у родника

вот так я начинал когда еще знал что такое " рассказ"
 1985

У родника

Лучи прошили пыльные холостяцкие занавески, ударив в лицо распростертого на кровати Витьки… А он стоял на крыльце в одних трусах, уперев холодную ступню  в колено, как цапля, и, жмурясь, глядел в радужный, сыплющий искрами калейдоскоп. Еще живая молодая мать улыбалась ему, сидя на лавке под цветущей вишней…
Витька разлепил один глаз. Со старого календаря краснорото улыбался его пробуждению беззубый младенец. Витька подмигнул ему и выскочил из–под одеяла, бодрый, выспавшийся с дороги, с легкой головой. Влез в трико, задвинул под кровать, в пыльную темень, пол–ящика водки. Ступив на земляной пол в сенях, толкнул из темноты визгливую дверь – калитку во двор, в щебет и блеск деревенского утра, подпаленного острым запашком сухого навоза. И, ладно скроенный, раз пятнадцать подтянулся на ржавой трубе, перекинутой от яблони к яблоне. Мышцы тотчас взбугрились, напружинились в серебристой испарине, наливаясь зудящей крепью. Фыркая, умылся дождевой водой из бочки. Вернувшись в дом, сдвинул на столе дюжину пустых стаканов, сел завтракать. Крошил зубами остатки вяленого гуся, и желудок, отвыкший от мяса, с  приятной теплотой переваривал эту звериную снедь… Да, Виктор – зверь, молодой, сильный, как вырвавшийся из опасной засады незлобливый волк. Жить хотелось! Хотелось…
Опять взбередилась в мозгу, заныла старая кровоточина…
 Рита вышла замуж через   месяц после того, как Виктора посадили. 
– Будь ты проклята! Будь ты семьсот раз проклята!.. – Рвал он в клочья ее письмо – и плыли, ломаясь, забор и вышка с незримым в отблеске стекла часовым, который умел с лету крошить из автомата брошенную с воли плитку чая.
– В побег! Не вздумай… – Шептал ему волжский земляк в бритый затылок после отбоя. – До тебя тут один парень мамку полез хоронить, когда она умерла, - так и раскорячился на колючке. Три дня не снимали, якобы для комиссии, а сами – для страху… Она, курва, кувыркается там с другим, он муж – как хочет, так ее и поставит, а твою и могилку не найдешь… «Беларусь» тут хоронит: задком роет, а передком – заравнивает. Живи, дурень!»
Виктор собрал в кулак остаток потрясенной воли, отправил Рите  открытку, поздравил с законным браком. Но знал, что простить никогда не сможет.
Предали… Да, предали. Но он–то жив, и мстить ей будет своей свободой!
Витька оглядел двор. Лихо крутанул плечом, в косых нахлестах мышц, – одним махом сбил со стола кирпич, прижимавший край подгнившей клеенки. Вторым, – чуть выгнув палец, ловко подцепил, тряхнул громыхнувшие ведра и вышел из ворот.
Июнь был в разгаре. Кипели зеленью сады, курчаво пенясь через край заборов. Ярилось солнце, и казалось: от стрекота кузнечиков подрагивал знойный воздух над лужайкой.
Жить хотелось после долгих северных зим!
– Здоров, орел!.. – Шагая мимо, прокартавил сосед, могучий тракторист Василий, сыто и лукаво скалясь скуластым лицом.
– Ага, дядь Вась! – Витька тоже охально прищурился, обводя краем глаза изгиб своего орлиного носа: а как же, та птица!
Попадались навстречу пожилые соседки, издалека с поклоном приветствовали молодого земляка, пострадавшего по недомыслию.
И вновь в ноздрях щекотнуло запахом силоса, кишащего горой, мелко изрубленного, сочного, лохмотьями свисающего с кузова. Высунулась из кабины кудлатая голова командировочного шофера, кивнула, подмигнув в сторону «левой» антоновской колеи. И что тут горсть травы в кузове, когда початков этих море, а в запрокинутом небе – бабья пора!..  Риткина любовь, хоть и жарче сентябрьского солнца, но подогреть ее тоже сладостно: желтый крестик – на белую грудь, меж разъехавшихся куполов с карими сосками; молитвенный шепот любви... Гони, рожа!
За вишневыми дебрями, за крайним срубом с продубленной меж связок плесенью открылась Волга, широкая, веющая прохладой, ни суденышка не различить: переливчатый блеск да блеск во всю ширь!
Виктор босой шел к роднику: вода на колонке не та, да и шибко казенная. Еще прохладная сыпь извести мягко ложилась под ступни, избитые в зоне кирзачами. Под белыми лодыжками вразброс синела татуировка: «100 000 км без капремонта».
За пряслом, чуть вкось под обрыв, прямо под садом Риты, из ржавого уступа бил родник. Серебряный ток свисал дугой с дубового желоба, мутя рытвину, падал в ежевичный кустарник.
У родника нагнулась молодуха, чернолицая, с изжелта–выгоревшей копной волос и в стертом, с надрывами под мышками, ситце, очевидно, девичьей поры. Загорелые икры ног – в белой росписи сухотравья.
Сердце испуганно кинулось в пустоту: стерва…
В гости приехала с той стороны? Иль прозвякал ей Витькин звонок?..
Сжав губы в струнку, он приблизился… То же лицо со втянутыми щеками, припухшие, будто в обиде, губы. Вытаращенные зрачки, как болотная муть – зеленые, топкие, опасные. Они так же расширялись тогда, глядя ему в глаза признательно и бесстыдно, морщился гладкий лоб…
– Здрасти, чужая жена! – Рыжий ус его ехидно дернулся: точь–в–точь, как с Витькой, – с другим, этими же губами, теми же словами… Когда объявляли отбой в зоне, Витька закрывал глаза – и все–то у них видел… Он–то знал! И тогда еще, до тюрьмы, сказал ей в шутку между ласками, отирая испарину со лба:
– А в тихом озере – чертяки!..
– А где же они должны–то, Витя?.. – Глянула виновато, прикрыв грудь сыроватой простыней.
Он почернел тогда, высох весь. И она уходила от него вся измотанная по утрам: синева под глазами, бледность да синяки сплошь по гладкому телу от крепчайших ласк. Разве что ноготки оставались целы, не мяты, да и те не обносил поцелуями Виктор. А на следующий день Рита вновь поспевала к встрече, как дикая ягода, наливаясь грудью, губами, с маслянистым блеском в глазах: люби, Итя, выжимай всю, твоя!..
В невестах она засиделась. Сначала всем отказывала, красавицей себя считала. А после парни сами поисчезали из села. Жила, не кручинилась. Но вот пришел из десанта Виктор, тремя годами младший, будто с неба на голову свалился.
Встречи начались неуклюже, робко. Сидели по вечерам на лавке, глядели невпопад то на чучело, то на огурцы в Риткином огороде… С соседства переходить на любовь, которая быстро, как «кукурузник», набирала высоту, казалось странным – ведь бегали когда–то вместе без штанов… А потом, содрав с нее одежду, в бурном знакомстве крепких, загорелых тел, он испытывал жгучее удивление – и вторила ему она, запрокинутая, хрипло утягивающая в омут в щелястом сарае, пахнущем земляным полом и зачем–то могильной землей, которая их тоже когда–то накроет, но любовь не пройдет, нет… И опять, возвернувшись туда, где блестела под луной в изголовье коса и белели на полу рассыпанные зерна жита, они стали быстро одеваться, будто чужие, и прочь разбежались, стыдливо, испуганно, дико. Но в ту же ночь, засыпая поврозь, уже тосковали друг по другу, с хворобно–плаксивой дрожью в теле… И вспоминал тогда Виктор школьницу Риту, в белом фартуке, послушную дочь  угрюмого отца и белесой хитроватой матери, умной и строгой, и грудь чесал, жмуря глаза: неужто?
Но скрывать свои чувства, как того хотела тихая Рита, Витька не умел: перли из него, как лук–дурак1 из вешней грядки. Во хмелю лазил к спящей Рите через окно, силком оставлял у себя ночевать. Возненавидела его несостоявшаяся теща, стучалась под окном, злым шепотом требуя плененную дочку. Но соседи услышали про все: и про незарегистрированную  в  сельсовете  любовь,  и про зуботычину смирного

1 Лук–дурак (нар.) – озимый лук.

отца, от которого девка однажды всю обувь  в сенях на полочке пересчитала.
– Сектанты!.. – Материл родителей Витька.
Не выдержала Рита ни шума этого, ни словоохотливых указок старух и сразу (кобели–то откуда взялись?!) сбежала замуж, как только Виктора увезли. На белом катере с той стороны Волги приезжала в гости с зажиточным мужем, одетая  в яркие платья. Проходя мимо соседских окон, нарочно виляла павлиньим задом. Радушно сияла с порога ее остроглазая мать. А Витька и месяца тогда не отсидел…
– Здрасти, чужая жена…
– Здравствуй… – Задохнулась, чуть осела, шевельнула мельчайшей испаринкой в черном пушке над губой: – Виктор…
И все смотрела на него ошалело и смотрела…
Слезило ее глаза не то от долгого ветра, не то от боли и долгожданной жалобы равному по масти и по крови существу. Волчица!.. И еще прочитал в них Виктор нежность и страх и наплывающую туманами злость на него за ее поступок. Скорбно распался сочный, сливового оттенка рот с незагоревшим шрамиком – метиной родича над губой. И Виктор, казалось, чувствовал, как сохли на  ветру ее белые   зубы.
«Я тебя ждала…», - глядела отчаянно.
«С мужиком в постели», – резал он взглядом.  И уже не зная, чем досадить, нагнулся, прочь отшвырнул ее ведра и начал набирать воду.
– Ты что?!. – Вскричала она вдруг с бабской озабоченностью, глядела на катающиеся в известковой грязи жестяные бадейки.
«Вот она, вот! О ведрах своих беспокоится!..» Он выпрямился, надвинулся на нее грудью, сверкнувшей на солнце разлатым орлом курчавых волосков. Глаза ее между тем по–бабьи любопытно успели–таки скользнуть по телу: тюремных наколок нет…
– Что я, что я?! Как ты с моей жизнью!.. – Кивнул он на ведра. 
И чтобы не схватить, не умять ее тут, как сдобу с голодухи, он  дернулся вдруг, как драчливый петух,  и толкнул ее грудью в грудь.
– Вой!.. – Ударившись задом об уступ, она отскочила от него, как мячик. И, рыдая, съехала чуть ли не пояс в ледяную муть. Заревела еще пуще от холода, – горько, обиженно. Завизжала, брыкая ногами.
Витька схватил брошенные ведра – и пятки его замелькали на пыльном изволоке. Рыдания Риты (жутко прорвало ее) резали сердце, как нож.
– Что же это, люди добрые?! – Не мог, не мог он простить ее никак, но и жить без нее не мог: задыхался!
Он почти бежал, громыхая жестью – «уехать! уехать!», – а перед глазами виделась она, так красиво бултыхающаяся в воде с задравшимся подолом, ладная, тугая… Он прибавлял шаг. Но одно ведро  с удлиненной дужкой все било и било по ноге, мешая идти, замедляя ход. И Витька, одергивая руку, не мог еще видеть, что это было схваченное сгоряча Ритино ведерко.


1985г.  Промбаза, Казань