Книга радости

Прозрачный вечерняя дымка путалась в тонких лесках паутинки. Паутинка играла в искажении Луны. Луна прильнула к дребезжащему в исступлении лону из кувшинок и жёлтой листвы, павшей с грустных, но ко всему готовых любопытных ив. Сквозь ивы, ласково поглаживая их усталые ветви,  медленно пробирался ветерок. Постепенно лёгкий  ветерок превращался в распутный ветер. Он начал  ловко, словно карманник, стягивать с ветвей листья,  вскоре увлёк их в свой неритмичный дёрганный танец и, с трудом набирая силу в эту спокойную погоду, бросал их на смуглое личико холодной, но страстной водной глади.
Вода самовлюблённо вглядывалась в небо, как в зеркало и гордо не замечала стараний своего ветренного ночного ухажёра. Но при этом его тугое прозрачное тело приятно тёрлось о её терпкие прибрежные травы. Брошенные в низком протяжном стоне семена заботливо обволакивали её уютные пороги, которые поминутно вспениваясь и хлюпая.
Над всем этим праздником заката пела магическая флейта. Набирала тугую, немного надорванную ноту, которая слышалась откуда-то из-за холмов,  лениво разбросанных чьей-то могучей шершавой рукой. Мелодия славила все приходящие чувства, как нечто вечное и божественное. В своей распутной, низменной сиюминутной потной сосредоточенности, сквозящей через едва угадываемую в громоздкой речной прохладе фальшь, флейта не соглашалась ни с господином фон Клейстом, ни с господином Бетховеном - могильная труха которых давно уже не способна была накормить и червей.  Её пронзительная колдовская  ярость, всё набирающая обороты, спорила и с лицемерным Декартом. Еще более смачно, чем Елизавета Богемкая, флейта набирала  из глотки густую слюну  с соплями и швыряла эту вспенившуюся жижу в него - в его навечно отделённую от всего сущего душу, в  надменные сухие щёлки глаз.
Флейта становилась всё оглушительней - она исступлённо проповедовала веру и оптимизм! В тугом, но всё ширящемся резонансе мелодии сплетались:
 взрыкивания благородных борзых, преследующих добычу;
 и бестолковые экзерсисы средневековых пожаров;
 топот тысячи боевых парадных копыт;
 и праздничная дробь ножек ходящих ходуном кроватей замужних распутниц;
 последний стон проткнутого мизерикордией ландкхнехта, израненного, сдавшегося   под натиском швейцарской гвардии;
 и четырёхсотый (но далеко не последний) стон его неверной супруги, сдающейся под очередным натиском очередного швейцарского лавочника.
В этом резонансе любая грязная и глупая дебелая нимфа очищалась, становясь Артемидой — воплощением первозданной природной красоты. Каждый кривой и маленький уд воспарял ввысь подобно Колоссу Родосскому, увлечённо  толкая одно за другим  кучевые облака в небесную бездну - так желанную строителем павшей Вавилонской Башни.
В каждой ноте, каждой кварте и даже в редких томительных секундных паузах игры Флейты было больше жизни, чем во всех многослойных океанских пучинах, чем во всех подземных микробных резервуарах, чем во всём сочном губчатом космосе, вывернутом будущим пытливым исследователем наизнанку.  И там, только в самом центре жизни- жизни вечно нездоровой, жизни до крови надорванной, жизни поминутно сдающейся болезням, войне и огню, но ежесекундно расцветающей в любви и похоти  -  в её дырчатой, червиво-человеческой колыбели пела подлинная музыка веры и цветов.
Ниже пояса иссушенной, но сохранившей свою молодую форму и задор  старухи-планеты зияла и пела любовная рана. Зияла и пламенела в подожжённой закатом речке.
Покидать эту густую патоку страсти и надежды не хотелось, но решение принимал не я. Тонкая леска паутинки оборвалась, и меня, как и миллион других, словно семена одуванчиков, сорвало и понесло через глухую  пустоту, разреженную до всех разумных и неразумных пределов.

Глава 1. Погода изменилась.
Я вынырнул из страшного сна, где меня  перемешивал с тоннами земли в могучем шершавом кулаке  кто-то огромный и до холода равнодушный.
Сегодня погода резко изменилась. Еще вчера в июньском небе голосили птицы, едва успевая искать холодные воздушные токи, чтобы сбрасывать со своих чёрных крыльев жар, а уже утром это был сумрачный февраль. Но я то знал, что дела не в уральском лете.
Перемещение на окраину вселенной - в самую тёмную мглу, откуда тринадцать с половиной миллиардов лет назад навсегда ушла горячая плазма - оказалось незаметных для кого угодно, но только не для меня. Я знал, что они сделали, чтобы мы ничего не почувствовали. Они скрыли чёрное беззвёздное небо белесым куполом  - возможно из какого-то аэрозоля, а возможно из белого пластика цвета мокрой штукатурки. Круглыми сутками дураки наблюдают этот купол и верят, что это настоящее небо. Ноют на обострившуюся простуду, ломоту в костят, даже не думая о том, что вязкая жижа, представляющая собой украденный кусок земли с людьми, зданиями и ёлками, была выкорчевана, перенесена на тринадцать с половиной миллиардов километров от Солнца и довольно искусно налеплена на радиоактивную поверхность какой-то гигантской лампы из тория или калифорния. Другая такая же раскалённая добела лампа висела где-то за ненастоящими тучами, пока их умные геостационарные спутники не нарисуют привычную картину созвездий и туманностей в кроющейся непроглядно чёрной мгле.
Я чувствовал, на себе эти вибрации, очень похожие на треск ламп дневного света. Мы все мухи, которые попали в плафон.
Мы сделали что-то неправильное, если наш небольшой город отторгла или даже отрыгнула сама Земля. Наша заботливая мать Земля, в чьей любви мы были уверенны до последнего, оторвала нас от своей больной воспалённой груди и швырнула в Их холодные цепкие щупальца. Щупальца, которые силились стать похожими на родную пуповину. Но я то знал, что это мерзкие склизкие щупальца. Я ненавидел морепродукты в отличии от этих вездесущих любителей пива, поэтому чувствовал их близость. Да, они представлялись мне как гигантские морепродукты, для которых мы были сушепродуктами. Или лучше сказать землепродуктами, а то «сушепродукты» очень уж похоже на другое блюдо и тоже с нередким участием морепродуктов.
Будете смеяться, но и некоторые любители пива стали что-то подозревать. Гуляя по заснеженным, обогретым теперь исключительно раскалённым радиоактивным торием, улицам  я замечал, как очередной любитель пива недоумевает. Пробуя своё любимое пенное, приговаривает: «Что за странный вкус? Солод что ли второсортный попался? Или... или это сама вода такая странная?»
О, да. Вода была еще какая странная! У неё не стало вкуса. Тут вы окончательно решите, что я слетел с катушек, но не делайте однако вид, что не знаете вкус настоящей воды. Если Вам незнаком этот терпкий хладный вкус неспелой питахайи, то вы либо родились с короновирусом, либо сами безумны. Это был вкус, который нельзя было спутать с вкусами всяких убогих благородных вин, чьё благородство приводило зачастую в канавы, обрызганные дерьмом, ни примитивный вульгарный вкус цветочных нектаров, так полюбившийся за миллионы лет поехавшим био-пролетариями - пчёлам. Вода, она и в Африке вода. Прозрачная, звенящая, родная, вкусная.
Теперь же не только пивные эстеты замечали что-то странное, но и дети, чьим любимым занятием было сосать сосульки (что же еще с ними делать, если они сосульки), с тревогой в глазах смотрели на снег и лёд, который никак не возможно было нормально распробовать. Потом я стал постепенно замечать, что дети начали переставать играть в снежки и лепить снежных баб. А последнй наскоро сделанный малышнёй уродливенький тощий снеговичёк стоит нетронутым хулиганами уже целую неделю.
В отличии от ничего не соображающих дураков, продолжавших ходить на работу так, будто ничего не случилось, потерявших вкус к жизни без сожаления (поскольку вкуса этого и не ценили никогда из-за своей толстокожести), я пытался выехать на окраину. Увидеть границы, до которых урезали наш пусть и маленький, но довольно просторный город. Но мне всё время что-то мешало. То транспортные лини были перегружены пробками из-за снега, то переезды были еще с прошлого лета в таком разбитом или попросту недостроенном состоянии, что даже мысль о попытке доехать в соседний город (которого, как я был уверен, не существовала теперь) казалась безумной и болезненной.
Не единожды  я предпринимал попытку пешком пройти эту невидимую стену, ограждающую нас всех от страшной правды. Шёл я уверенно по рельсам, которые чистили всегда регулярно. Первые пятнадцать километров по обеим сторонам я видел привычное поле, тонущее в белоснежной мгле, когда небо с землёй одного цвета и не понять где низ, а где верх. Но спустя еще километра три, я стал замечать, что белый свет впереди уж как-то слишком сильно закрывает всю даль. Я щурился и силился что-то разглядеть впереди, но чувствовал взамен, как кто-то неизвестный будто упражняется в фигурном выжигании по моей сетчатке. В глазах из-за мощного света ничем не сдерживаемой гигантской ториевой лампы отпечатывались какие-то миражи в виде гигантских ангелов с крыльями, похожими больше на лапки сколопендр; солнцеподобных медуз с рваными будто стрелянными дырами вместо ротового отверстия и ануса. Тогда я нащупал в кармане куртки случайно прихваченные тёмные очки (всё таки было календарное лето), но вскоре и их не хватило, чтобы поглощать свет. А когда с неба бесстыже повалили тонны снега, мне пришлось повернуться обратно. Но сначала это самое «обратно» пришлось искать наощупь. Я припадал к занесённым снегом рельсам и выкапывал их промороженными руками, чтобы определить направление. Чем дальше я был от этой непролазной белой мглы, чем ближе к коробкам домов, тем естественнее и живее, мне казался этот фальшивый мирок, который должен был сгинуть, потонуть или рассеяться как пыль в миллиардах световых лет, а не жить и дышать вырванной башкой придуманного Беляевым профессора.
Все мои дальнейшие страшные серые дни ожидания были украшены лишь тем, что громким звоном рынды мой телефон предупреждал меня о гололёде. Снег за последнее время стал падать реже. Постепенно становилось теплее. А по ночам изредка из пробоин в этом белёсом куполе туч виднелись редкие ни о чём не говорящие звёзды. Будь в нашем городе хоть один астроном, он по одному этому пустому мертвенно-белому отблеску мог бы всё понять и тут же сошёл бы с ума. Этот искусственный неуютный блеск особенно мерзко-зелено отражался о лёд на пороге моего подъезда. В момент этого больного созерцания я бросал на мёртвый лёд очередную сигарету и видел, как зелёный блеск смешивается с жёлтым пузырьком из полусгоревшего  табака и слюны.
Мёртвое и безжалостное небо из ненастоящих туч и звёзд. Мёртвый и безжалостный лёд из ненастоящей воды.

 Я вставал утром и шёл на работу, наплевав, что заднице моей постепенно становится знаком теперь каждый не посыпанный песком закоулок. А вечером я шёл домой по утыканным павшими сосульками палисадникам. 
На сумасшедшего Карягина я наткнулся в очередном из своих пеших путешествий к краю. Карягин был коммунальщиком, но решил заняться археологией. Криптоархеологией, если быть точней.
-Тебе хули тут надо, залупа, - смерил он меня тяжёлым взглядом где-то на семнадцатом километре. Но, сказать по правде, самих глаз его я в тот момент не видел. Его глаза, как и мои, были скрыты солнцезащитными очками.
- Ты думаешь, мудак, что тут такой один, кто всё понимает, - уверенно ответил я, тем самым остановив  его решительный яростный шаг в мою стороны. Карягин был на голову с шеей выше меня и шире раза в полтора, но за результаты работы экскаваторов, которые он сюда пригнал, я готовы был драться насмерть.
Поравнявшись со мной, Карягин протянул мне свою красную клешню, я пожал её не снимая перчатки.
- Уже четырнадцать часов копаем. Думал, что будем как в мрамор вгрызаться ,а земля податливая, почти как песок.
-Значит и земля не настоящая.
-Чего?- перекрывая шум машин спросил Карягин.
-Да так, - неопределённо ответил я. - Нашли что-то интересное?
-Да ни черта пока что определённого. Всё домыслы мои. Двадцать пять метров пока что всего прошли. Единственное, что настораживает - красный слой такого цвета, что будто хну копаем. А в городе как назло ни геологов, ни химиков толковых, одни пидораски отэкашные.
- Как звать Вас?
-Карягин,- ответил Карягин.
- Ты, Каяргин, зря вглубь идёшь. Вширь надо.
-Иди ты на *** со своим вширь. Тут дальше двадцати  кэмэ такая стена снега, что технику оставишь. Такая люминесценция, что даже фотоаппараты телефонные ломаются.
- Так зачем тогда копаешь, если и так понятно, что это не Земля.
Карягин осклабился в животном оскале. Далее я всегда знал, что эта его фирменная улыбочка всегда сулит, что-то интересное, а порой и спасительное.
- Я человек практичный, - продолжил он. - Я коммунальщик и знаю, что ресурсы имеют свойство заканчиваться. Нам уголь, металлы, газ из соседнего района пригоняли, а теперь его почитай и нет. Вот если по одному газу говорить даже, но вот  она труба, ну идёт по ней газ сейчас фактически не откуда. А отключать его или нет - позвонить и спросить некого. Сотовые только номера жителей города берут. Я вообще не понимаю, как начальству нашему до сих пор еще удаётся удерживать легенду, что всё схвачено. И почему простые граждане, не дозваниваясь до своих родственников из других городов, не начинают бить тревогу?

Карягина я видел еще не раз, но  уже в городе, а не на выселках. Тот теперь в основном только молча здоровался за руку и больше про сложности снабжения ничего не говорил. По-прежнему исправными были все коммуникации, а я через неделю начал таки дозваниваться до своих далёких родственников. Только разговоры были какими-то обрывочными и  какими-то для проформы. На мои разведывательные вопросы дядьке о том, как он пощупал очередную кралю с работы за бороду, дядька делал вид, что связь плохая и связь прерывалась.

В один прекрасны день свершилось страшное. Точнее это было ночью. Я проснулся у себя в комнате от мощной панической волны. Только и успел взглянуть на часы и увидеть 3.30. Страшное чувство того, что меня кто-то преследует погнало меня, полу раздетого, полу разутого, вниз.
В тишине тёмного подъезда было слышно, как кто-то, кого волна паники свела с ума, вместо того, чтобы отпирать ключом замок, лихорадочно резал дерматин двери. Вскоре я оказался на улице. Чувство холода перебивала неугасающая волна ужаса. Рядом со мной был десяток таких же людей. Они кричали и тыкали в сторону  окон покинутых квартир.
Я понял, что их пугало, когда посмотрел в своё. Окно моё горело, а из него на меня смотрел силуэт. Силуэт этот в точности копировал меня. Вместе  с этой неизвестной тварью все другие смотревшие в окна помахали нам рукой в унисон. И тогда мы сорвались с места. Прочь от домов. Я почти не чувствовал, как голые потерявшие домашнюю обувь стопы истираются о шершавый снег, как кровь из мозолей, не успевая течь, превращается в ледяные кристаллики, а сами ноги выше щиколоток превращаются в багрово-фиолетовые ходули.
Вскоре я и тысячи моих спутников, бегущих в безмолвном ужасе от своего жилища, стали тут и там замечать вмёрзшие в снежные поля тела. Их было не меньше, чем нас. И я стал наблюдать за тем, как мои обессиленные спутники также падали и замерзали с торчащими вверх руками и с  искажёнными в ужасе лицами.
Я чувствовал, что буду жив, пока не остановлюсь, но вскоре стал харкаться кровью из измочаленных бегом кишок. Когда боль наконец начала перекрывать ужас, я упал на колени и из последних сил закричал.

Проснулся я в своей постели. С ногами было всё в порядке. Надрывался телефон. Это был Карягин. Он предложил попить пивка.
Я отказался, сославшись на то, что пиво тут паршивое и что из-за жуткого сна я не выспался. На что Карягин ответил:
- С дурными снами я тебе не помощник. И самому всякая дрянь снится. А вот пиво хорошее я подыскал.
-Я хочу воды.
-И вода будет. Вкусная. Ты не поверишь, Коля, как тут можно скоро будет развернуться. Не знаю, зачем мы Им, но Они, похоже, хотят начать дружить.
Я улыбался и не верил этому жизнерадостному трёпу. А еще припомнил, что Карягин неделю назад говорил, что собирается в соседний город.
Может он не ездил?