Тихие родники. Глава 4. Агенты и летучий отряд фил

         Сергей Васильевич стоял в приёмной своего кабинета перед портретами и, в который раз, с благодарностью вспоминал день той встречи, но не с изображенной на одной из картин Корнатовской*, а с другой замечательной женщиной и секретным сотрудником охранки.
        В то время, на заре своей службы в 1888 году, он – молодой сотрудник охранного отделения, установил доверительные отношения с новой знакомой Анной, умной, оригинальной, тридцатилетней женщиной и задумал сделать из неё своего осведомителя. Анна Егоровна Серебрякова была старше его на семь лет, являлась уроженкой Тобольской губернии, имела фиктивное замужество,  хороша собой, энергичная и обаятельная. Но что было особо ценно – она имела салон, была внепартийной и поэтому вольной в принятии решений и в революционной среде её уже знали.
Время от момента установления доверительных отношений до оказания ему информационных услуг сжалось до нескольких дней: оказалось, что Анна давно сотрудничает с Московской охранкой под агентурным псевдонимами «Мамочка», «Мамаша», состояла на связи у начальника, а её вербовку и вербовку её фиктивного мужа Серебрякова ранее проводил сам Судейкин!*
Корнатовская же, после выхода замуж, отошла от революционной деятельности, в связи с чем, портрет в приёмной кабинета начальника охранки уже не мог навредить ей. А Зубатов, ежедневно видя этот портрет, помнил о ценнейшем агенте - Анне Серебряковой, которая содержала один из известных московских салонов, где встречались революционно настроенные москвичи и приезжие со всей России – интересный для него контингент.
        «Да, конечно, на этом месте должен висеть портрет Анны - Мамочки, Мамаши, Субботиной, Туза… Сколько же у неё было псевдонимов? И не упомнить! Однако потом разместим… А пока, нужно срочно встретиться с ней… Дать задание, послушать,- возможно, что-то и новое появится о типографиях. Кажется, она обучалась в Пермской женской гимназии, потом на Московских высших женских курсах Герье. Она же профессиональная переводчица, знает в совершенстве несколько языков! Да, Анна может иметь дополнительную информацию по типографскому оборудованию и шрифту. Как бы не забыть и напомнить ей, чтобы выясняла и о гектографах…». Однако, сделав пару шагов и взглянув ещё раз на портрет, Сергей Васильевич удовлетворённо скрестил на груди руки – портрет преобразился и, он увидел взгляд своей любимой женщины, революционерки - Мани Вильбушевич.* Улыбнулся в усы: - «Вероятно, поэтому я так люблю этот портрет – в нём  все женщины, связанные со мной и дружбой, и службой, которых нужно оберегать, как зеницу ока! - Он поспешно прошёл к рабочему месту, открыл металлический ящик, бегло пробежал глазами пять исписанных мелким подчерком листов и разложил их по новым папкам. - Ещё несколько дел для Медникова и, наверняка, потребуются услуги Мамочки  и других агентов…».
        Ранее, благодаря обширной деятельности агента «Мамочки», для проверки полученных сведений и отработки «Зубатовских» версий, отделению пришлось создать специальный летучий отряд филеров под руководством Медникова, а полем его деятельности стала практически вся Россия.
Зубатов ввёл в агентурной работе отделения обязательное правило по назначению секретным сотрудникам охранных кличек и определённого порядка их выбора, которое затрудняло расшифровку: псевдонимы часто менялись, никогда не происходили от их имен, имен их отцов, от названия профессии или места жительства, не указывали на внешние признаки. Секретные сотрудники, если они не жили на партийные средства, должны были иметь свой заработок и не давать повода для подозрений в том, что живут не по средствам. Агенты никогда не заходили в охранное отделение, а встречи с ними происходили в явочных местах и на конспиративных квартирах. Хозяином или содержателем конспиративной квартиры обязательно являлся служащий охранки или отставной сотрудник, чаше всего в подобном качестве использовался семейный человек - так меньше вопросов и подозрений возникало у любопытных. Оперативные сведения от агентов передавались письменно или устно; и самое главная их ценность была в том, что они могли использоваться в судах в качестве доказательства преступной деятельности и порой, играли решающую роль, особо по политическим делам.
         Через несколько бессонных дней и ночей, череды конспиративных встреч с агентами и осведомителями, составления, обобщения и анализа агентурных сообщений и записок, Зубатов довольный и энергичный, в очередной раз перелистывая раздобревшие, прошитые папки оперативных дел, хлопнул ладонью по столу и, неожиданно для себя удовлетворённо произнёс вслух:
        -Так-с…теперь только ожидание. Медников проводил своих филеров – сети заброшены... Будем надеяться на удачный улов…

Фёдор, сколько помнил себя, всегда был рядом с отцом, с деревянными игрушками и различными инструментами, а запах древесной стружки, казалось, въелся в него с раннего детства и на всю оставшуюся жизнь. Ему не исполнилось ещё и 14 лет, когда он, рослый и сообразительный, пошёл  работать на завод, где сразу же начал трудиться наравне со всеми плотниками, порой самостоятельно выполняя сложные задания заводского начальства.
Кроме работы с деревом, страстью Фёдора являлись лес и охота - эти увлечения перешли тоже от отца, который отдаваясь им, старательно заглушал в себе глубокую тоску по родным местам и деревне.
      Жители волостного центра, где располагался завод, а также окружающих его сёл и деревень всегда жили одной жизнью с производственными цехами, которые являлись вторым домом и кормильцем для их семей. Однако, в последние годы между рабочими и управленцами администрации железоделательного завода наступил разлад, особенно после передачи его бельгийским капиталистам, которые на базе завода создали вагоностроительное производство для железных дорог. Тогда же, на реке был построен новый посёлок для проживания иностранцев.
        Однажды в воскресный день Фёдор возвращался с охоты и, как обычно, зашёл на родник Никольской горы, где сделал небольшой привал: сегодня у него день сложился - отдохнул чудесно и не без добычи. 
       «Поспешу-ка я домой, успею ещё приготовить своих рябчиков да тятю с мамашей угостить» - брызнул в лицо родниковой воды, утёрся влажной ладонью и тихо позвал: -«Игривый», ко мне! Пойдём домой…», - и удивлённо осмотрелся по сторонам: -собака только что лежала около ружья с котомкой и вдруг исчезла. Крикнул громче: -«Эй, Игривый!» и, услышав её ответный озорной лай из лога, начал спускаться вниз.
       - О-о-о, Фёдор! Я так и думал, что это ты! Собаку твою узнал… вон, смотри,  с Гришкой играет и милуется! - парнишка указал в сторону, где Фёдор увидел свою собаку рядом с соседом Григорием, парнем лет семнадцати.
       -А ты что Васька здесь делаешь? – спросил паренька.
       -Да, вот решил прогуляться…,- замялся, - …вместе с заводскими. Там они,-  и громко крикнул, - Гришка! Фёдор идёт!
       Вскоре Фёдор, заметил невдалеке людей и, несмотря на попытку Григория задержать его, спустился к ним. К своему удивлению, он оказался на ровной, небольшой и сухой, прогреваемой солнцем полянке: на траве было расстелено несколько белых и разноцветных скатёрок, заставленных угощениями, а вокруг стояли и сидели заводские рабочие, которые при его появлении насторожились.
         -А, Фёдар! – он увидел поднявшегося к нему навстречу Николая, заводского слесаря. Николай был его ровесником, но входил в разные общественные группы по урегулированию спорных вопросов с администрацией завода; хотя он и пользовался уважением, однако, все заводские: и рабочие и управленцы относились к нему настороженно, - поговаривали, что он «политический», против царя и побывал уже на каторге.
Фёдору приходилось ранее встречаться с Николаем при обкатке новых вагонов, в которых они вместе проверяли качество перед передачей заказчикам: первый - деревянную обшивку, а второй - работу механизмов. Он быстро пожал протянутую Николаем руку и осмотрел присутствующих, многие из которых были ему знакомыми и приветствовали его жестами.
       -Что, Фёдар, не хачешь паслушать абсуждение некатарых завадских вапрасав? – Николай безбожно «акая» и коверкая каждое слово, почти вплотную приблизился к гостю, заглядывая в глаза.
        И с этого времени, вот так неожиданно и просто, Фёдор вошёл в революционную среду и уже несколько лет являлся её активным участником, выполнял сложные, порой, опасные задания.
        Старший филерской группы Тимофей Иванович, несколько лет назад уже бывал в этом волостном заводском посёлке: в то время они в составе своего летучего отряда вёли наблюдение за участниками съезда революционеров, которые после встреч в одном из московских салонов разъезжались по всей России, увозя с собой газету «Искра» и листовки. Тимофею Ивановичу досталось наблюдение за молодым рабочим с уральского завода, которого он сразу же назвал для слежки и отчётов кличкой «Ягун» - в разговоре постоянно «акающего» человека. Но этот Ягун оказался не так прост и по прибытию на железнодорожную станцию посёлка выйдя из вагона исчез. И им пришлось приложить немалые усилия, чтобы разыскать его – помог урядник, который по описанию указал на слесаря завода Николая Гнусина и они почти неделю метались в поиске, в то время, как Ягун был помещён под наблюдение заводского врача и отлёживался в лечебнице. Тогда охранке удалось разгромить заводскую ячейку и Тимофей Иванович, в благодарность за оказанную помощь отметил в рапорте местного урядника, ходатайствуя о его награждении денежной премией.
        Тимофей Иванович неторопясь выйдя из вагона, осмотрелся и на перроне увидел одиноко стоящего своего старого знакомого и ровесника Василия Васильевича, местного охранителя порядка; хотя всё вокруг был заполнено встречающими и зеваками, около волостного урядника не было ни одного человека.
       Согласно разработанной легенде, филеры ранее не были знакомыми между собой, поэтому разбрелись по перрону, наблюдая за обстановкой и контролируя друг друга.
       Постояв некоторое время и осмотревшись, Тимофей Иванович, огладив свою лохматую бородку, согнувшись и прихрамывая, сбоку подойдя к уряднику, снял картуз и прошамкал:
      -Милок, не подскажешь где можно устроиться на ночлег?
      -Какой я тебе милок, старик? Сейчас в каталажку пристрою… - рыкнул урядник, но увидев озорное лицо «старика», осёкся, - Тимофей…
      -Потихоньку, Василий Васильевич, потихоньку. Я тебе снова премию привёз…,-произнёс Тимофей Иванович и громко спросил: - На ночлег бы устроиться, господин урядник? Вот мой пачпорт - и протянул, полученные по легенде документы,- Тимофей Данилович Блинов, мещанин. Родные места приехал проведать… 
         А вечером, пока в комнатах отсутствовал Тимофей Иванович, отставной унтер-офицер Липатов Игнатий Семёнович и мелкий торговец Сава Петрович Комков, оказавшись соседями в заезжей комнате недалеко от завода и Рождественской церкви, посетили местный кабак, где успели пропустить по несколько стаканчиков водки; однако, после появления странного старика, поспешно ретировались.
       Поздним утром следующего дня Игнатий, в старой вылинявшей унтер-офицерской форме, подтянутый, в начищенных до блеска сапогах гармошкой, в лихой фуражке набекрень, более  полчаса в сомнение простоял под окнами заводской конторы, время от времени проминая ноги, напустив безразличие и ожидая своего случая: пусть больше людей видят его – бывшего защитника отечества. 
           И вскоре это сработало: к нему подбежал молодой вихрастый парнишка - посыльный:
          -Дяденька солдат, тебя наш Антон Иваныч кличет.
          Но, Игнатий отмахнулся от него:
          -Поди прочь, в размышлениях я: идтить – не идтить на завод. А, Антон Иванович – это кто?
-Дак, говорю, приказчик наш. Сегодня он главный в конторе… управителя нет… Пойдём дядя, а то мне попадёт…
         Игнатий, следуя приглашению посыльного, зашёл в кабинет приказчика, неторопясь пробежался глазами по его стенам, троекратно двумя перстами перекрестился на небольшую иконку в правом верхнем углу комнаты, после чего спокойно упёрся в жёсткий взгляд коренастого, сурового на вид мужчины лет сорока и, вытянув руки вдоль тела, доложился по-военному:
        -Господин приказчик! Отставной унтер-офицер гренадёрского полка Липатов Игнатий Семёнович явился по Вашей просьбе.
        -Игнатий Семёнович, значит. Смотрю из старообрядцев… единоверец? Хм... унтер-офицер? Стало быть, грамотный. Откуда такой?
        -С Китая, господин приказчик, с гошпиталя… проездом. Отставной и одинокий, после ранения. Вот думаю: здесь остаться или дальше, в Россею ехать? Места ваши понравились, в моей деревне такие же гористые да лесистые… Может, приживусь? Ни какой работы не боюсь, но пока надо бы поостеречься…
       -А,что ты умеешь, Липатов,- приказчик с упор смотрел на него,- … кроме службы.
      -Да, господин приказчик, - поэтому я и с сомнением смотрю на завод… работу мне трудно после гошпиталя отыскать… однако, не найти. Снарядом ломанный да осколками посечённый я. Но, пока деньжата на жизнь есть, не тороплюсь, присматриваюсь.
     -Ладно, Игнатий, вижу, порядок ты знаешь. Ко мне помощником… пойдешь?
     -К Вам, Антон Иваныч, пойду!
     -Но, у меня на заводе порядок приёма на работу заведён один для всех… И для тебя тоже… заодно и посмотрю на что ты пригоден: нужно на пять рублей нарубить дров и вывести их к заводу. Как справишься, так и приходи...

Корнатовская* -  Мария Корнатовская, революционерка, связанная с  подпольем народовольцев и социал-демократов, подруга Анны Серебряковой. 
Анна Егоровна Серебрякова* - содержательница московского салона, который использовался революционерами для конспиративных встреч, секретный сотрудник охранки под псевдонимами Мамочка, Мамаша, Суботина, Туз и др.
Маня Вильбушевич*- Мария Вульфовна Вильбушевич-Шохат, создатель Еврейской независимой рабочей партии (ЕНРП), российская революционерка, любимая женщина Зубатова.
Судейкин*- Георгий Порфирьевич Судейкин, заведующий агентурой Петербургского охранного отделения, убит 16 декабря 1883 года на конспиративной квартире народовольцами.