09 01. Парадокс времени

Панджшер, 1984 год пр-к Рушелюк и ст.л-т Рязанов на фоне вида с Пятнадцатого поста на Руху.



       В программе советского обязательного общего образования, понятие «время» формулировалось как основная (наряду с пространством) форма существования материи, существующая объективно и неразрывно связанная с движущейся материей. В Международной системе единиц (СИ) время измеряется в секундах. До 1956 года секунда определялось как 1/86400 доля средних солнечных суток. Однако она не была достаточно стабильной из-за неравномерности вращения планеты Земля. В ходе боевой операции в районе ущелья Пьявушт я полностью согласился с тезисом о нестабильности секунды. Более того, я даже посчитал данный факт слабо высказанным. Многие люди, хлебнувшие, как говорится, фунт лиха, отмечали полное безобразие в нелинейном поведении секунды в частности и времени вообще. В зависимости от условий существования, человечек воспринимает ход времени неодинаково. В некоторых ситуациях оно тянется, как нудная, бесконечная резиновая субстанция, а иногда несколько часов или даже дней пролетают, как пуля у виска. Данный парадокс отметил Первый Командир нашего полка, Сумана Петра Романовича после событий в ущелье Хазара:
 - «Всю ночь с 30 апреля 1984 года на 1 мая, мы выносили раненых с поля боя в ущелье Хазара. Уже стало светать, разведчики раненых вынесли и ушли, а их-то было всего шесть человек, разведчиков. Тут я понял, что остался один. Не знаю почему, но время течет неодинаково, неравномерно. Иногда секунда кажется, как целая вечность, а в другой раз несколько часов улетает за одну секунду. Это только Небеса знают почему так происходит».
       Сообразно «военному парадоксу времени», на четырёхтысячнике для солдат Седьмой роты каждая секунда длилась как вечность. Время прекращало своё движение в студёные длинные осенние ночи, и я затрудняюсь сказать, сколько суток мы проторчали на стылом, ветреном бугре. Ночи, неотличимые одна от другой, тянулись безобразной нудной пыткой, как сказал кто-то из умных: - «Ничто не выглядит так одинаково, как нечто похожее на то же самое». Следить за календарём в дубаке, пыли и горной грязи, хотелось меньше всего. После того, как наша рота забралась на этот бугор и заняла позиции, тела бойцов довольно быстро остыли. На подъёме солдаты вкалывали, потели и хрипели от натуги. Во время обустройства позиций ворочали камни, кряхтели, обливались пОтом. По завершении активной физической работы люди повалились прямо на голый горный грунт. А куда там ещё можно было повалиться? Там нет ничего, кроме косогора, камней и разреженного воздуха.
       Мы прекрасно понимали - за трое суток операция в ущелье не завершиться, а сухих пайков нам выдали как раз на этот срок. Дополнительного питания на четырёхтысячник никто не доставит, поэтому солдаты начали экономить съестные припасы с самого первого вечера. С незапамятных времён эмпирическим путём было установлено противоречие между урезанным пайком и сытой довольной мордой, поэтому каждый из нас твёрдо рассчитывал перейти в пониженную весовую категорию по завершении боевой операции.
       В добавок к холоду и голоду, на горе нас донимало отсутствие воды. Раньше, в силу молодости и некультурности, я напрямую связывал жажду с жарой. На четырёхтысячнике, к своему глубокому разочарованию, я выяснил прискорбную истину - холод и жажда вовсе не исключают друг друга. На пыльном, продуваемом горными ветрами бугре, при самом невероятном холоде, я подыхал без воды. Жажда, зараза такая, умудрилась объединить свои мерзкие усилия с дубаком и навалилась, как говорится, всем своим весом, всем своим салом. У каждого из нас ощущения слились в единое состояние тоски и мрака. Мрак вытеснил из головы все прочие чувства совместно с желанием рассматривать календарь.
Люди на хребте были едва живы, они пытались прятаться от холода за естественными укрытиями, однако, голая холодная горная порода и ледяной пронизывающий ветер высасывали из солдатских тел тепло. Бойцы прятались в скалах, лежали в полуживом состоянии, кутались в брезентовые плащ-палатки. Лишь наблюдатели просматривали вверенные им сектора обстрела. Все остальные болтались между сном и явью в течении нескольких бесконечных дней, не поддавшихся цифровому исчислению.
       Какие результаты наш полк наоперировал за эти дни, я не понял. В то время должность моя была невысока и незначительна, поэтому докладывать мне обстановку командование не считало необходимым. Чем оно руководствовалось, я не понимаю. Пыталось соблюдать секретность? Ну дык после операции могли бы провести политзанятие и пояснить какого рожна я торчал на том хребте, зачем голодал-холодал, для чего таскал на гору вещмешок с железом. Без этих политзанятий и разъяснений я местами начинал сомневаться в грамотности моего командования, у меня начинали возникать в голове мысли о том, что для них я просто серая вошь, на которую можно наложить большую кучу с высокой начальнической колокольни. Командиры высоких рангов загнали нас в горы примерно, как душманы загоняют вьючных животных - знай, пинай осла, вези на нём боеприпасы и не церемонься насчёт содержимого его головы.
       Утром какого-то очередного дня нам сообщили по радиосвязи о завершении операции в ущелье Пьявушт. Седьмая рота поднялась с позиций, бойцы быстро упаковали военное имущество, Рогачев подал команду начать спуск с четырёхтысячника на хребет, затем на Пятнадцатый пост.
       Седьмая рота выстроилась в колонну по одному и пошагала вниз. Тропа зигзагами уходила вниз по серому склону, посыпанному мелкими серыми камешками, с неё, с высоты птичьего полёта, открывался вид на пейзаж неимоверной красоты.
       Спуск с хребта в районе ущелья Пьявушт был крутой, тропа петляла между камней, как наскипедаренный уж петляет между кочками. Периодически мне под башмаки попадала мелкая и немелкая щебёнка. Буквально пальцами ног я ощущал, как камешки вот-вот провернуться под подошвой, и полечу я с горы на своей личной попе, как бобслеист на салазках. Мне одновременно было и страшно, и радостно, и дух перехватывало от высоты и красоты пейзажа. Все эти эмоции переполняли меня одновременно.
       Рота неслась вниз, я почти бежал с горы. Спускаться всегда тяжелее, чем подниматься, человеческие мышцы природой рассчитаны на работу по преодолению, а не на работу на уступку, поэтому сдерживать вес тела и вес вещмешка труднее, чем поднимать его. Мне было очень тяжело, ежеминутно закладывало уши от перепада давления, очко сжималось от страха и от восторга одновременно, я тяжело дышал и думал - скорость спуска завсегда выше скорости подъёма, значит пытка на спуске не должна затянуться на долго. Но как оценить долго или недолго, ежели секунда с 1956 года ведёт себя нестабильно?
       На четырёхтысячник мы поднимались два световых дня, если спускаться будем в два раза быстрей, то пытка на этой вертлявой тропе растянется на целый день.
Дипломированные специалисты от спорта предложили в одной из методик использовать для оценки тяжести физической нагрузки частоту пульса спортсмена, частоту дыхания и продолжительность времени действия нагрузки. Пульс измерять на бегу я даже не пытался. Мог лишь примерно оценить частоту дыхания, по моим ощущениям она составляла порядка шестидесяти вдохов в минуту. Целый световой день бежать вниз с вещмешком на плечах и с запредельной частотой дыхания - это бесконечно долго. Столько я не выдержу.
       На моё счастье, во время спуска с горы, дышать становилось легче и легче с каждым десятком неодинаковых секунд. Мы спускались, воздух становился более плотным, понемногу я оживал, петлял по тропе вниз, продувал носоглотку и на каком-то этапе даже обрёл способность любовался пейзажами.
       Вниз, в Руху, мы спустились с четырёхтысячника за несколько часов ускоренного марша. В расположение роты прибыли почти живыми-здоровыми, но очень грязными и голодными. Первым делом я взялся ухаживать за доверенной мне радиостанцией, отнес аккумуляторы во Взвод Связи, сдал их на подзарядку. Затем запихнул вещмешок под нары и побежал на речку Гуват скорей-скорей воды-воды-воды! Отпиться, отсосаться, наглотаться, плюхать во рту живительную влагу, лить себе на чумазую рожу, лить на коротко подстриженную башку, за шиворот налить, в пищевод пальцем её проталкивать, когда самотёком перестанет туда заливаться. Можно было бы ещё и ректальным способом затолкать, но тот клапан расположен за спиной, его плохо видно.
       До нестандартных способов потребления жидкостей я не добрался, просто и бесхитростно выпил несколько котелков кристально чистой, ледяной воды из речки Гуват, затем развалился на берегу, как пан, поставил рядом с собой пулемёт на сошке, положил три наполненных полуторалитровых фляги, запихнул в рот кусок сахара-рафинада и цедил через него воду из четвёртой фляги, лежал на тёплом огромном базальтовом камне, выкативши булькающее пузо и думал: - «Я - богач! Я сказочно богат! У меня СТОЛЬКО ВОДЫ!»
       В этот момент парадокс времени снова показал свою жестокость совместно с несправедливостью и выкинул очередной отвратительный фортель. За что он нас так не любит? Почему всё хорошее и приятное заканчивается необоснованно быстро? Пусть бы с такой скоростью проскакивали бесконечно длинные студёные ночи в ледяных горах… но так никогда не случалось. Всё было с точностью до наоборот - возле сладко журчащей прозрачной речки Гуват, время промелькнуло, как мимолётное видение у виска, провалилась как будто в пропасть, исчезло, растаяло как дым, вместо того, чтобы растянуть удовольствие от водных процедур и длиться бесконечно … в общем, нам дали команду на построение. «Мать-мать-перемать!» - грустно подумал я, поднялся, закинул за спину пулемёт на ремень, стволом вниз, и понёс булькающее пузо на площадку для построений, под корявые ветки огромных тутовников. Гадский парадокс времени в очередной раз обломал весь кайф от общения с природой. Ненавижу его.