей. Газета вывешивалась в вестибюле на первом этаже, недалеко от столовой, состояла из нескольких ватманских листов, с обилием материалов, иллюстрируемых как рисунками, так и фотографиями. Конечно, была и передовица, призывающая «к звездам», было немножко и о «терниях». И всегда была колонка, посвященная кому-то из преподавательского состава. Мне она особенно нравилась. Запомнились персональные колонки заведующей кафедрой нормальной физиологии Елизаветы Васильевны Гуровой, заведующей кафедрой госпитальной терапии, участника войны, подполковника медслужбы, доцента Баландиной. Эта информация позволяла дополнять формирующиеся в текучке учебных будней образы преподавателей дополнительными ценными деталями, что пригождается мне и сейчас.
       Дверь небольшого кабинета заведующего почти всегда была открыта. Иногда мы видели кого-нибудь на маленьком диванчике, напротив письменного стола. Они беседовали. Чаще почему-то к нему заходила заведующая кафедрой физкультуры. Ее красивую фамилию забыл напрочь, запомнил только имя – Маргарита, без отчества.
Все же чаще всего Натан Максимович был один, и если не читал или не писал, то мы видели его склоненным над подоконником или столиком, густо уставленными горшочками с кактусами. Каких только цветов там не было! 
       Он переставлял их, рыхлил землю, поливал. И при этом, нам казалось, разговаривал с ними. Сейчас я уверен, что это так и было. Ему не хватало собеседников, он не удовлетворялся тем объемом общения с людьми, которое было возможно, и которое, скорее всего, он не старался расширять.
       Умер Лемпель скоропостижно. Сказали, инсульт. Общеупотребимое «инсульт» (insultus – на латинском) на кафедре всегда дополнялось древнегреческим термином – «апоплексия». Было учителю всего пятьдесят лет. Для прощания гроб выставили в вестибюле, в котором летом обычно размещалась приемная комиссия, где сдавал в свое время документы для поступления и я. Было много людей. У гроба стояли близкие – несколько незнакомых женщин, в трауре. Помню, узнал одну – Машу Шапиро, четверокурсницу на ту пору. Значит, я был на третьем. Следовательно, шел 1970-й или 71-й год. Тихо звучала музыка.
       В сознании сами собой всплыли слова «Per aspera ad astra» - «Через тернии к звездам». Считается, что их изрек Сенека…