Горячие игры холодных сердец. Глава 67

                Глава шестьдесят седьмая

   «Жду, Карлос, а рецензию Вы так и не повторили. Жаль. Классно было написано!» – читал он пришедшее ночью от Эвы Шервуд сообщение. Борясь с отвращением и ненавистью, он всё же заставил себя написать ответ: «Рецензию-то я тогда повторил. Да вот отправить не удалось. Красным шрифтом было написано: «Рецензию на данное произведение невозможно отправить». Что-то примерно так. Ну, я и подумал, наверное, вы отключили доступ к себе. Верка меня заблокировала, Салбина тоже, Маша сменила фамилию и больше не появляется. Теперь, думаю, вы игнорите. Ну, девочки, бойкот мне объявили, значит».
   Проснулся Данилов на рассвете. Тёмное небо снова обещало пасмурный день. Какое-то время он лежал, вспоминая приснившийся ночью сон. Если бы не голова русалки – его можно было назвать даже приятным – он снова видел Веру – что никогда не случалось с ними наяву. Потом он встал, принял душ, надел свежую рубашку, джинсы и, прихватив сигареты – подошёл к окну. Проснувшийся город вновь зажил своей повседневной жизнью; по шоссе сновали машины, рабочие в ярких комбинезонах продолжали разгребать снежные завалы, куда-то спешили люди, далеко за шоссе, где раскинулся ряд жилых домов – в некоторых окнах ещё горел свет. Чуть дальше – по небу плыла угрожающих видов чёрная туча – это был дым, валивший из труб городской котельной – подававшей тепло в дома. Где-то там, в этом городе была Вера – подумал Данилов и, отойдя от окна, вернулся к столу, потушил окурок, промочил горло и включил ноутбук.
   Прочитав сообщение Эвы Шервуд, и отправив ответ – пришедший к ней в 11:36 – он продолжил «гулять» по страницам портала. То, что он написал Лесной Даме, будто Вера заблокировала его – было его очередной ложью – надо было дать ей понять, что они не общаются. О том, что Салбина убита он решил не упоминать, дабы не навлечь на себя подозрение – неизвестно на что была способна эта женщина, а лишние неприятности ему ни к чему. А вот Мария Майнер действительно сменила инициалы – приписав к своей фамилии ещё одну – Джотто. Получалось: Мария Майнер-Джотто. Он специально вышел на её страницу, чтобы посмотреть, не написала ли ей Вера рецензию. Не обнаружив такой, он снова вернулся на свою.
   Спустя полчаса, он оделся и вышел из номера, как и в прошлый раз, не забыв запереть его на ключ. Позавтракать – вернее, теперь уже пообедать – он решил в кафе, куда сейчас и направился. Устроившись за столиком возле окна, он заказал суп из индейки, жаркое из говядины, овощной салат, кофе и бутылочку каберне; официантка еще не успела расставить перед ним тарелки, как он  уже набросился на еду, не замечая никого и ничего вокруг себя. Его даже не отвлекали трое пожилых мужчин, сидевших чуть поодаль от него и громко разговаривавших. Блюда эти пришли ему в голову не случайно. Не так давно переписываясь с ним в личке, Вера, на его вопрос: «что сегодня подают на обед в её поместье» – и перечислила эти блюда, добавив к ним ещё дюжину, но, так как ел он не много, поэтому боялся, что не осилит такое количество яств. Отправляя в рот мягкие кусочки баранины, запивая их каберне де Шато – он опять думал о ней. «Смотри Вера, теперь я ем то, что ешь ты», – хотелось ему прокричать – громко, чтобы это услышали все, и, те старички за столиком – перебивавшие друг друга в каком-то неведомом ему споре. Но он сдержался. Безумие – стало слишком часто его посещать.
   – Так, ему ничего не оставалось, как взять бритву и перерезать ей горло, – вскоре услышал Данилов слова одного из споривших, которые заставили его прервать трапезу и прислушаться.
   – Неужели бритвой? – засомневался второй.
   – Именно бритвой, а чем же ещё? – подтвердил первый.
   – Ну, а дальше? – вступил в разговор третий.
   – Она оказалась настолько живучей, – продолжал первый старичок, – что даже бритва не помогла! Один выход: бросить в воду, и пусчай себе плавает.
   Любопытство заставило Данилова отложить вилку и подойти к их столику.
   – Простите господа, я невольно услышал ваш разговор, – говорил он, встав возле столика. Три пары глаз впились в него как репейники. Не обращая внимания на их оценивающие взгляды, он продолжал: – Вы говорили, кому-то перерезали горло… бритвой…
   – Точно. Об этом мы и говорим, – оживился старичок, который рассказывал то, что так заинтересовало Данилова. – А что молодого человека интересует? – эти слова старик произнёс с дружеской улыбкой; двое других – молчали, продолжая разглядывать его.
   – Она утонула? Её бросили в канал, и она утонула, – отчеканил Данилов с волнением в голосе. 
   Кафе пронзил громкий продолжительный смех. Данилов опешил; он стоял с растерянным видом, не понимая, чего смешного нашли его оппоненты в таких, казалось бы, серьёзных словах – ведь речь шла об убийстве.
   – Утонула? – произнёс старичок, отсмеявшись и, превозмогая кашель, добавил: – Это рыбёха-то? – и его снова пронзил смех, к которому теперь прибавился и кашель.
   – Рыбёха? – изрёк Данилов, и до него наконец дошло: – Так вы говорите о рыбе?
   Старички отсмеявшись, успокоились. Первый, сквозь кашель говорил:
   – Конечно о рыбе, а о чём же ещё? Рассказываю, какой удивительный случай произошёл с приятелем моим на рыбалке, – последнее слово он подчеркнул особо, чтобы Данилову было ясно, о чём идёт речь.
   – На рыбалке, – повторил он и, как бы опомнившись, прибавил: – Но постойте, какая рыбалка? Сейчас же зима.
   Старички снова рассмеялись, а больше всех тот, что говорил с Даниловым.
   – Видно, молодой человек не рыбак, – догадался старичок.
   – Вообще-то – нет, – признался Данилов, смущённо, словно извиняясь, что он не рыбак.
   – А потому, не знает, – продолжал старик, – что бывает не только летняя, но и зимняя рыбалка. Летом мы ловим в реке, а зимой, – старик подмигнул приятелям, – в проруби.
   Помещение снова оглушил смех сопровождаемый кашлем.
   – А, ну да, точно, – промямлил Данилов и, попрощавшись с троицей, медленно отошёл. Этот конфуз так смутил его, что он тут же решил покинуть кафе, ощущая спиной недоумённые взгляды; а то, что они смотрели ему вслед, он понял по той тишине, которая наступила за столиком.
   Уже будучи на улице, он в который раз засомневался в смерти Салбиной, ему только было непонятно –  для чего надо было выдумывать её гибель. И кому? Махнув рукой, как бы отгоняя от себя эти мысли, он прикурил сигарету и двинулся в центр города, не без восторга восхищаясь его чистотой, покоем и доброжелательностью жителей – на их лицах сияли довольные улыбки, будто бы они только что выиграли в лотерею крупную сумму. Впрочем, он мог их понять, город действительно отличался от остальных; попадавшиеся чуть ли не на каждом шагу магазины, торговые центры – в буквальном смысле ломились от товаров, причём в отличие от других городов, здесь они были качественными и не дорогими; обслуживали легко и быстро. Помимо магазинов, здесь было немало мест, где можно было культурно отдохнуть: библиотека (там постоянно устраивались выставки), картинная галерея (которую Данилов посетил на второй день пребывания в этом городе), несколько кинотеатров; был так же и театр, куда можно было отправиться посмотреть спектакль, поставленный по пьесе какого-нибудь известного в прошлом драматурга. Так же здесь была и своя церковь – её золотые купола вздымались в самые небеса. Невольно вспоминались слова песни: «Купола в России кроют чистым золотом, чтобы чаще Господь замечал…»
   Так он и гулял по городу в течение ещё двух с половиной часов, пока ему не попался на глаза афишный стенд приглашающий посетить «синематограф». Просмотрев афиши, он выбрал фильм «Моя прекрасная свадьба». До шестнадцатичасового сеанса – когда демонстрировался фильм – было ещё чуть меньше получаса, поэтому до кинотеатра Данилов шёл не спеша, к тому же, он был неподалёку. Город хоть и казался большим, но всё здесь было рядом – ещё одна особенность города, которую также отметил Данилов.
   Купив в кассе билет, а в буфете – бутылочку колы и пакет попкорна – он направился в зал, где расположившись на последнем ряду, так, словно находился в зале один – принялся ожидать начало сеанса. Когда свет медленно потух, он погрузился в волшебный мир Лас-Вегаса с его казино, блеском неоновым реклам, пляжами и красивыми девушками. Жуя попкорн, запивая его колой, он думал: как было бы чудесно провести с Верой недельку-другую на таком вот пляже, который он лицезрел в темноте просторного зала. Но Вера была для него непостижима. Часто он ловил себя на мысли: а может, такой женщины и вовсе нет, а всё это – чья-то глупая шутка, розыгрыш. Но кому понадобилось морочить ему голову, и для чего.
   После кино он снова направился в кафе (на этот раз не то, что посещал днём), где заказал не менее роскошный ужин, не забыв приправить его бокальчиком вина и прихватить бутылочку с собой. В половине седьмого, Данилов покинул кафе и не торопясь побрёл вдоль шоссе. Как красив в этот час был вечерний город: золотистые фонари, залитые светом витрины магазинов, неоновые вывески, повсюду сверкающие рекламы – зелёные, жёлтые – всё так привлекательно, заманчиво, сладострастно. Бушевавшие в голове мысли – утихли, алкоголь помог расслабиться, а сытный ужин и прогулка на свежем воздухе – взбодрили и придали сил. Воспоминание о недавнем разговоре со старичками в кафе – невольно вызвало улыбку, и он снова испытал смущение – с этим, он и вернулся в отель.
   Войдя в номер, он включил свет, сразу же заметив, как помещение снова преобразилось; в камине опять полыхали свежие поленья. Чья-то заботливая рука навела порядок и на столе: все вещи были аккуратно разложены, ноутбук стоял с левого краю, а телефон – с правого – точно две станции, отдалявшиеся друг от друга сотнями километров – как он и Вера – их сближают лишь отправляемые друг другу сообщения, рецензии и телефонные разговоры. Дальше – предел, установленный то ли ею, то ли теми, кто руководил её действиями, временем, жизнью. Подойдя к окну, Данилов вытащил из пакета купленные в кафе бутылки и кое-какую закуску – разложил всё это на подоконнике, потом сбросил куртку, разделся и прошёл в душ. Когда спустя двадцать минут он вышел из ванной с наброшенным на голое тело халатом часы показывали 19:38 – он специально бросил взгляд на каминную полку, тогда и заметил новый снимок, вставленный в рамку. Словно его кольнули в бок острой иглой, он бросился к камину. Снимок был сделан на берегу моря. С него смотрела девушка с раскосыми глазами и грустным взглядом, подчёркивавшим мягкие черты лица; чувственные губы, ровный, чуть вздёрнутый нос, округлый подбородок, острые скулы, длинная шея и каштановые волосы; лежавшая мягкой волной прядь закрывала правое ухо, вторая была заложена за спину. На груди развевался тонкий прозрачный платок отброшенный ветром за голову – что придавало снимку, сделанному в восточном стиле – ещё больший колорит, выделяя таинственный, словно бросающий вызов взгляд девушки. Данилов долго всматривался в снимок, пытаясь сравнить эти черты с другими фотографиями, появлявшимися рамке, но, как ни старался, не мог с уверенностью сказать, что это была одна и та же девушка. Продолжая вертеть снимок в руках, он подошёл к окну, взял бутылку и вернулся к столу. Поставив рамку на стол, он сел в кресло, открыл бутылку, наполнил бокал, и, делая маленькие глотки, продолжал всматриваться в миловидное личико восточной красавицы. Отставив пустой бокал, он закурил сигарету, придвинул ноутбук, включил его и, откинувшись на спинку кресла, какое-то время пребывал в этом положении. Уют и тишина снова возвратили ему спокойствие. Он чувствовал себя словно затерявшийся в пустыне путник, который наконец-то нашёл пристанище в расслабляющей тиши оазиса, где палящее солнце сокрыто под влажными деревьями – и это вовсе не мираж, а реальность, посланная ему как дар небес, как прохладный ветер, ласкающий его опалённую кожу.
   Под потолком расплывался и мутно таял дым, он почувствовал нестерпимую резь в глазах и закрыл их. Свесив руку державшую сигарету до самого пола, он несколько раз шёпотом произнёс её имя и вдруг почувствовал, что дальше так невозможно, он или сойдёт с ума, или совершит что-то ужасное. Что-то, из-за чего потом будет очень стыдно. Он принялся вспоминать, но вспоминалось почему-то самое приятное, всё, что было связано с ней; вспоминалось её тело, и ему показалось это непристойным, и он стал копаться глубже и глубже, уходя в те пласты, где всё было лишь памятью, и больше ничем. Но это была удивительная картина, прошедшая с ним по всей жизни, а он даже не знал, откуда она и кто с ним в ту пору был рядом; он чувствовал себя так, словно потерял память, и вот теперь она постепенно возвращалась к нему. Шум, раздавшийся за окном, отвлёк его, и он словно очнулся ото сна. Докурив сигарету, он вышел на страницу портала, в первую очередь, открыв страницу Веры. Отправленная ею в 19:36 рецензия некоему Юрию Спицыну заставила его вздрогнуть. «Приветствую, дорогой Юрий, – читал он, испытывая страшную ревность. – С днём Влюблённых, Вас. Хороший праздник, хоть не наш. И повод есть отпраздновать его, хоть каждый день ему осанну пой. Любовь, как пламя, как пожар, как огненные отблески Стожар, что рядом, близко до Земли. Тернисты те дороги до Любви. И терпок вкус её и сладок. Береги тот свет, что льётся от неё, и не взыщи, коль не сберёг её, уж лучше промолчи... Ох, какое стихо получилось. Смеюсь. С теплом души». Прочитав эти строки – предназначенные другому, помимо ревности он чувствовал как опалившая его нутро злоба, словно раковые метастазы охватывает сознание и, ещё мгновение, и оно разорвётся на миллиарды холодных частиц. Она не написала ему, но написала другому… Хотя было видно невооружённым глазом для кого предназначались эти строки… Она вернулась на портал, чтобы опять мучить его… Она продолжает держать его в своих холодных сетях, не давая возможности вырваться из них… Она – та, чья фотография сейчас стоит в рамке перед его глазами… Она, которая захватила всё его существо, бросив его на растерзание кучке стервятников. И, будто чувствуя  э т о,  он открыл свою страницу, где его давно дожидалась рецензия на его новеллу «Любовь и другие чудеса» – написанную два года назад. «Карлос, добрый вечер!!! – писала Лилия Данакова. – Прочитала Вашу новеллу, пытаюсь осмыслить и понять. Что же это было? Поскольку в реальной жизни таких ситуаций быть не может. Ну, разве, когда человек фантазирует. Есть другой вариант: всё это девушке приснилось. Только погружаясь в сон, мы можем видеть необычное, размышлять и оценивать свои поступки». Рецензия пришла в 18:03. Он посмотрел на часы – было 20:00. Словно желая отомстить Вере, он принялся выстукивать ответ, который отправил спустя шесть минут. «Приветствую Вас, Лилия! Спасибо, что прочитали эту необычную новеллу, написанную в жанре любовно-фантастического гротеска. Что это было? Это буйная фантазия Автора. Девушка поссорилась с парнем, приехала на вокзал, где случившееся было, как бы её видением. Это «видение» помогло ей разобраться в себе и вернуться к нему. О, Любовь, как Ты Чудесна! Прекрасна! Невероятна! Таинственна! Неповторима! Любите, и будьте Любимой, Лилия! Спасибо! До свидания!» Он хотел приписать: «С теплом души, обнимаю сердечком» – как писала своим рецензентам Вера, но решил не делать этого, чтобы не давать этой таинственной Лилии пустых надежд; он был уверен, что она, как и Эва Шервуд – не спроста появилась на его странице с рецензией. Отправив ответ, он заметил, как личка загорелась новым сообщением. «Вера» – было первой его мыслью, когда он открыл сообщение. Но он ошибся – писала Эва Шервуд – ответ на его утреннее сообщение. «Карлос! Как Вы такое могли обо мне подумать? Даже обидно. Это не мой стиль. Я всегда предпочитаю разговаривать прямо, и открыто. А рецензию не получилось отправить, скорее всего, потому, что примерно один и тот же текст получился. Здесь система похожие тексты не пропускает. Я Вас не собираюсь блокировать! Почему я должна это делать? Вы хороший человек и талантливый писатель! Мне с Вами интересно общаться и читать Ваши произведения! Правда, последнее мне не очень понравилось. Поэтому не написала рецензию. Я говорила и говорю: Я на Вашей стороне!» Терять её из виду ему не хотелось – он ещё не до конца расквитался с ней, а потому спустя десять минут к ней в личку пришёл его ответ: «Эва, добрый вечер. Насчёт рецензии – попробую ещё раз вечером. А почему вам не понравилась «Расплата за любовь»? Я думал – это мой Шедевр. И стиль сменил, и тема историческая. Спасибо, что читаете меня». Ответила она только спустя час, который он провёл в бессмысленном ожидании, пытаясь сочинять для Веры новое стихотворение.
   «В том произведении такая негативная энергия, – писала Лесная Дама. – По всем формальным параметрам всё хорошо написано, но не хватает там человека. Души. Как будто писал зомби или робот. Простите за такие, возможно, горькие для Вас слова. Но я с Вами откровенна. Скоро придёте в нормальное эмоциональное состояние, и всё изменится в лучшую сторону! Мне очень нравится творчество Омара Хайама. Вот одно его высказывание, которое мне близко: «Чем ярче горят мосты за спиной, тем светлее дорога впереди». Помните об этом! Всё у Вас будет хорошо!»
   – Сейчас я тебе покажу негативную энергию, – вслух произнёс он и, осушив бокал, переписал текст рецензии, переставив некоторые слова и добавив несколько новых предложений, но даже и с таким набором рецензия не пошла, что снова дало ему понять: это знак! Какие-то тёмные силы охраняют эту подлую особу, не давая попасть в руки его мстительной любимке. «Рецензия так и не идёт, – писал он, – хоть и текст сменил. Это всё происки Веры». И снова она ответила не сразу, а только спустя двадцать пять минут: «Не думаю, что её происки! Это потому, что Вы уже один раз написали рецензию на это произведение. Вы её потом удалили, но система об этом не знает. Всё просто. На другие же Вы можете писать? Значит, это элементарные технические ограничения». Было 22:14, когда он прочитал эти строки. Мысли растерянно заметались – он больше не находил слов, и решил прекратить переписку, полностью посвятив себя Вере: сначала пробуя сочинить для неё стихи, потом «гуляя» по её странице – теперь она была на портале, а затем – схватив со стола фотографию, он «полетел в сон с мыслями о ней».
   Проснулся Данилов как обычно не раньше десяти часов; после привычных для себя и читателя процедур, он снова завис на странице литературного портала. Не найдя ничего нового (Вера так и не выходила на связь) он продолжил работу над начатым накануне стихотворением, а после обеда приступил к новой новелле, уже заранее дав ей название: «Визит». Новелла была четвёртой из цикла «Похождений графа Д.» Начиналась она с приезда графа Д. в поместье к некоей графине К. – молодой женщине со вздорным характером, которая недавно развелась с мужем и теперь снова была свободна и независима – к чему так стремилась её мятежная душа. Итак, пропустив пару рюмочек (камердинер графа разложил провизию на складном столике прямо на площадке) граф довольный и слегка под хмельком, двинулся к дому графини. На пороге его встретил слуга графини – немец по имени Ханс. Затем появилась и сама хозяйка, встретившая гостя холодно, и на все его шутки и заигрывания отвечала с презренным равнодушием, а потом и вовсе приказала слуге выпроводить его вон, что тот и сделал: схватив графа за шиворот, он в прямом смысле выбросил его за дверь. Разгневанный граф не отступил: приказав камердинеру «подать пистолеты», он схватил один и, вбежав в дом – сначала «обезвредил» немца, а затем пошёл «искать» графиню в её спальне. Та уже дожидалась его стоя возле окна… с пистолетом в руках. Улучив момент, граф Д. обезоруживает её, бросает на кровать (она падает лицом вниз) и как разъярённый зверь бросается на неё, всем телом придавив к кровати. Чувствуя под собой упругие контуры молодой графини, с графом случается небольшой конфуз – он кончает. Затем слышит голос своего камердинера – тот стоит под окном и зовёт его. Когда граф Д. подходит к окну, взволнованный слуга сообщает ему что «ея сиятельство баронесса С. требует чтобы он немедля приехал в её поместье». Под уничтожающий взгляд графини, граф покидает спальню.
   Он писал и писал, писал несколько часов, пока не заметил, что освящение стало хуже и день кончается. Был пятый час вечера, когда он наконец оторвал от ноутбука уставшие глаза с удовлетворением отметив, что исписал почти четыре страницы. Дамочки молчали и он, выкурив сигарету, пошёл вниз чего-нибудь перекусить. После ужина Данилов снова решил побродить по городу – надо было проветриться и отдохнуть. Он ходил, выбирая по возможности безлюдные места, и не заметил, как город накрыл вечерний мрак, а часы показывали половину десятого, и тогда, никем не узнанный, он вернулся в отель.
   Этим вечером Вера снова написала рецензию Марии Майнер-Джотто: «Добрый вечер, Маша. Ваши стихи – элитны, классически точны, выверены, изобилуют историческими событиями и как выстрел из ТТ – ложатся в самое сердце. Камилла Клодель – Огюст Роден. Дуэль на всю жизнь, любовь и ненависть, соперничество и поражение. Все считали её ученицей Родена, способной только на копирайтерство. А она хотела быть признанной, как скульптор, но, так и осталась в тени его величия, и вошла в историю как его любовница и модель. Страшно зависеть от мужчины именно в искусстве. Сравнения всегда не в пользу женщин, её удел – быть домашней хозяйкой и не мешать гению. Лишь единицы смогли удержать первенство: Гала, Лиля Брик. Они на слуху до сих пор. Такой вот отголосок на Ваше Предсказание... С восхищением, В.»
   «А мне ты так и не написала», – подумал Данилов с грустью, которая нарастала в нём как снежный ком, когда он читал другие рецензии, что она послала за день своим фаворитам. Среди них был и генерал Топоров. Он снова вспомнил его жену. Ему хотелось узнать: нашлась ли она, но что-то остановило его и он похоронил эту мысль, утопив в очередном бокале с горькой отравой, которую пил, как апельсиновый сок, нисколько не хмелея. В 23:30 Лилия Данакова отправила ему вторичный ответ на написанную накануне рецензию: «Карлос, спасибо за такой развёрнутый ответ!!! Значит, я правильно поняла Вашу задумку и идею. Реальность тонкой нитью переплетается с фантазией автора. Только мне захотелось убедиться, что не ошиблась. Пожелаю Вам удачи и творческого полёта». После прочтения этих коротких, но написанных с чувством, строк, в голову снова закралась та тревожившая его в отношении этой особы мысль, которая противоречила другой, не менее тревожной, и надо было так же, как до этого с Эвой Шервуд – проверить свои догадки – и он написал: «Лилия, да, Вы правильно поняли, именно так: реальность переплелась с фантазией, а фантазия на мгновение стала реальностью. Я выдумал то, что на самом деле невозможно. Если Она уходит, то уходит навсегда. Редко когда Она возвращается; они пытаются, забыв старые обиды, начать всё сначала... и у них получается.  Там вроде у меня «мужчина в кожаных штанах, шляпе и плаще». В её видении, это был как бы её парень, с которым она поругалась и собралась уехать в Италию. Видение помогло ей понять: если Она не помириться с ним, то Мир перестанет существовать. Всё застыло и остановилось. Она сидела в кресле зала ожидания и ей это всё представилось. Потом она «очнулась» с одной единственной мыслью – вернуться к нему. Так, Она спасла Мир. Вот такая галиматья. Но зато романтическая». Это было последнее сообщение, которое он написал в этот день. Фотография в рамке так и стояла перед ним на столе; когда экран ноутбука потух, он взял рамку, вернул её на каминную полку и, вглядевшись ещё раз в этот образ, подошёл к кровати и опустил на неё своё уставшее за день тело.
   Проснулся он бодрым и хорошо отдохнувшим. Была суббота 17 февраля. За окном завывал ветер, снова подморозило. Выходить в такую погоду не хотелось. Умыться, выпить чашечку кофе, съесть лёгкий завтрак, а после – утонув в мягком кресле – прихлёбывать клюквенный морс (зимой он очень полезен) и переписываться с ней – вот, как бы он хотел провести этот день.
   И словно кто-то там, в далёких небесах услышал его и исполнил желание, которым он горел изнутри; после завтрака вернувшись в номер, он увидел пришедшее в личку новое сообщение. Когда он открыл его, сердце забилось так, что готово было вырваться из груди – писала Вера. Она написала одно короткое слово: «Муррррррро». Оно было отправлено утром в 10:45. Данилов посмотрел на часы – было 11:07. Перечитывая это загадочное слово снова и снова, он пытался угадать, что оно означало: насмешка ли с её стороны, издевательство, или… намёк на то, что она хочет вернуться к нему. Если бы знать это наверняка, он, конечно, незамедлительно ответил бы ей. Но он не знал этого, а поддаваться на её очередную провокацию не хотелось. Но он не мог, не хотел оставлять сообщение без ответа, он так же не мог придумать подходящих слов, какими смог бы загладить вину перед ней, залечить ту боль, ту рану, что он нанёс ей десять дней назад, которые провёл вдали от неё. И он написал: «Верочка, что ж ты Волчонка своего оставила. У-у-у-у-у. Слышишь, как воет». Перечитав это, ему стало смешно; он надеялся, что и она улыбнётся. Отправив сообщение, он с нетерпением принялся ждать ответ. Вышел на её страницу. Ночью она написала Марии Майнер еще одну рецензию. С замиранием сердца он принялся читать этот длинный текст, выложенный её болью, её отчаянием: «Доброй ночи, Маша. Наверное, и я стала любимой куклой Создателя. Никогда не играла в детстве в дочки-матери. Была увлечена музыкой и книгами. Мне было семь лет, и я уже читала взрослых авторов. Знала поэзию Марины Цветаевой, Анны Ахматовой. Их несчастные судьбы резали меня напополам. Я плакала от безысходности к их судьбе, горела ненавистью к их угнетателям. Детство… детство. И святая наивность, и простота, и знание, что ты не такая, как все, и чувство одиночества и, грусть – непрестанно мешающая мне жить... Наверное, это был первый удар того, кто любил кукол. Потом, в юности, я полюбила одного молодого парня. Я жила тогда в Риме и случайно встретила его на улице. Он стал моим первым – во всём. Мы хотели пожениться и уйти от состоятельных родителей – зажить вольной жизнью – не зависящей от них. Но Создатель, опять забрал моё счастье.  Он погиб в уличной перестрелке, от страданий, я потеряла ребёнка. Это был третий удар от Создателя. Потом я долго отходила от потери любимого – просто лежала и умирала. Моя старшая сестра вытащила меня с того света, и, я, вернулась на этот свет. Это был его четвёртый удар. А потом, пошло и поехало. Наверное, беззащитность пред Богом считается нормой. Каждый должен пасть перед ним на колени и орошать его мёртвую руку горячими слезами. Но, сердце его – камень. На этом и построена власть церкви во все времена. Я обхожу стороной храмы, не исповедуюсь, не причащаюсь. Я плюю на Бога, и пусть меня осуждают за это кощунство. Он жаждет кукол любой ценой, пусть щебечут ему, но я не буду. Я буду молчать, и пусть огненное аутодафе покроет меня с ног до головы. Пусть я сгорю, но не подчиняюсь всяким Сардинам, пусть наполнят собою консервную банку – там им место. Я буду петь только осанну любви – большего мне не надо. Огонь не властен надо мной. Так предначертано мне. Я знаю свою судьбу. Она пойдёт по другому пути. И Создатель не мой попутчик. Спасибо, Маша. Для меня Вы бренд этого портала».
   Больно было это читать, но ещё больнее осознать, что последние строки относились к нему. К нему – предавшим её любовь, посмеявшимся над ней… Он помнил всё, и это было очень и очень неприятно, он словно хотел оправдать себя за своё равнодушие к ней, за свою безжалостную игру в равнодушие, а что может быть хуже? Самая последняя подлость в отношении человека, которого слишком любишь. «Выходит, у тебя зла гораздо больше, чем тебе кажется», – подумал он и снова откинул голову на спинку кресла. Он вцепился руками в подлокотники и замер, измученный своими мыслями и тем, что не мог отвергнуть их. Они как топор палача зависли над ним, ожидая момент, чтобы обрушиться на него и не столько убить, сколько свести с ума. Придя в себя, он снова вернулся на страницу; в личку пришло сообщение, так же, его ждала ещё одна рецензия. Сначала он открыл личку, зная, что это снова Вера. Но нет, он ошибся. «Здравствуйте, Карлос! – писала Эва Шервуд. – Извините, что пишу об этом, но, так уж сложилось, что Ваша судьба, в том числе и творческая, меня волнует. Так вот сейчас Вы опять в опасности. Она почувствовала, что теряет контроль над Вами и хочет это исправить. Она видит, что я Вас поддерживаю, и ей это не нравится. Но сейчас она ничего не сможет сделать, если только Вы не дадите слабину и не повернетесь к ней опять. Будьте осторожны, чего бы только она Вам не говорила: плохое или хорошее. ДержИтесь! Ее цель – испортить Вам жизнь! Сломать Вас и сделать своим рабом. Я буду поддерживать Вас до той поры, пока Вы полностью не окрепнете и не освободитесь от этого кошмара. Держитесь! Я на Вашей стороне! Помните об этом! Не сдавайтесь только, или потеряете всё и себя тоже! Удачи! С теплом, Эва».
   Мысленно послав её подальше, он открыл рецензию, которой оказался ответ всё той же Лесной Дамы, написанный ею на его недавнюю рецензию: «Спасибо, Карлос за эмоциональный и душевный отклик на мою миниатюру! Любовь – это самое прекрасное чувство, какое только может быть в нашей жизни! И это великое счастье, когда она есть! Благодарю Вас за пожелания! И Вам, Карлос, творческого вдохновения и удачи во всём! С теплом и улыбкой, Эва». – «Эва, здравствуйте! Хорошая, однако, у Вас интуиция, – написал он ей в личку. – В 10.45 она мне уже написала –  видимо соскучилась, по мерзавцу. Наверное, после будуна. Она любит «закладывать». А Вы такие страшные слова пишите». – «Я зря написала то, что написала?» – ответила она через двадцать минут. «Да, нет, почему, – отвечал Данилов. – Если, что знаете – говорите. Читали её рецензию Маше Майнер, в которой Верочка жаловалась, что я пользовался ей, доводил до нервного срыва, то любил, то ненавидел, и прочее. А ведь, она не лгала. Так и было. Я буян ещё тот».
   Он не успел додумать мысль в отношении того: как Лесная Дама узнала, что Вера снова вернулась к нему – когда в тишину номера раскатисто ворвался звонок.
   – Привет, завыватель. Как поживаешь? Старая любовь не ржавеет? – сказала Вера, когда он снял трубку.
   – Ты чего войну против меня затеяла опять? К чему это? – говорил Данилов тоном человека, чувствующим свою вину.
   – Мне война не нужна. С чего ты взял? И вообще, мне кажется, что ты женщина, причём, близкая мне. Не верю тебе, – эти слова она произнесла спокойно – с глубоким безразличием – что ему показалось странным.
   – Женщина, или девушка? – пошутил он, чтобы разрядить обстановку. – И что значит «близкая»? Сестра что ли? И почему не веришь? Что же в моих поступках ты нашла женственного? Читала «В омуте любви»? Круто сочинил? – он старался говорить просто, как если бы между ними не лежало тех десяти дней, что они провели вдали друг от друга.
   – Нет, не сестра. К чему ей это? Кто-то отсюда. Или, может, твоя знакомая или жена. Вариантов много, – отвечала она всё так же равнодушно.
   – Лапочка, ну какие знакомые, какие жёны, – произнёс Данилов, чувствуя, как в нём снова закипает раздражение. – Я один. Только ты была у меня!.. Ну, Верушка устроила же ты мне переполох. К чему Марии всё это написала? Наташа чего-то со страницы ушла. Девочки, давайте жить дружно!
   – Верушкой меня только Салбина называла, – призналась Вера и добавила со злобой в голосе: –  Вот ты и прокололся, дорогой мой. Ты с ней снюхался? Или это её страница? Давай, колись. Я твою Наташку размазала по стене, три удара Солнцепёка, и она исчезла с моих радаров навсегда. Так что следи за базаром, дорогая… дорогой. Уж не знаю, как тебя теперь величать. Фальшивый ты… фальшивая для меня насквозь.
   – Верушкой тебя все называют. На кой она мне. Дорогая, я честен с тобой. Всегда. А Салбину, между прочим – убили. Недавно ко мне следак заявился. Но я ему всё честно сказал – как отцу родному: не знаю, кто такая и знать не хочу. Поверил. И ты мне верь. И не баба я. Честно. Был бы бабой, такой рас****яй тебе устроил бы.
   – Нет, не все. Только она, – тем же тоном, ответила Вера. – Постоянно интересовалась, как у меня с тобой. Ставила ультиматум: или ты или – она. С чего ей вдруг так стало это нужно? Ведёт двойную игру, так же, как и ты. Хотя, эта лав стори уже в прошлом, и мне, право слово, безразлично кто её затеял. Я собираюсь на прогулку. Чао, бамбино… – эти слова потонули в длинных гудках – Вера прервала разговор.
   Медленно опуская трубку, Данилов задумался: как спокойно она отнеслась к его словам по поводу убийства русалки – значит, о её смерти она не знает, или делает вид, что не знает. Выходит, теперь они не общаются. Или общаются? Не снимая с лица задумчивого выражения, он повернулся в кресле, так же медленно поднялся и подошёл к камину. Часы показывали 15:11. Щёлкнув пальцами по фотографии, отчего рамка пошатнулась и упала, он сделал шаг к двери и вышел из номера.
   Тени за окном сгущались, день приближался к вечеру. Он снова сидел в кресле, отстукивая текст новеллы «Визит» решая сегодня же закончить её. Сейчас, описывая внешность графини К., прототипом которой была Вероника Кисманова, он опять подумал: «С какой лёгкостью ты отнеслась к моему признанию об убийстве русалки. Либо, ты ничего не знаешь, либо, это очередная твоя ложь». И снова вспомнил последнее сообщение, пришедшее ему днём от Эвы Шервуд, которое она отправила, когда он разговаривал с Верой: «Прочитала. Это страшно, что было там написано. Она вызывает только отвращение. Ведет себя как базарная торговка. Грязь. Что бы, Вы не делали, или не говорили ей, она должна была вести себя чище. Удачи!»