13. Андрей Белый

Любовь в своих мемуарах рассказала нам все подробности своего необычного брака: "Молодость все же бросала иногда друг к другу живших рядом. В один из таких вечеров, неожиданно для Саши и со «злым умыслом» моим произошло то, что должно было произойти;—;это уже осенью 1904 года. С тех пор установились редкие, краткие, по-мужски эгоистические встречи. Неведение мое было прежнее, загадка не разгадана и бороться я не умела, считая свою пассивность неизбежной. К весне 1906 года и это немногое прекратилось.

Весна этого года - длительный «простой» двадцатичетырехлетней женщины. Не могу сказать, чтобы я была наделена бурным темпераментом южанки, доводящим ее в случае «неувязки» до истерических, болезненных состояний. Я северянка, а темперамент северянки;—;шампанское замороженное… Только не верьте спокойному холоду прозрачного бокала;—;весь искрящийся огонь его укрыт лишь до времени. К тому же по матери я и казачка (мама;—;полуказачка, полушведка). Боря верно учуял во мне «разбойный размах»; это было, это я знаю. Кровь предков, привыкших грабить, убивать, насиловать, часто бунтовала во мне и толкала на свободолюбивые, даже озорные поступки. Но иногда;—;заедала рефлексия, тягость культуры, тоже впитанная от рождения. Но иногда;—;прорывалось…

Той весной, вижу, когда теперь оглядываюсь, я была брошена на произвол всякого, кто стал бы за мной упорно ухаживать.

Александр Блок жил в казалось бы счастливом браке, но продолжал удовлетворять свои физиологические потребности на стороне и не скрывал этого от жены. Он, начиная с гимназических лет, привык посещать публичные дома, или же пользоваться платными услугами одиночек-профессионалок. Это была обычная практика мужчин тех лет: помещичью дети лишались невинности с дворовыми девками (как, например, Тургенев), а городские отпрыски- в публичных домах (как например, Чехов). Тогда-то рядом с Любой появился другой известный писатель — Андрей Белый.
 
Андрей Белый (настоящее имя — Борис Николаевич Бугаев) —  писатель, поэт, критик, мемуарист, стиховед, один из ведущих деятелей русского символизма и модернизма. Отец его, Николай Васильевич Бугаев, был очень крупным математиком. Когда у него родился сын, то он, по свидетельству современников, сказал: «Надеюсь, Боря будет умом в меня, а внешностью в мать». Скорей всего, так и произошло. Н.В. Бугаев было очень умен, был волевым, целенаправленным человеком, но внешность его многим казалась отталкивающей. В.Ф. Ходасевич рассказывает, что однажды сестра Брюсова, Надежда Яковлевна, сидевшая рядом с Андреем Белым на концерте, вдруг воскликнула: «Смотрите, какой человек! Вы не знаете, кто эта обезьяна?» – «Это мой папа!» – ответил Андрей Белый с широчайшей и любезнейшей улыбкой. Мать же поэта, Александра Дмитриевна Бугаева, была одной из первых красавиц Москвы, вполне земной, кокетливой женщиной. Мира в семье не было.

Маленький Боря разрывался между отцом и матерью. Сперва он отца ненавидел, а мать обожал. Мотив ненависти к отцу бесконечно повторяется во всех его романах: в «Котике Летаеве», в «Крещеном китайце», в «Петербурге» и в других книгах. Впоследствии он оценил ум отца, а любовь к матери несколько поубавилась.

Другое такое же сильное чувство, прошедшее через всю его жизнь, где любовь и ненависть тоже сплетались в весьма причудливой комбинации, – это его отношения с А.А. Блоком. Они были ровесниками и оба видели мистические прорицания в таинственных зорях, сияющих над Петербургом, и ждали пришествия «жены, облаченной в Солнце», в соответствии с философией Владимира Соловьева. Оба хорошо знали семью В.С. Соловьева, были дружны с его братом и племянником.

Блоковское «верю в Солнце Завета, вижу зори вдали» у А. Белого преломилось в своего рода «солнцепоклонничество» (сборник «Золото в лазури»). Золото в лазури – это и солнце на фоне голубого неба, и краски, в которых самого Андрея Белого воспринимали те, пред кем он появлялся в детстве. Тот же В.Ф. Ходасевич вспоминает: «Золотые кудри падали мальчику на плечи, а глаза у него были синие».
В стихах молодого А. Белого обилие красок, пышность оттенков, множество тканей, камней.

Солнца контур старинный,
Золотой, огневой,
Апельсинный и винный,
Над червонной рекой.

Себя и своих единомышленников Белый представлял аргонавтами, летящими за золотым руном – Солнцем. Весь этот избыток красок поражал современников. Любовь Дмитриевна Блок как-то заметила поэту, что у него все чересчур: «Вот Саша так бы не написал никогда». Но так он видел мир. Такие яркие краски мы встречаем, например, у французских импрессионистов. Как и все символисты, Белый стремился к многозначности слова и образа. Вот это, например, просто груды облаков, увиденные поэтом в типичной для него цветовой гамме:

В лазури проходит толпа исполинов на битву,
Ужасен их облик, всклокоченный, каменно-белый.
Сурово поют исполины седые молитву.
Бросают по воздуху красно-пурпурные стрелы.

Хотя Белый и осуждал Блока за «измену» чаяниям юности, но после поражения революции 1905 года, от которой оба ждали свершения каких-то туманных надежд, и у него самого интонации переменились, более типичной стала минорная тональность.
Книга «Пепел» посвящена памяти Некрасова. Н.А. Некрасова, как это ни странно, любили почти все символисты, хотя художественно – они его антиподы. Горькая некрасовская струна звучит во многих стихотворениях «Пепла».

Довольно: не жди, не надейся –
Рассейся, мой бедный народ!
В пространство пади и разбейся
За годом мучительный год!

Удивительно в этом сборнике стихотворение «Веселье на Руси» с его дикими плясовыми ритмами.
Как несли за флягой флягу –
Пили огненную влагу.
Д'накачался
Я.
Д'наплясался
Я.

Андрей Белый был одним из самых образованных людей современной ему России. По желанию отца он окончил физико-математический факультет, но после этого поступил на филологический. Поэт прекрасно знал философию, особенно Канта и неокантианцев. В стихах сборника «Урна» часто встречаются философские формулы, но осмысленные несколько иронически:

«Жить – шепчет он, остановясь
Средь зеленеющих могилок, –
Метафизическая связь
Трансцендентальных предпосылок».

Отразились в «Урне» и его запутанные отношения с Л.Д. Блок и самим Блоком. Сам Белый их отношения толковал по-разному в разные периоды жизни. Первый вариант был представлен в журнале «Записки мечтателей» № 6 за 1922 г., где образ поэта вполне «серафический». Позднее Белый писал, что тогда воспоминания «были продиктованы горем утраты близкого человека», потом он от них отрекся и изобразил Блока почти карикатурно в книге «Начало века».

Через всю жизнь Белого прошло его сложное чувство к Любови Дмитриевне, жене поэта. Она вспоминала о своем отношении к Белому:
"Если бы я теперь рассудком отстранилась от прошлого, чужого, то против Бори я почти ничего не могу противопоставить: все мы ему верили, глубоко его уважали, и считались с ним, он был свой. Я же, повторяю, до идиотизма не знала жизнь и ребячливо верила в свою непогрешимость. Да, по правде сказать, и была же я в то время и семьей Саши, и московскими "блоковцами" захвачена, превознесена без толку и на все лады, мимо моей простой человеческой сущности. Моя молодость таила в себе какое-то покоряющее очарование, я это видела, это чуяла; и у более умудренной опытом голова могла закружиться. Если я пожимала плечами в ответ на теоретизирования о значении воплощенной во мне женственности, то как могла я удержаться от соблазна испытывать власть своих взглядов, своих улыбок на окружающих? И прежде всего на Боре, самом значительном из всех? Боря же кружил мне голову, как самый опытный Дон Жуан, хотя таким никогда и не был. Долгие, иногда четырех- или шестичасовые его монологи, отвлеченные научные, очень интересные нам, заканчивались неизбежно каким-нибудь сведением ко мне; или прямо или косвенно выходило так, что смысл всего - в моем существовании и в том, какая я..
Мы возвращались с дневного концерта оркестра графа Шереметева, с "Парсифаля", где были всей семьей и с Борей. Саша ехал на санях с матерью, а я с Борей.
Давно я знала любовь его, давно кокетливо ее принимала и поддерживала, не разбираясь в своих чувствах, легко укладывая свою заинтересованность им в рамки
"братских" (модное было у Белого слово) отношений. Но тут (помню даже где - на набережной, за домиком Петра Великого) на какую-то фразу я повернулась к нему лицом - и остолбенела. Наши близко встретившиеся взгляды ... но ведь это то же, то же! "Отрава сладкая ..." Мой мир, моя стихия, куда Саша не хотел возвращаться - о как уже давно и как недолго им отдавшись! Все время ощущая нелепость; немыслимость, невозможность, я взгляда отвести уже не могла. И с этих пор пошел кавардак. Я была взбудоражена не менее Бори. Не успевали мы оставаться одни, как никакой уже преграды не стояло между нами и мы беспомощно и жадно не могли оторваться от долгих и неутоляющих поцелуев. Ничего не предрешая в сумбуре, я даже раз поехала к нему. Играя с огнем, уже позволяла вынуть тяжелые черепаховые гребни и шпильки, и волосы уже упали золотым плащом (смешно тебе, читательница, это начало всех "падений моего времени?)... Но тут какое-то неловкое и неверное движение (Боря был в таких делах явно не многим опытнее меня) - отрезвило, и уже волосы собраны, и уже я бегу по лестнице, начиная понимать, что не так должна найти я выход из созданной мною путаницы".

Дадим слово В. Ф. Ходасевичу, автору наиболее глубокой статьи о Белом, к тому же близко знавшему его:
«Женщины волновали Андрея Белого гораздо сильнее, чем принято о нем думать. Однако в этой области с особенной наглядностью проявлялась и его двойственность. Тактика у него всегда была одна и та же: он чаровал женщин своим обаянием, почти волшебным, являясь им в мистическом ореоле, заранее как бы исключающем всякую мысль о каких-либо чувственных домогательствах с его стороны. Затем он внезапно давал волю этим домогательствам, и, если женщина, пораженная неожиданностью, а иногда и оскорбленная, не отвечала ему взаимностью, он приходил в бешенство. Обратно: всякий раз, когда ему удавалось добиться желаемого результата, он чувствовал себя оскверненным и запятнанным и тоже приходил в бешенство. Случалось и так, что в последнюю минуту перед «падением» ему удавалось бежать, как прекрасному Иосифу, – но тут он негодовал уже вдвое: и за то, что его соблазнили, и за то, что его все-таки недособлазнили».

С Любовью Дмитриевной произошло нечто близкое к 3-му варианту. Как мы уже говорили, Любовь Дмитриевна была прекрасной, нормальной женщиной и пришла в негодование от непоследовательности ее неудачливого поклонника, который написал:

Непоправимое мое
Воспоминается былое,
Воспоминается ее
Лицо холодное и злое,
Прости же, тихий уголок,
Где жег я дни в бесцельном гимне!

Любовь Дмитриевна продолжала: "То, что я не только не потеряла голову, но наоборот отшатнулась при первой возможной близости, меня очень отрезвило. При следующей встрече я снова взглянула на Борю более спокойным взглядом, и более всего на свете захотелось мне иметь несколько свободных дней или даже недель, чтобы собраться с мыслями, оглядеться, понять, что я собираюсь делать. Я попросила Борю уехать. В гостиной Александры Андреевны, у рояля, днем, вижу эту сцену: я сидела за роялем, он стоял против меня, облокотившись на рояль, лицом к окнам. Я просила уехать, дать мне эту свободу оглядеться и обещала ему написать сейчас же, как только пойму. Вижу, как он широко раскрытыми глазами (я их называла "опрокинутыми") - в них тогда бывало не то сумасшествие какое-то, не то что-то нечеловеческое, весь рисунок "опрокинутый"... "Почему опрокинутые?", пугался всегда Боря/ смотрит на меня покоренный и покорный и верит мне. Вот тут-то и был тот обман, на который впоследствии жестоко жаловался Боря: я ему не показала, что уже отхожу, что уже опомнилась. Я его лишала единственного реального способа борьбы в таких случаях - присутствия. Но в сущности, более опытному, чем он, тот оборот дела, который я предлагала, был бы достаточно красноречивым указанием на то, что я отхожу. Боря же верил одурманенным поцелуям, и в дурмане сказанным словам - “да, уедем"..

Как только он уехал, я начала приходить от ужаса в себя: что же это? ведь я ничего уже к нему и не чувствую, а что я выделывала! Мне было и стыдно за себя,
и жаль его, но выбора уже не было. Я написала ему, что не люблю его и просила не приезжать. Он негодовал, засыпал меня письмами, жаловался на меня всякому встречному; это было даже более комично, чем противно и из-за этого я не смогла сохранить к нему даже дружбу.
Мы уехали в Шахматово рано. Шахматово - тихое прибежище, куда и потом не раз приносили мы свои бури, где эти бури умиротворялись. Мне надо было о многом
думать, строй души перестраивался. До тех пор я была во всем покорной ученицей Саши; если я думала и чувствовала не так, как он - я была не права. Но тут вся
беда была в том, что равный Саше (так все считали в то время) полюбил меня той самой любовью, о которой я тосковала, которую ждала, которую считала своей стихией (впоследствии мне говорили не раз, увы, что я была в этом права). Значит, вовсе это не “низший" мир, значит, вовсе не “астартизм", не “темное, недостойное меня", как старался убедить меня Саша. Любит так, со всем самозабвением страсти - Андрей Белый, который был в те времена авторитет и для Саши, которого мы всей семьей глубоко уважали, признавая тонкость его чувств и верность в их анализе. Да, уйти с ним это была бы действительно измена. ..

Обо всем этом я не думала и лишь с досадой рвала и бросала в печку груды писем, получаемых от него. Я думала только о том, как бы избавиться от этой уже ненужной мне любви, и без жалости, без всякой деликатности просто запрещала ему приезд
в Петербург. Теперь я вижу, что сама доводила его до эксцессов, тогда я считала себя в праве так .. поступать, раз я-то уже свободна от влюбленности".

Андрей прислал посыльного с вызовом Блока на дуэль. Он не мог понять, что произошло с Любовью Блок, ведь он верил весенним ее поступкам и словам. Он был уверен, что она любит его по-прежнему, но малодушно отступает из страха приличия и тому подобных глупостей. Но главная его ошибка - он был уверен, что Саша оказывает на жену давление, не имея на то морального права. Это он почувствовал, хотя Любовь никому не говорила о своем горестном браке. Если вообще она была
молчалива и скрытна, то уж об этом ...

Он не понимал основного блоковского свойства. Тот всегда становился совершенно равнодушным, как только видел, что жена отходит от него, что случилась какая-нибудь новая влюбленность. Так и тут. Он пальцем не пошевелил бы, чтобы удержать ее. Рта не открыл бы. Разве только для того, чтобы холодно и жестоко, как один он умел, язвить уничтожающими насмешками, нелестными характеристиками моих поступков, их мотивов, меня самой и моей менделеевской семьи, в придачу.

Андрей Белый вызвал Александра Блока на дуэль летом 1906 года. Белый отправил к Блоку в Шахматово своего секунданта — поэта Эллиса (Льва Львовича Кобылинского) — с вызовом на дуэль. Однако Любовь Дмитриевна сумела успокоить секунданта, разрядить обстановку и Блок отказался, заявив, что «повода нет». После этого Белый отступил, дуэль не состоялась.

Поэтому, когда явился секундант Кобылинский, то Любовь моментально и энергично, решила, что должна расхлебывать заваренную ей кашу. Она рассказывает: "Мы были с Сашей одни в Шахматове. День был дождливый, осенний. Мы любили гулять в такие дни. Возвращались с Малиновой горы и из Прасолова, из великолепия осеннего золота, промокшие до колен в высоких лесных травах. Подымаемся, в саду по дорожке, от пруда, и видим в стеклянную дверь балкона, что по столовой кто-то ходит взад и вперед. Скоро узнаем и догадываемся. Саша, как всегда, спокоен и охотно идет навстречу всему худшему - это уж его специальность. Но я решила взять дело в свои руки и повернуть все по-своему, не успели мы еще подняться на балкон. Встречаю Кобылинского непринужденно и весело, радушной хозяйкой. На его попытку сохранить официальный тон и попросить немедленного разговора с Сашей наедине, шутя, но настолько властно, что он тут же сбивается с тона, спрашиваю, что же это за секреты? У нас друг от друга секретов нет, прошу говорить при мне. И настолько в этом был силен мой внутренний напор, что он начинает говорить при мне, секундант-то!
Ну, все испорчено. Я сейчас же пристыдила его, что он взялся за такое бессмысленное дело. Но говорить надо долго, и он устал, а мы, давайте сначала пообедаем. Быстро мы с Сашей меняем наши промокшие платья. Ну, а за обедом уж было пустяшным делом пустить в ход улыбки и и очей немые разговоры" - к этому времени я хорошо научилась ими владеть и знала их действие. К концу
обеда мой Лев Львович сидел уже совсем прирученный, и весь вопрос о дуэли был решен ... за чаем. Расстались мы все большими друзьями...

В этом отношении и был прав А.Белый, который разрывался от отчаяния, находя в наших отношениях с Сашей "ложь". Но он ошибался, думая, что и я, и Саша упорствуем в своем "браке" из приличия, из трусости и нивесть еще из чего. Конечно, он был прав, говоря, что только он любит и ценит меня, живую женщину, что только он эту меня тем обожанием, которого женщина ждет и хочет. Но Саша был прав по-другому, оставляя меня с собой. А я всегда широко пользовалась правом всякого человека выбирать не легчайший путь. Я не пошла на услаждение своих "женских" претензий, на счастливую жизнь боготворимой любовницы. Отказавшись от этого первого, серьезного "искушения", оставшись верной настоящей и трудной моей любви, я потом легко отдавала дань всем встречавшимся влюбленностям - это был уже не вопрос, курс был взят определенный, парус направлен, и "дрейф" в сторону не существенен.

За это я иногда впоследствии и ненавидела А.Белого: он сбил меня с моей надежной самоуверенной позиции. Я по-детски непоколебимо верила в единственность моей любви и в свою незыблемую верность в то, что отношения наши с Сашей "потом" наладятся.

Позже отношения между поэтами опять временно осложнились. В августе 1907 года Блок сам вызвал Белого на дуэль после того, как тот опубликовал рассказ «Куст», в котором содержались оскорбительные намёки в адрес Блока. Однако и этот вызов не привёл к реальному поединку. Со временем страсти улеглись, но лишь в 1910 году, как пишет Белый, «выровнялась зигзагистая линия наших отношений в ровную, спокойную, но несколько далековатую дружбу».

Заглянув в будущее, хочется описать дальнейшую судьбу поэта Андрея Белого. С 1910 года наступило для него время просветления. Он женится на художнице Асе Тургеневой и вместе с ней совершает путешествие по Италии и Тунису. Ею вдохновлены сборники «Королевна и рыцари» и «Звезда», для которых характерна необычная для Белого ясность и прозрачность образов. Вместе с нею он увлекается учением немецкого философа Рудольфа Штейнера. Он становится ярым последователем антропософии, верным учеником Штейнера. У учеников Штейнера была железная дисциплина, несколько степеней посвящения «в таинства». Белый истово выполняет какие-то «антропософские уроки», его жена чертит антропософские эмблемы: голубя, чашу, змею. Накануне первой мировой войны ученики Штейнера собираются в швейцарской деревушке Дорнахе строить антропософский храм – Гетеанум, или Иоханнес-бау. Трудно было выбрать более неудачное место (близ германской границы) и время (1914 год, лето).

Белый с трудом добрался до России, жена осталась в Дорнахе. Они расстались, как позже выяснилось, навсегда. Вернувшись в Москву, Белый производил впечатление психически больного человека. Ему все время мерещились какие-то темные силы, охотящиеся за ним. Критики прошлых лет склонны были приписывать его состояние влиянию антропософии. Состояние Белого целиком отразилось в его эпопее «Записки чудака». Еще более взвихренный стиль, чем ранее, постоянная мания преследования.

Россия революционных лет была голодной и холодной. Но и в этих условиях Белый пишет книгу о Льве Толстом, исследование по истории культуры. С весны 1921 года он живет в Петрограде. Рвется за границу, где надеется встретить жену и объясниться с ней. Осенью 1921 года ему дали заграничный паспорт, и он оказался в Германии. Он ощущал свою поездку еще и как своего рода посольскую миссию от революционной России к Штейнеру, наивно полагая, что от антропософов что-то зависит. Однако Штейнера и его окружение проблемы России не интересовали, а с А. Тургеневой произошел окончательный разрыв.

Но тогда Белый встретил К. Н. Васильеву, ставшую его второй женой. Вместе с ней в октябре 1923 года он вернулся в Россию. Накануне отъезда в Россию, в ресторане, на своих проводах, он подняв бокал, крикнул, что едет к большевикам "на распятие". Последний сборник «После разлуки» вышел в 1922 году («Эпоха», Петербург-Берлин). После возвращения Белый пишет прозу, воспоминания, путевые очерки, множество статей, все это интересно, но как поэт он себя исчерпал.

Последние 15 лет Белый проведет с Клавдией Васильевной, "женщиной с лучистыми глазами", в которых виден был "жар души", по словам ее подруги. Она была замужем, но когда Белого бросила в берлине Ася, то она без колебаний связала с ним свою жизнь. Эти 15 лет он прожил "по горло в земле" - в сырой подвальной комнате на Плющихе. Здесь на 18 "квадратах" жили его Клодя, ее бывший муж и мать жены.

В эти годы Белый метался по Москве в поисках хоть какого заработка. Лекции, семинары с рабочими, обучение молодых поэтов в Пролеткульте. Печку растапливал рукописями, сваленными в углу, и несмотря на разыгравшуюся экзему, на крики тифозного за стеной, на тьму одолевших вшей, он посреди мусора и хлама в вечных шапке и перчатках (в комнате 7 градусов мороза) до четырех утра просиживал за столом, готовясь к лекциям, составляя программы, работая над "Записками  чудака". Андрей Белый умер 8 января 1934 года. В «Правде» по поводу его смерти написали, что он не разделил судьбы других вожаков символизма и умер советским писателем (11 января 1934 г.). Но в 1947 году А. А. Жданов упомянул его уже в другом контексте: среди писателей, которых переиздавать не следует.

Прошли года. Сейчас мы все можем читать и прозу, и стихи А. Белого. И стало ясно, что это писатель огромного таланта, что его стихи повлияли не только на Сельвинского или Кирсанова, но и на Марину Цветаеву, а его ритмизованная проза откликнулась в повестях и романах Пильняка, Лавренева и многих других.