Осы и кисель

                ***
В первом семестре в Школе всегда было прохладно. Я пришла, как всегда, сильно заранее. Скорее по недосмотру, чем из пунктуальности. Можно было бы пойти в столовую, но на её территории во время большого перерыва действуют свои законы, а главный из них — “кто успел, тот и сел”. Я явно не успевала. Но с собой у меня был сырный лаваш и бутылка киселя.
Лаваш — жёсткий, холодный, безвкусный, — диаметром с ладонь завернули мне в длинный салафановый пакет, предназначенный, видимо, для изделий покрупнее. Что до киселя, то он был густым, магазинным, рублей за пятьдесят, и пить его было немного брезгливо, хотя и вкусно.
Я прислонилась к подоконнику в самом конце коридора у кабинета 215-а спиной к окну, лицом к портретам. В левой руке — лаваш, в правой — кисель. Предстояло прождать на ногах полчаса, поскольку ближайшие стулья находились слишком далеко от дверей моего кабинета и по негласному правилу предназначались для другого. Я повернулась лицом к окну и прижалась коленями к пыльной, слегка тёплой, шершавой чугунной батарее. Пока я глядела на Двенадцати коллегий, внимание моё привлекли чёрные точки, хаотично разбросанные по белому подоконнику — в пространстве меж двух стёкол. Осы.
От неожиданности я на мгновение испугалась: кому приятно увидеть насекомых, где их не ждёшь, особенно так близко? Второй испуг пришёл тогда, когда я наклонилась, чтобы рассмотреть поближе и увидела, что внешнее стекло между мной и осами в одной ячейке отсутствует.
Но осы были мертвы. Их лежало с дюжину. Только трое подавали признаки жизни, остальные же свернулись в бублики, раскиданные по гладкому, холодному, белому. Первым порывом было достать тетрадь и на обложке выпустить немногих выживших в окно. Но это, конечно, было бы убийством: выпустить куда? В осень? Да они едва перебирают лапками.
Две живые лежали недалеко друг от друга у открытого окна. Их было видно сразу: усики хоть и медленно, и сонно, но шевелились — один вве-ерх, другой вни-из, один вве-е-ерх… Другое: они лежали на пузиках, вытянувшись в длину, а не сжавшись в осиные эмбрионы. Третья живая уползла уже далеко. Она с упорством первооткрывательницы тащилась вправо по подоконнику, глубже в застеклённую полость, минуя трупы своих сестёр.
Понаблюдав за ними с минуту, я сделала самую жестокую вещь, какую только могла в этой ситуации: я налила киселя в крышечку от бутылки и капнула его перед выжившими осами. Та, что побольше, оказалась ближе. Она не знала страха и не колебалась ни одной лишней секунды, а поползла к кисельной лужице, сразу залезая в неё передними лапками, припадая к ней жвалами. Другая её сестра сперва повернулась и замерла, а потом, как бы переступая через себя, двинулась к киселю, постепенно растекающемуся всё шире.
Большая оса уже забралась в лужу уже и с задними лапками. Малая оса подбиралась ближе. Первооткрывательница продолжала свой путь.
В таком положении я оставила ос на подоконнике, потому что пришла преподавательница и запустила нас в аудиторию.

                ***
На лекции говорили о Кафке. Я слушала в полуха, увлечённая рисованием каракулей.
— …Это называется кафкианой, — преподавательница — М.В. И-а — оборвалась и задумчиво замолкла.
Как водится, тишина привлекла внимание больше громкого голоса. Некоторые студентки (и я в том числе), подняли головы.
— Несколько лет назад, — начала она, глядя в сторону, — когда я только начала читать лекции, я столкнулась с кафкианой в чистом виде. Утонула студентка. Она была из тех лиц, которых я не запоминаю: ходила раз через раз, садилась далеко, делала задания по другим предметам. Не суть. Вот, она утонула. Приближался экзамен, и в ответственный день передо мной лежала ведомость, в которой числилась утонувшая студентка. Нехорошо, согласитесь. Столько времени прошло, должны были убрать. Я звоню им, объясняю, прошу исправить и напечатать новую ведомость. А мне: “Да, забыли, извините. Ну, напишите неявку” — “Как так? — говорю. — Как я, извините, умершей напишу неявку?” — “Но ведь не пришла же она. Её нет”. Вот именно: её нет. Я попыталась ещё поспорить, убедить, пока до меня не дошло, что я разговариваю с одним из первых звеньев большой и толстой цепи и ничего не добьюсь. Через полгода-год умершую всё равно исключат за заваленную сессию, и спорить будет не о чем. Было интересно, а ей назначат комиссию? Что же в таком, прости господи, случае скажут коллеги?
М.В. оборвалась и замолчала, щёлкнув пультом и переключив на следующий слайд. Кто-то с первых рядов — из тех, кто отвечает каждую пару и читает все произведения из списка, — спросил:
— А чем закончилось?
— Не знаю, — просто ответила М.В. и продолжила читать лекцию.
Я опустила голову обратно.

                ***
В конце первого семестра в Школе всегда дубак. Я пришла, как всегда, сильно заранее. Экзамен по зарубежной литературе проходил следующим образом: наш большой поток разделили на три группы и каждой группе назначили своё время, в которое они должны прийти и написать тест.
Я стояла, прислонившись к едва тёплой батарее напротив 213 кабинета, посматривала на толпящуюся у дверей 215-а третью группу и послушивала их разговоры.
Одни — с тетрадями в руках — повторяли:
— Чьей философской концепцией времени вдохновлялся Марсель Пруст?
— М-м… Не помню. Но помню, что мы обсуждали на лекции: какая-то относительность, время идёт быстрее, если за ним не наблюдать… Что-то такое. Никогда не запоминаю имена.
— Анри Бергсон.
— Как ты запомнила?
— “Angry Bird”-сон.
Смех.
Другие — с телефонами — писали в общий чат третьего курса (о чём свидетельствовали множественные сообщения): “И-а лютует, у меня подруги в прошлом году сдавали А-у и сдали на отлично, почти не ходя”, “повторите пастиш”, “ребята легкотня”...
Пришла Инна.
— Вторая вышла?
— Кажется, да. Некоторые. Кто написал — выходит.
— И что говорят?
— Не знаю. Не спрашивала.
Инна недовольно вздохнула и развела руками. Пошла узнавать. Подтянулись Саня, ещё кто-то… Я открыла файл со своими билетами: имена писателей, годы жизни, библиография, краткие содержания и характеристика, направления и течения. Отыскала термин “пастиш”. Вася говорила, что нет смысла повторять билеты за полчаса до экзамена. Вася ошибалась: смысл есть всегда. А ещё лучше повторять с другими, чтобы получился, например, “Angry Bird”-сон. Я подняла голову, ища взглядом Инну. Она говорила с кем-то у 215-го.
Двустворчатые двери отворились, толпа потянулась внутрь, на ходу шепча друг другу вопросы по программе, словно бы стараясь ухватить как можно больше патронов перед выходом на поле боя. А я была вооружена только двумя: “пастишем” и “Angry Bird”-соном.
Мы с Инной сели на третий ряд с тем соображением, чтобы не садиться слишком далеко (что подозрительно) или слишком близко (что самоубийственно) и суметь списать, если ситуация выйдет из-под контроля. Все остальные заняли ряды, начиная с четвёртого. Инна встревожилась, а мне уже было всё равно, лишь бы не F.
М.В. возилась с бумагами, подготавливая листы с тестами. Пока я доставала пишущую ручку и поправляла в рукаве ненужную уже шпаргалку (которая, впрочем, могла бы мне сильно навредить, если б выпала), в аудиторию вошла женщина. М.В. приосанилась.
Вошедшая была одета в деловой костюм. В руках — затасканная белая коробочка, в которой поместилась бы небольшая стопка книг. На носу — очки без оправы. Лицо её было невыразительно, и я не могла представить его, стоило мне хоть на мгновение отвести взгляд. Однако само её присутствие давило и пугало. М.В. тоже это чувствовала. Она наклонила голову и робко поздоровалась. Невыразительная женщина скучным голосом ответила на приветствие, представилась и произнесла негромко, явно не желая быть услышанной, но и не скрываясь:
— Я из отдела посмертного образования. По поводу П.
М.В. закивала, зашуршала листами:
— Тест?
— Да.
— Вы тут присядете?
— Да.
В конце зала взволнованно зашептались, а потом резко замолчали, словно щёлкнули выключателем. Инна обернулась переглянуться (у неё знакомые в каждой группе), я — не стала.
Женщина из Отдела посмертного образования села на второй ряд, загородив Инну от стола М.В.. Инна обрадовалась и выложила телефон на колени. Пока М.В. объясняла формат работы, женщина вынимала аппаратуру: наушники, какой-то электронный блок неясного мне предназначения. Я пялилась на её затылок: волосы собраны пушистым крабиком для волос и пахнут чем-то сладко-цветочным и табаком. Ко всеобщему, надо полагать, удивлению, она вместе с нами стала решать тест.
Экзамен оказался сложнее, чем я могла надеяться. Студентка из чата не солгала: не посещая пар, не напишешь. Хорошо, что я кое-как, но посещала. В целом, вопросы представляли собой большей частью набор интересных фактов с лекций и элементы анализа текстов. Письменная часть была тем, чего я и ожидала: расположить произведения в хронологическом порядке, указать автора, жанр и литературное направление.
За пять минут до конца аудитория опустела на две трети, а женщина из ОПО всё ещё не перешла к письменной части. Она была неподвижна, как восковая фигура, и только её руки шевелились, отмечая ответы с частотой один раз в пять-семь минут. М.В. нервно поглядывала на неё, не решаясь напомнить о времени. Когда Инна стала собираться, я решила не ждать, и последовала её примеру: закинула студенческий в шоппер, ручку и колпачок, на ходу надела куртку и криво обмотала шарф вокруг шеи.
— Как тебе тест? — спросила я для проформы, когда мы обе вышли из кабинета.
Инна пожала плечами обречённо и раздражённо одновременно:
— Ерунда какая-то. Правильно писали в чате, что без лекций не сдать. Письменная часть спасла, конечно, но там всё равно были какие-то произведения, которые мы не разбирали. И даже не упоминали. Мне кажется, мы даже на тропах не останавливались как следует, а тут: разберите обложку “Библии Мациевского”. Интертекстуальность? Интермедиальность? Будто бы я помню. А там ещё и несколько правильных ответов. Говорила, что даты не даст, зато дала какие-то французские имена новороманистов. Я кроме Перека никого не запомнила, да и то только потому, что “Перек” похоже на “берег”, а берег ассоциируется с “Моряком из Гибралтара” Дюрас, а Дюрас была новороманисткой, но Перек не был. Хороший вопрос был про “Мух”, да и только. Со стипендии слечу, конечно, но письменная часть от пересдачи спасёт, надеюсь. Так всегда с потоковыми лекциями: сперва душка-душка, а потом “какой жанр Вирджиния Вульф описывала как гранит и радугу?” Лучше бы по содержанию и героям спрашивала, я половину ночи с ними возилась. Я бы, может, тоже ничего особенного не ответила и всё перепутала, но это всё равно было бы честнее.
Я слушала и кивала, кусая язык и качаясь на стопах: с пятки на носок, вве-ерх и вни-из, — ждала своей очереди заговорить. Пару раз поддакнув и добавив несколько своих негодующих комментариев, я сумела вставить:
— А что это за женщина перед нами сидела, не знаешь?
— Ну, — спокойно, по обыкновению всезнающе хмыкнула Инна, — ОПО. Отдел посмертного образования. Ведь у фонетистов девочка в аварии погибла. П.
Я вскинула брови:
— Серьёзно?
— Серьёзно, — печально подтвердила Инна, перенесла вес на другую ногу и поправила сумку на плече. — Теперь ей нужно сессию сдавать, чтобы в Рай пустили.
— Бюрократия, — прошипела я. — Им рейтинги вуза дороже упокоения.
— И не говори. Видела у неё наушники?
— Ну?
Инна подалась вперёд, как она обычно делала, когда что-то её трогало:
— Вот, та женщина слушала ответы П. и записывала их…
— Мда. Жуть какая. Получается, П. была с нами в аудитории?
— Получается…
— М-м.
Я задумчиво закусила губу и посмотрела на приоткрытую дверь кабинета. Мой взгляд непроизвольно упал на белый подоконник и раскиданные по нему чёрные трупики. На высохшем розовом пятне киселя с размытыми краями свернулась некогда большая оса. Меньшая смешалась с давно почившими сёстрами. Первооткрывательница лежала в закутке, в дальнем углу между стеклом и стеной.
В таком положении я оставила ос на подоконнике, потому что вышли девочки, и мы пошли пить кофе.