Воцарение Ангела. Пьеса об убийстве Павла Первого

Убийство Павла Первого - вот тема новой исторической пьесы. Историческая драма в двух действиях. Сюжет описывает заговор 11 марта 1801 года и убийство императора Павла I в Михайловском замке. Действующие лица: 1. Павел Первый,  возраст - 46 лет 2. Граф фон дер Пален, генерал-губернатор Санкт-Петербурга, 55 лет. 3. светлейший князь Платон Александрович Зубов, последний фаворит Екатерины Второй, 33 года 4. Его брат граф Николай Александрович Зубов, 37 лет 5. Другой брат - граф Валериан Александрович Зубов, 29 лет. 6. Их сестра Ольга Жеребцова, урождённая Зубова, аристократка, заговорщица, 35 лет. 7. Барон Леонтий Леонтьевич фон Беннигсен, 56 лет. 8. генерал князь Владимир Яшвиль (36), офицеры: Евсей Горданов (23), Дмитрий Бологовский (20), Яков Скарятин (20), Александр Аргамаков (24), Иван Татаринов, Николай Бороздин (23) 9. Наследник Александр Павлович, 23 года 10. Его жена Елизавета Алексеевна, 22 года. 11. Императрица Мария Фёдоровна, 41 год. 12. князь Пётр Волконский, адъютант Александра Павловича, 24 года. 13. Граф Христофор Ливен - управляющий Военной коллегией, 26 лет. 14. Гавриил Державин - государственный казначей, 57 лет. 15. Дмитрий Трощинский - заговорщик, сенатор, 51 год. 16. Княгиня Анна Гагарина, урождённая Лопухина, фаворитка Павла Первого, 23 года.


СЦЕНА ПАЛЕНА И ЖЕРЕБЦОВОЙ


Санкт-Петербург. Октябрь 1800 г. Поздний вечер. Кабинет графа Палена.
В приёмную врывается мужик в простецкой рубахе, с бородой по грудь. Дежурный офицер загораживает путь.

ДЕЖУРНЫЙ ОФИЦЕР:
Осади, борода! Куда прешь? Чина не знаешь?

МУЖИК:
Пропустите! Меня ждёт его сиятельство.

Дверь кабинета распахивается. Выходит граф Пален.

ПАЛЕН:
Что там у тебя, любезный? Тебя, верно, прислали с посланием?

Мужик внезапно переходит на безупречный французский, голос меняется — становится женственным, уверенным.

МУЖИК(по-французски):
Renvoie ton officier, comte! J'ai besoin de vous parler seul.

ПАЛЕН (изумлённо, отступая на шаг):
Вы??

Машет рукой офицеру — убирайся! Офицер, ошарашенный, выходит.

Мужик срывает накладную бороду, бросает на стол. Под ней — изысканное лицо светской красавицы, аристократки Ольги Жеребцовой: бледная кожа, тёмные глаза, губы улыбаются.

ПАЛЕН (восхищённо качая головой):
Это вы? Поверить не могу. Какое эффектное перевоплощение!

ЖЕРЕБЦОВА:
Нам нужно о многом переговорить, граф. Записками всё не объяснишь…

Пален жестом приглашает в кабинет. Она входит. Он следует, плотно закрывая дверь.

ЖЕРЕБЦОВА:
Вы, генерал, кажется, только недавно вернулись с марсовых потех?

ПАЛЕН:
Мадам, каждый в армии вам скажет: война — пустяки, главное — манёвры.
На войне можно удачно составить донесение и преподнести полный разгром как великолепную победу...А тут, у императора перед глазами, нужно быть особенно бдительным и осторожным…

ЖЕРЕБЦОВА:
Я слышала, под Гатчиной в сентябре было жарко. Вы командовали корпусом?

ПАЛЕН:
Да. Против меня выступал генерал Голенищев-Кутузов. Михаил Илларионович хитер, как старый лис, но государь остался доволен.

(Понизив голос)

— Признаться, Ольга Александровна, я волновался больше, чем при штурме Бендер... И не мудрено, я был в одном шаге от опалы. Представьте: государь со всей свитой расположился на холме, в центре моей позиции, ожидая сокрушительного фронтального удара, который я готовил всей мощью моих войск. И в этот момент…

ЖЕРЕБЦОВА:
Кутузов?

ПАЛЕН(смеётся, хлопнув по столу):
О, этот старый вояка превзошёл сам себя! Пока я разворачивал полки, Кутузов ловким манёвром зашёл с фланга, окружил холм и — вообразите сцену! — взял в плен самого императора со всем его штабом. Скандал... Я уже мысленно прощался с чином генерала и прикидывал, хватит ли у меня денег с собой до Сибири…

ЖЕРЕБЦОВА:
И что же спасло вас от гнева Его Величества?

ПАЛЕН (усмехается):
Генерал Дибич. Этот пруссак, в молодости бывший у своего короля адъютантом, не моргнув глазом, начал громко восклицать — так, чтобы Павел Петрович непременно услышал: «О, великий Фридрих! Видишь ли ты русскую армию? Под мудрым водительством императора Павла она превзошла твою!»

ЖЕРЕБЦОВА:
Какая тонкая лесть. И Павел поверил?

ПАЛЕН:
Он всё время хочет, чтобы его сравнивали с Фридрихом Великим, поэтому и держит Дибича около себя.

Поверил. Поверил настолько, что вместо опалы я и Кутузов получили высшие ордена...

ЖЕРЕБЦОВА:
То есть даже на манёврах главное — не строй и не тактика, а то, как ты подашь это перед очами государя?

ПАЛЕН:

Разумеется. Так вот, посмотрите, Ольга Александровна, что происходит теперь. Государь окончательно разочаровался в Лондоне. Захват англичанами Мальты — это была последняя капля. Произошёл полный разрыв. Теперь нас ждёт настоящая война с Англией.

 О, мадам, если бы вы слышали, что творилось на военном совете этим летом!..
 
Император в красках расписывал план обороны от британского флота. Адмирал Нельсон, мол, подойдёт к Кронштадту, а там его встретят наши несокрушимые бастионы… Несокрушимые, да… Там со времён Петра Великого ничего не подновлялось! Укрепления рассыпаются от ветхости, не угодно ли стакан лафита*…
 Он несёт полную ахинею, водит пальцем по карте, никто ничего не понимает, а я только поддакиваю: «Очень по-военному, Ваше Величество! Весьма мудро, Ваше Величество!»

______
* Присказка-паразит, характеризующая индивидуальную манеру речи Палена. Означает просто "не угодно ли..."

(Имитирует поклон).

И тут он поворачивается к Чичагову: «А как ваше мнение, адмирал? Разрешаю говорить откровенно.» И я вижу — этот "якобинец" уже набрал воздуха в грудь и сейчас всё выложит, и про стратегический талант императора, и про обвалившиеся бастионы...

 По счастью, Павел на минутку вышел из комнаты. Я уже второй раз спасаю строптивца, говорю ему потихоньку: «Мой дорогой адмирал, неужели вы, такой умный человек, не сознаёте, что здесь можно говорить только: "Да", "так точно" и "очень хорошо". Вы погубите себя без того, чтобы это к чему-нибудь послужило... Вы, верно, забыли, как год назад с вас сорвали ордена, затем и мундир, привели ко мне   в одной рубашке, с запиской от государя "посадить в равелин", зато я слишком хорошо помню. Я ещё тогда, помню, сказал: - Мы теперь только это и видим, сегодня вас, а завтра, может быть, и меня...»

Тут император возвращается — И что вы думаете? Чичагов образумился и доложил, что если англичане подойдут к Кронштадту — их перетопят всех до последнего судёнышка… Павел слушает, сияя от удовольствия…  А когда за адмиралом закрылась дверь — он назидательно говорит: «Тюрьма явно пошла ему на пользу...» Не угодно ли стакан лафита!

ЖЕРЕБЦОВА:
 Можно ли привлечь Чичагова к нашему делу?

ПАЛЕН:
 Видите ли, он думает, что он единственный умный человек в округе, а остальные – так, дурачки. Да и горяч слишком…

ЖЕРЕБЦОВА: Тогда оставим его.

ПАЛЕН:
Сентябрьские манёвры, Ольга Александровна, были лишь прелюдией. Государь назначил меня командовать армией у Бреста. Вторая армия Кутузова идёт на Волынь, фельдмаршал Салтыков возглавит резерв.

ЖЕРЕБЦОВА:
Вы уезжаете из столицы? Сейчас?

ПАЛЕН:
Мадам, я старый солдат. Дело солдата — драться, и, признаться, я рад возможности сменить этот тяжёлый, пропитанный подозрениями воздух Петербурга на пороховой дым. По крайней мере, подальше от этого безумца…

ЖЕРЕБЦОВА (подходит ближе): Сомневаюсь, чтобы при нынешнем правительстве любые ваши военные заслуги были оценены по достоинству. Брат Валериан - совершал в персидском походе подвиги, воспетые поэтами:

 О юный вождь! сверша походы,
Прошел ты с воинством Кавказ...

По быстром Персов покореньи
В тебе я Александра* чтил!**

______
* Имеется ввиду Александр Македонский
** Г. Державин "ОДА НА ВОЗВРАЩЕНИЕ ГРАФА ЗУБОВА ИЗ ПЕРСИИ"
 
 

Ворота в Индию были открыты по мудрому предначертанию Екатерины. Турция, Константинополь, всё стало доступно, открылись блестящие перспективы. Но воцарился Павел. Завоевания - брошены, брат отправлен жить под надзор в деревню.

 Великий Суворов – тесть моего брата Николая – как поступили с ним? Ссылка, под надзором этого страшного советника из Тайной экспедиции – возвращение. Снова ссылка – командование армией. В Италии он совершает чудеса. Сначала осыпан милостями, потом выходит запрет въезда в столицу...   Нет, генерал. Не советую идти в командующие. Никакие заслуги не будут оценены по достоинству, отправитесь в конце концов гнить в деревню...

 Ваше место здесь, в столице. Это ваш долг как патриота Отечества, как дворянина. С уходом вас в армию наш заговор обречён на бесплодные разговоры...

 Генерал-губернатором Петербурга вместо вас назначили Николая Свечина. Сначала граф Панин, потом Рибас серьёзно беседовали с ним, предлагали присоединиться к нашему делу. А он им ответил, что они могут рассчитывать на его молчание, но он не верит в право частных лиц свергать и назначать правительство по своему усмотрению! Целую нотацию прочёл...

  (решительно)

Вы должны вернуться на должность генерал-губернатора. Свечин будет отставлен со дня на день. Он не будет возражать и согласен перейти в сенаторы.

ПАЛЕН (пожимает плечами):
Панин, Рибас… прекрасные умы, тонкие стратеги. Моё присутствие ничего не изменит.

ЖЕРЕБЦОВА (голос становится вкрадчивым; она кладёт руку на его плечо — в этом жесте вся сила её обольщения):
Панин — штатский, дипломат, теоретик, он утонет в собственных планах. Рибас хитер, но ему не верят. За этим пронырливым испанцем никто не пойдёт. Генералам, офицерам нужен военный вождь. Им нужны вы! Гвардия смотрит на вас, Петр Алексеевич.

ПАЛЕН:
Ну, если вы говорите о знамени — кто лучше всех может собрать вокруг себя всех, кто желал бы возвращения золотого века Екатерины, как не ваш брат — князь Платон Александрович?

ЖЕРЕБЦОВА (резко, с горечью):
Вы знаете, что это невозможно. Платон в ссылке под надзором владимирского губернатора, который шпионит за каждым его вздохом. Все его письма перлюстрируются. Все денежные операции — под контролем. На имения наложен секвестр. В Тайной экспедиции заведено дело, куда каждую неделю подшивают свежие доносы.

ПАЛЕН(наклоняется вперёд, глаза хитро блестят):
Нет ничего невозможного, Ольга Александровна. Я подскажу, через кого надо действовать.

ЖЕРЕБЦОВА:
Вы говорите о Кутайсове?

ПАЛЕН (кивает, усмехается):
Да.

ЖЕРЕБЦОВА (с презрением):
Этот лакей, вознесённый в графы?

ПАЛЕН (убеждённо ):
Этот лакей для нашего мопса — идеал дружбы и исполнительности. Единственный путь к его уху лежит через него.

ЖЕРЕБЦОВА (с сомнением):
Но как вы думаете?..

ПАЛЕН (хитро улыбаясь, наклоняется ближе):
Я подскажу. Ваш брат — всё ещё светлейший князь. И он неженат.

ЖЕРЕБЦОВА (вспыхивает, глаза расширяются от возмущения):
Предложить этому турку породниться со светлейшим князем??? Не много ли чести!

ПАЛЕН (усмехается, разводя руками):
«Дочь — светлейшая княгиня». Эта мысль затмит его скудный разум. А обещать — ещё не значит жениться…

ЖЕРЕБЦОВА (пауза, затем лукавая улыбка озаряет лицо):
О, я кажется, поняла. Главное — вернуть Платона в столицу, а там...

  (решительно, понижая голос)

Но всё же, граф. Я знаю Платона. Он хорош на паркете. Был хорош в спальне. Но он генерал только по названию. В трудную минуту он спасует. Что же насчёт других братьев... Николая бог не обидел ростом, силён как бык, голос зычный. Но - храбр только когда выпьет... Валериан - боевой генерал, дельный, толковый - но, увы, без ноги. Даже по лестнице не может подняться... Нет, граф, нам нужны вы!

ПАЛЕН:
Вы сулите мне славу спасителя отечества, Ольга Александровна? Или просто ищете того, кто подставит голову под топор, если дело сорвётся?

ЖЕРЕБЦОВА (её рука скользит по отвороту его мундира, пальцы едва касаются орденской ленты):
Генерал, вы достойны многого. После… всего, нам понадобится не просто губернатор, а человек, который возглавит правительство. Настоящий диктатор порядка при молодом императоре. Александр молод, слаб и неопытен, он будет смотреть вам в рот. Разве этот масштаб не стоит того, чтобы рискнуть?

ПАЛЕН:
Диктатор порядка... Звучит заманчиво.

ЖЕРЕБЦОВА (приблизившись, голос бархатный, но твёрдый):
Вы будете вершить историю. И я... я буду рядом, чтобы разделить с вами этот триумф. Вы ведь знаете, граф, что я умею быть благодарной тем, кто не боится действовать.

ПАЛЕН (улыбка становится хищной; он перехватывает её руку, удерживая):
Вы искусительница, мадам. В этом грубом зипуне вы опаснее, чем в бальном платье...

 Значит, вы считаете, что без меня вы все пропадёте?

ЖЕРЕБЦОВА(не отводя взгляда, с вызовом, слегка сжимая его пальцы):
Я считаю, что только вы способны довести это до конца, не дрогнув.

ПАЛЕН (после короткой паузы):
 — Черт возьми, Ольга Александровна! Ваше красноречие опаснее английских пушек. Хорошо. Считайте, что вы меня убедили. Я остаюсь. Завтра же я найду способ внушить мопсу, что Свечин не справляется, а без Палена Петербург превратится в вертеп якобинцев.

 ЖЕРЕБЦОВА (торжествующе улыбается):
 Нам нужно только ваше согласие, генерал.

ПАЛЕН (решительно):
Я найду способ помочь вашим братьям вернуться в столицу. Будем действовать параллельно. Из службы исключены тысячи офицеров. Исключённый со службы — исключается из жизни. Толпы таких выключенных бродят в окрестностях столицы, они живут грабежом трактиров. Я постараюсь добыть указ о помиловании этих несчастных. Ваши братья немедленно подадут прошения. Они необходимы мне. Вокруг — сотни гвардейских вертопрахов, на которых невозможно опереться.

ЖЕРЕБЦОВА.
Неужели нет надёжных людей?

ПАЛЕН.
Есть один старый товарищ. Исключительно мужественный и хладнокровный человек. Служил под началом графа Валериана Александровича, предан князю Платону Александровичу.  Но он не в Петербурге. Он, как почти все честные люди, ныне прозябает в отставке. Возможно, я найду способ его вернуть...

ЖЕРЕБЦОВА.
Будем приглядываться к людям. Без содействия гвардии переворот невозможен.

ПАЛЕН.
О, вы ставите мне непростую задачу. Придётся приступить к вербовке командиров гвардейских полков.

ЖЕРЕБЦОВА:
Недовольство мопсом стало всеобщим. Вам не придётся долго искать.

ПАЛЕН (качает головой, с горечью):
Не скажите. Мопс разбавил полки гатчинской сволочью, вроде Кушелева.  Котлубицкий, Кологривов — несть им числа.

ЖЕРЕБЦОВА:
Гвардейские полки окружат Михайловский замок, как только мопс туда переселится. А вы войдёте с наиболее решительными офицерами и заставите его подписать отречение в пользу сына-регента по причине болезни.

ПАЛЕН ( с нажимом):
ВАШ БРАТ войдёт...

ЖЕРЕБЦОВА (твёрдо, без колебаний):
Да, Платон.  И Николай вместе с ним. Слово заговорщика.

СЦЕНА. СОБРАНИЕ ГЛАВАРЕЙ ЗАГОВОРА.


Конец февраля 1801 года. Потайная комната в доме Жеребцовых. В середине стены — зеркало в раме во весь рост. В креслах сидят хозяйка дома — госпожа Жеребцова и её братья — светлейший князь Платон Зубов и граф Валериан Зубов (у него искусственная левая нога; у его кресла стоит дорогая трость, в продолжение сцены он не встаёт). Одно кресло пустует.

ЖЕРЕБЦОВА
Ваша светлость, скажите как на духу: чему вы там учите воспитанников в своём кадетском корпусе? Как бегать за юбками? Или как ублажать старушек?

ПЛАТОН ЗУБОВ
Ольга Александровна, ваши шутки неуместны. Я воспитываю будущих офицеров, а не светских бездельников.

ЖЕРЕБЦОВА (приподнимая бровь)

Да? И что же они изучают? Какие науки? Стратегию обольщения? Тактику соблазнения?

ПЛАТОН ЗУБОВ
Ну уж кто-кто, а вы-то, сударыня, сами имеете в этих делах весьма неплохие познания. Подцепляете любовника за любовником, отправив своего благоверного в имение, чтобы не путался под ногами. Вас уже некоторые считают вдовой… при живом муже.

 Вот после переворота назначим вас руководить Смольным институтом благородных девиц — сами будете учить юных барышень всем премудростям светской жизни.

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ (с ехидцей)

А когда свадьба-то, Платошка? День высокоторжественного бракосочетания светлейшего князя… с брадобрейской дочкой — графиней Бритвиной?

ПЛАТОН ЗУБОВ (с досадой, огрызается)

Когда рак свистнет!

ЖЕРЕБЦОВА

И всё таки я не пойму. Валериан хотя бы нюхал порох, был на войне, командовал войсками. Для кадетского корпуса он весьма достойный руководитель… А вы… Вы можете только научить своих кадетов постельным и придворным делам.

ПЛАТОН ЗУБОВ (резко)

Я командовал войсками, сударыня! И даже Черноморским флотом!

ЖЕРЕБЦОВА

Да, из Петербурга, сидя в будуаре государыни.

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ (расхохотавшись)

Флотом, ха! Да ты не отличишь брамсель от стакселя.

ПЛАТОН ЗУБОВ (холодно)

Надо будет — отличу. Мне не надобно знать, где какой парус висит. Для этого есть специалисты, а моё дело — командовать, направлять волю тысяч людей. Тем более что на боевом корабле главное — артиллерия. А уж в ней-то я разбираюсь. Я всё таки был генерал фельдцейхмейстером!

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Ну уж кем-то ты только не был. При государыне ты покомандовал всласть. Сколько у тебя было должностей одновременно — полтора десятка? Ни Меншиков, ни Бирон, ни Годунов при Фёдоре не имели такой власти, какая была у тебя.

ПЛАТОН ЗУБОВ

Я распоряжался ею для блага государства. Дела шли, и шли полным ходом.

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

И себя не забывал.

ПЛАТОН ЗУБОВ

И вас тоже!

ЖЕРЕБЦОВА

И всё рухнуло в один миг.

ПЛАТОН ЗУБОВ

Всё произошло так неожиданно. С утра я посылал спросить о здоровье государыни — она велела передать, что никогда не чувствовала себя так хорошо… А через час мне докладывают, что у неё удар и она без языка.

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Вы здесь действовали глупо и безвольно. Как жаль, что меня не было тогда в столице. Всё обернулось бы иначе. Я был тогда за Дербентом. Войска были отозваны приказом безумца без моего ведома. Я тогда еле унёс ноги… Ноги… (горько усмехается). Если бы не генерал Платов — быть бы мне в плену у персиян...

А ты тогда первым отправил брата Николая к Павлу в Гатчину — известить о случившемся. И он прискакал, опередив всех.

ПЛАТОН ЗУБОВ

Не я один, собралось совещание. Граф Орлов-Чесменский, граф Безбородко, даже митрополит был. Все высказались за то, чтобы послать гонца – нашего Николая. Уже не было времени действовать по другому… Оставалось искать Павловой милости…

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

И когда этот полоумный явился брать власть, ты первый показал ему пакет с завещанием — чтобы он тут же швырнул его в огонь.

ЖЕРЕБЦОВА (резко, с нарастающим ожесточением)

И вскоре вы безвольно поехали по своим имениям — сидеть в ссылке, тише воды, ниже травы, — а я осталась в Петербурге одна. Мой муж, эта тряпка, не в счёт. И я основала заговор. Я вытащила вас из ссылки. Без меня вы бы до сих пор томились в своих деревнях: давили мух, играли в бостон с местными помещиками!

Мой дом под надзором, письма вскрывают, даже слуги доносят… Я поставила на карту всё — имя, состояние, саму жизнь. А вы всё ждёте, пока Павел сам себя погубит!

И теперь я должна ехать за границу, чтобы у вас было место, где вы могли бы приткнуть свою голову на случай, если вы здесь, в Петербурге, обделаетесь и будете спасаться бегством за границу. Вы, мужчины, всё тянете время и не можете избавить нас от сумасшедшего, пока он не засадил всех в крепость и не сослал в Сибирь!

Мне всё чаще думается: уж лучше бы я сама надела штаны, прицепила шпагу и повела гвардейцев свергать этого умалишённого!

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Ольга Александровна, ваша решимость достойна восхищения. Но гвардейцы вряд ли пойдут за дамой.

ЖЕРЕБЦОВА (яростно)


За покойной государыней пошли. И за Елизаветой Петровной — пошли!

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Так то — императрицы, высочайшие особы. Они добывали себе трон.

ЖЕРЕБЦОВА

А я добуду свободу! Для всех… Для всех благородных людей! Для всех, кто задыхается от тирании умалишённого!

ПЛАТОН ЗУБОВ (после паузы, уже спокойнее)

Не стану отрицать, Ольга Александровна. Вы проявили незаурядное мужество и смекалку. Но теперь мы все в одной лодке. И успех дела зависит от каждого из нас.

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ (кивая)

Она права, брат. Без Ольги мы бы до сих пор сидели в опале. Пора забыть старые обиды и сосредоточиться на главном.

ЖЕРЕБЦОВА

Пока в нынешний момент Николай обедает за императорским столом — его одного из нас Павел только и привечает после отправки гонцом в Гатчину — самый подходящий момент собраться и обсудить неотложные дела.

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Пока Николя там, сердце у меня не на месте… Слишком уж он любит выпить.

ЖЕРЕБЦОВА

И жена его невероятно глупа и болтлива. От отца   — великого Суворова — унаследовала не его ум, а одни чудачества.

ПЛАТОН ЗУБОВ

Он не проболтается. Я наставлял его несколько раз. Он должен просто есть за троих и мычать в ответ на вопросы государя.

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

И пить за пятерых…

ПЛАТОН ЗУБОВ

Не найдётся такой человек, который способен его перепить…

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Да, с его-то конституцией. Его за глаза зовут медведем.

ПЛАТОН ЗУБОВ (усмехается)

Конституцией, да... Каков каламбур.

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Ты всё пишешь конституции?

ПЛАТОН ЗУБОВ

Не я сам, но нашёл грамотных людей. Да, вот недавно взял у генерала Клингера полезную книгу, так и называется — «Английская конституция», издана в Женеве.

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Всё будет на английский манер?

ПЛАТОН ЗУБОВ

Да, представь: министры, премьер, палата пэров, народная дума — всё устроим как в Европе. Даже будет Оппозиция Его Величества…


Зеркало в центре стены отворяется неожиданно для зрителей — оказывается, вместе с рамой оно образует потайную дверь. Входит Пален.

ПАЛЕН (кланяется)

Ольга Александровна! (Платону) Ваша светлость! (Валериану) Ваше сиятельство!

ЖЕРЕБЦОВА (встаёт, подходит к нему)

Пётр Алексеевич, как хорошо вы придумали с соседним домом — с выходом на другую улицу, а не на Английскую набережную! Вы так изобретательны. По вашему совету мы сняли тот дом на подставное лицо и пробили потайной ход между домами. Дорого, но это того стоило. Хотя, разбив дом на квартиры и сдавая внаём, мы даже выиграли.

ПАЛЕН

Если бы моя карета остановилась на набережной напротив вашего дома — я не успел бы сойти на землю, как побежали бы докладывать, что я ездил к Зубовым. А так — я захожу в этот дом, поднимаюсь в конспиративную квартиру… Адъютантов оставляю в передней: у меня встреча с тайным осведомителем. А по пробитому между домами ходу — я уже здесь, в доме Жеребцовых. Это получше вашей накладной бороды, Ольга Александровна…

 У меня есть буквально двадцать минут, чтобы обсудить самые важные вопросы по заговору. Потом я должен вернуться — будто бы завершил беседу с тайным осведомителем и готов ехать дальше.

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Разумно. Такой большой человек, губернатор, не может отсутствовать три часа неизвестно где. Об этом тут же донесут.

ПЛАТОН ЗУБОВ (тревожно)

А вы уверены в своих адъютантах? Не проговорятся? Не заподозрят чего?

ПАЛЕН

У меня их два наиболее доверенных — Тиран и Морелли. Оба из уважаемых, благородных курляндских семейств, оба надёжные, проверенные молодые люди. Но всё же лучше, чтобы они не знали о нашем совещании. Им незачем знать больше, чем положено…

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Тиран… Какая ирония.


ПАЛЕН

Франц Тиран - настоящий дворянин, преданный мне лично… Все в сборе? Я не вижу графа Николая Александровича.

ЖЕРЕБЦОВА

Он сейчас обедает за императорским столом. Павел только его одного и привечает из нас. Всё таки первый человек, который, загоняя лошадей, прискакал в Гатчину, бухнулся ему в ноги, назвал его «Ваше Величество» и сообщил, что у государыни апоплексический удар.

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ
Именно поэтому мы и не посвящаем Николя в детали. Имена, даты, встречи — всё идёт мимо него. В последний день ему скажут, что нужно сделать.

ПЛАТОН ЗУБОВ

Я наставлял его: за императорским столом отвечать односложно, улыбаться, кивать. Главное — не вступать в разговоры, особенно о политике. Сводить всё на лошадей, вина, охоту… А нам самое время обсудить наши дела. Вот уже Ольга Александровна гневом исходит — когда же мы избавим всех от этого полоумного!

ПАЛЕН

Павел переехал наконец в замок, который мы запланировали окружить верными нам войсками. Неприступная цитадель, как ему кажется, а по сути — мышеловка. Нужные нам генералы готовы двинуть три полка гвардии. С нужными полковниками поговорили — они поддержат. Офицеры намечены. Когда необходимо, им сообщат.

ПЛАТОН ЗУБОВ

Значит, всё готово? В чём же загвоздка?

ПАЛЕН

Поймите. Чем мы можем привлечь офицеров в заговор в необходимом для успеха количестве? Это должно быть принуждение Павла к отречению — из за его тирании и усиливающегося сумасшествия.  Именно для этого нужно согласие наследника.    Он должен заранее дать полную индульгенцию для всех участников дела. Только его согласие даст разрешение от присяги нынешнему императору.
 
Что нам сейчас нужно? Единственное, что требуется как воздух, — это согласие Александра. А он тянет. Хотя дальше оттягивать невозможно. На носу война с Англией. Когда сойдёт лёд, Нельсон с громадным флотом появится перед Петербургом.

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Павел боится англичан?

ПАЛЕН

Несмотря на бодрые доклады адмиралов, что они всех англичан перетопят, как слепых котят, наш храбрец засобирался в Москву.

ЖЕРЕБЦОВА

В Москву? Это осложняет дело.

ПАЛЕН

- Осложняет? Да весь план рушится напрочь. Надо уломать Александра именно сейчас. А он жмётся, не говорит решительного «да».

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Что мешает ему решиться? Он же видит, что отец сходит с ума!

ПАЛЕН

Видит. Но в нём борются два чувства: страх перед отцом и долг наследника. Он воспитан в почтении к престолу. Даже если внутри он ненавидит Павла — по долгу присяги он обязан проявлять верность.

Представьте себе такую картину – приходим мы, докладываем, что Павел арестован и препровождён в крепость. А он отвечает – по долгу присяги немедленно освободить Павла Петровича! А нас всех – в крепость и на эшафот! Такого мы допустить ни при каких обстоятельствах не можем. (Задумывается).  Не можем… Это надо обдумать…

ПЛАТОН ЗУБОВ

Они оба ненавидят друг друга. Ещё со времени свадьбы Александра Павловича – семь с лишним лет назад. Тогда отец отказался приезжать на бракосочетание сына, которому было только пятнадцать. Опасался, что государыня отстранит его от наследования, а своим наследником объявит старшего внука — у неё было такое право по закону Петра Великого. Только Нелидова уговорила его не устраивать скандал.

ПАЛЕН

В прошлом году, однажды, после особенно крепкой отцовской проборки — с бранью, с оскорблениями при всех — я решился наконец подойти к наследнику и пробить лёд между нами. Высказал открыто, что необходимо сделать: отстранить императора. Он был готов меня слушать.

Так вот, я уговорил его тогда тайно встретиться с графом Паниным, которого он едва знал. Сказал, что я — солдат, а граф объяснит всё дело лучше меня.

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Встреча состоялась?

ПАЛЕН

Да. В ванной комнате! Не светская гостиная — но зато без посторонних глаз. Панин говорил долго, убеждал его мало помалу, и он согласился выяснить хотя бы, как в Европе поступают с умалишёнными государями. На протяжении шести месяцев Панин убеждал наследника, что свергнуть безумца и тирана — его долг перед отечеством. Но теперь Панин в своём поместье. Он имел к наследнику такой подход, какого у меня нет. Как наконец вырвать его согласие на переворот? В этом-то сейчас вся загвоздка.

ЖЕРЕБЦОВА (вдохновенно)

Я знаю, что делать! Надо будет распустить по городу слухи. Такие, чтобы Александр решился.

ПАЛЕН

Какие именно слухи, позвольте узнать?

ПЛАТОН ЗУБОВ (внезапно оживляясь)

Постойте. Пару недель назад я принимал у себя в корпусе принца Вюртембергского — этого мальчишку, который приехал к своей тёте, императрице Марии Фёдоровне, из Карлсруэ. Ему всего 13 лет. Возможно, он будет воспитываться если не в моём корпусе, то при нём. Я даже получил повышение по службе… Аудиенция у императора прошла удачно. Он так понравился Павлу, что тот в нём души не чает…

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

К новому светилу на небосклоне хлынули толпы придворных. Почти как к тебе когда-то…


ПАЛЕН

И что?


ЖЕРЕБЦОВА (улавливая на лету, резко поворачивается к Платону)

А что, если… мы распустим слух, что Павел вскоре объявит его своим наследником?


ВАЛЕРИАН ЗУБОВ

Это невозможно. Есть закон о престолонаследии, принятый самим Павлом. Права Александра, как первородного сына, нерушимы.


ЖЕРЕБЦОВА (всё более вдохновенно)

Пустяки! Царь — хозяин своего слова. Захотел — дал, захотел — обратно взял! Возьмёт — и женит принца на своей дочери Екатерине Павловне. А Александра — в крепость. Как изменника, замышлявшего заговор!

(Пален со вниманием смотрит на неё.)

Разве вы не знаете, на что способен этот полоумный, когда ему в голову ударит новая блажь?

(Задумывается, затем продолжает ещё энергичнее.)

И императрицу — в монастырь, а сам женится снова!


ПАЛЕН (слегка приподнимая бровь)

На ком?

ЖЕРЕБЦОВА

Не важно. На княгине Гагариной!


ПЛАТОН ЗУБОВ (с насмешливым воодушевлением)

Или на мадам Шевалье!

ВАЛЕРИАН ЗУБОВ (хохочет)

На этой французской шлюхе, распевающей оперные арии?! Которую он делит с твоим будущим тестем? Не говоря о законном муже?

ЖЕРЕБЦОВА (кивает)

Платон дело говорит. Чем нелепее, тем лучше. Представьте: государь, вдохновлённый новой страстью, расторгает прежние узы! И женится снова. Одни будут говорить, что на Гагариной, другие, что на Шевалье! Пусть толкуют об этом в свете, пусть народ толкует об этом в кабаках.


ПАЛЕН (задумчиво, но с намёком на одобрение)

Чем чудовищнее ложь, тем охотнее ей верят. Это верно. И чем больше скандальных подробностей — тем быстрее слух разлетится по городу.

ПЛАТОН ЗУБОВ

Пусть говорят, что всё уже решено. Что митрополит уже благословил новый брак. Что Павел подписал какой-то тайный указ, который вот вот будет обнародован. Что он обещал на днях нанести великий удар, после которого покатятся некогда дорогие ему головы…

ЖЕРЕБЦОВА

Все в это легко поверят. Павел непредсказуем. А слухи… Они как снежный ком: один шепнул — другой передал — третий добавил от себя. Через неделю весь Петербург будет говорить, что принц Вюртембергский — новый фаворит государя, а Александру готовят камеру в Шлиссельбурге.

Пусть фрейлины шепчутся у наследника за спиной. Пусть камергеры переглядываются, когда он входит. Пусть даже слуги смотрят на него с жалостью — мол, бедный великий князь, вот вот лишится свободы.

ПАЛЕН

Значит, решено. Платон Александрович, конституция готова?

ПЛАТОН ЗУБОВ

Готова. Может, обсудим с вами новое устройство?

ПАЛЕН

Позже... А сейчас мне пора, господа. Время.
 
(Он быстро проходит к потайному ходу и исчезает за дверью. Остальные остаются в комнате, обдумывая план)

Конец сцены.



СЦЕНА ссоры Четвертинского и Рибопьера из-за фаворитки княгини Гагариной.

Светский вечер.

Прелестная фаворитка, княгиня Гагарина вертит в руках перчатку необычного пунцово-рыжего оттенка.

ГАГАРИНА: (капризно) Посмотрите, князь, какой колер! Государь был так мил… Я сказала, что Михайловский замок выглядит слишком мрачно, и он обещал выкрасить его в мой любимый цвет, видите, цвет моих перчаток. Не правда ли, это будет оригинально?

Князь Четвертинский, в военном мундире, склонившись к самому её плечу, заискивающе улыбается.

ЧЕТВЕРТИНСКИЙ: это будет цвет самой любви, застывший в камне, Анна Петровна.

В стороне, у колонны, двое пожилых придворных наблюдают за входом. В дверях появляется камергер Рибопьер — изящный, уверенный, с сияющими глазами, в штатском платье.

ПЕРВЫЙ ГОСТЬ: (вполголоса) Глядите-ка, Рибопьер! Года не прошло, как за границу выслали, а он снова здесь. Опять летит, как мотылек на свечу.

ВТОРОЙ ГОСТЬ: Безумец. Не знает, верно, что полковник Бороздин провёл шесть недель в крепости за то, что посмел улыбнуться княгине слишком пылко.

ПЕРВЫЙ ГОСТЬ: Ну, этот огня не боится. Видите, как глазами за Четвертинским следит? Сейчас искры полетят.

ВТОРОЙ ГОСТЬ: А разве вы не знаете? (Шепчет, слышно отдельные слова). В монахини, в Смольный монастырь... Митрополит дал согласие...

Рибопьер быстрым шагом пересекает залу. Его взгляд прикован к Гагариной, но еще более — к Четвертинскому, чей локоть почти касается ее платья.
 
ГАГАРИНА: (обмахиваясь веером) А, это вы, Александр Иванович? Как вы нашли наши края после Вены? Верно, вы весело проводили время с венскими красавицами?

РИБОПЬЕР: Единственная красавица в мире живет в Петербурге, и имя её вам слишком хорошо известно.

Четвертинский неприязненно смотрит на него.

ГАГАРИНА: Ах, жара невыносимая… Душа просит чего-нибудь холодного. Мороженого бы!

Четвертинский выпрямляется, собираясь кликнуть слугу, но на мгновение медлит. Рибопьер перехватывает поднос у проходящего лакея и, едва не задев плечом соперника, ставит вазочку перед дамой.

РИБОПЬЕР: Любое Ваше желание для меня -  закон, Анна Петровна.  Пока некоторые  только раздумывают...

Гагарина, забавляясь ссорой поклонников, картинно вздыхает. Из ее пальцев на паркет падает тяжелая, пунцовая роза — точь-в-точь в тон тем самым перчаткам.
Четвертинский и Рибопьер бросаются за цветком одновременно— они сталкиваются, едва не сбив друг друга с ног.


РИБОПЬЕР: Князь, ваша неловкость так же велика, как и ваша наглость. Вы — негодяй! Я вас вызываю!

ЧЕТВЕРТИНСКИЙ: Мои секунданты не заставят себя ждать. Буду рад научить вас учтивым манерам.



СЦЕНА ПАЛЕНА И НАСЛЕДНИКА АЛЕКСАНДРА

Покои наследника в Михайловском замке. 9 марта.

ПАЛЕН:

Ваше Высочество, сегодня я прибыл к Вам без обычных предосторожностей. Дело слишком серьёзное, дорог каждый час.

 Позавчера я был в шаге от опалы — да что там, уже отставлен! Глупая дуэль двух молодых людей, одному девятнадцать, другому – семнадцать... Камергер Рибопьер опасно ранен шпагой в руку. Я замял дело, по Вашей просьбе замял, не доложил государю – и что же. Этот негодяй Нарышкин доносит. Гнев государя неудержим. Я посмел скрыть от него это происшествие. Рибопьера прямо вместе с постелью тащат в крепость. Его мать высылают из столицы. Меня удаляют, мою супругу, первую статс-даму двора, разворачивают возле замка, не дав выйти из экипажа. Недруги потирают руки – Пален пал!

Вот чего стоило Ваше минутное сочувствие… Пустяковое дело могло опрокинуть весь наш тщательно подготовленный замысел. Сколько унижений, сколько хлопот через ничтожного Кутайсова стоило мне вернуться.  Я вернул себе милость Павла, но какой ценой? Я буквально ползал в ногах у цирюльника!  А сейчас я спрашиваю себя: не лучше бы мне было уйти в сторону, отправиться на покой в своё имение…

АЛЕКСАНДР:

Но теперь, слава богу, всё вернулось на круги своя? Тучи рассеялись?

ПАЛЕН:
Теперь положение ещё серьёзнее. Императору что-то стало известно о подготавливаемом перевороте!

АЛЕКСАНДР (бледнеет):

Что вы такое говорите, Пётр Алексеевич?

ПАЛЕН:
Сегодня, на ежедневном докладе, я, как обычно, представлял рапорт о положении столицы. И тут на меня обрушивается, как гром среди ясного неба: «Граф, - хотят повторить 1762 год!» Признаться, вся кровь в моих жилах остановилась.

АЛЕКСАНДР: (в крайнем беспокойстве):

 Всё открылось? Кто-то донёс? Что же делать?

ПАЛЕН:
По счастью, сведения дошли до государя в самом туманном виде.  Он подозревает прежде всего Вашу августейшую мать в том, что она готовит ему судьбу Петра Третьего. А Вы и Ваш брат готовы помогать ей свергнуть мужа!.. Кто знает? Может быть, тут не всё безосновательно.  Вполне возможно, что партия императрицы тоже что-то готовит…

Я сохранял спокойствие. Сказал, что все слухи о заговорах — лишь лживые сплетни, порождённые людской завистью и подлостью. Сказал, что если бы такой заговор существовал, я сам должен был участвовать в нём, поскольку без меня он невозможен. Добавил, что лично слежу за порядком и готов доложить о малейших подозрениях, что предупрежу полицию, подчиняющуюся мне, докладывать о малейших признаках неблагонадёжности.

 А мне уже докладывают…  Вчера полицмейстер доложил, что в оружейном магазине в один день офицерами куплено девять пар пистолетов. Я, конечно, эти донесения складываю под сукно, но нельзя этого делать бесконечно…

Так вот, император посмотрел на меня пристально, долго… Сказал, что всё это верно, но дремать нельзя. Вручил мне письменный приказ об аресте Вашей августейшей матери, Вас, и Вашего брата с открытой датой. На экстренный случай.
 
(Разворачивает бумагу перед Александром.)

АЛЕКСАНДР:

Приказ… с открытой датой? Вы хотите сказать, что в любой момент…

ПАЛЕН:
Именно так, Ваше Высочество. В любой момент Вы можете быть отправлены в Шлиссельбургскую крепость. Не мною, разумеется. Но найдутся негодяи, готовые услужить государю любой подлостью.

АЛЕКСАНДР:
Шлиссельбург… Где меня удавят как Иоанна Антоновича!

ПАЛЕН (безжалостно продолжая):
 Вам уже найдена замена. Сегодня   он намекнул, что имеет намерение провозгласить наследником принца Евгения Вюртембергского. Для этого он хочет  женить его на Вашей сестре – Великой Княгине Екатерине Павловне.

АЛЕКСАНДР (в ужасе):

 Катишь?

ПАЛЕН

 Пока вы будете гнить в крепости, а Ваш брат Константин — муштровать инвалидные команды в сибирских степях, этот тринадцатилетний принц займет Ваше место подле отца. А у Вас отнимут если не саму жизнь, то Вашу свободу, Ваши права и Ваше будущее. У Вас не осталось времени на раздумья о сыновнем долге. Оттягивать долее то, что должно произойти,  – гибельно.

АЛЕКСАНДР:

 Но, граф! Я должен предупредить — я настаиваю: отцу не будет причинено ничего дурного! Ни единого волоса не должно упасть с его головы! Клянитесь.

ПАЛЕН
Клянусь спасением души!

(склоняет голову в почтительном поклоне)

Павлу Петровичу не будет причинено ни малейшего вреда. Он сохранит все удобства жизни. Я всё понимаю — государь нездоров, он нуждается в пособии лучших врачей, в покое, в хорошем уходе. Мы лишь снимем с его плеч непосильное бремя власти. Освободим от тревог, от козней придворных, от бесконечных докладов… Разве это не милосердие? Разве не долг любящего сына — избавить отца от тягот правления?

АЛЕКСАНДР
 Я оставлю ему в пользование Михайловский замок. Он так любит этот замок, построенный им для себя — каждый камень, каждый уголок…

Я окружу его заботой. Лучшие врачи, самые преданные слуги… Он будет жить в полном достатке, в покое.

(Увлекаясь). Я сохраню ему театр. Ежедневные спектакли на немецком, французском, русском языке… Музыка… Великолепная библиотека. Летний сад будет закрыт для публики и станет служить местом его ежедневных прогулок в тишине. Он будет иметь собственных придворных, он может оставить себе своих любовниц. Разве этого недостаточно для счастливой жизни?

ПАЛЕН:
Ваше Высочество, ваш план великолепен! Именно так и подобает истинному сыну и милосердному монарху. А управление империей… Это тяжкий крест Вы должны возложить на свои плечи ради блага России.

Слушайте меня внимательно. План подготовлен, и медлить более  —  гибельно. Всё должно свершиться завтра, в ночь с воскресенья на понедельник. Командиры гвардейских полков — Талызин, де Прерадович, Уваров —   с нами. Офицеры предварительно намечены. Вечером их соберут на частных квартирах и уведомят о перевороте. Далее все группы соединятся в секретном месте, войдут в замок и арестуют Павла Петровича. На основе акта об отречении Сенат провозгласит Вас Регентом и правящим Императором. И, как было договорено ранее, Вы утвердите своей подписью первую Конституцию России.

АЛЕКСАНДР.
 Только одно, граф. В понедельник на дежурство в замке выступает третий батальон моих семёновцев. В нём я уверен больше всего. Всего одни сутки, граф… Караулы пропустят ваших офицеров в замок беспрепятственно.
 
ПАЛЕН .
 Признаюсь, оттяжка мне не по душе. (раздумывает). Хорошо, понедельник.  Но ни днём позже. Вы должны понимать, возврата назад нет. Либо корона, либо Шлиссельбург для вас, эшафот для меня. Смелее, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, больше мужества. Сил и средств у нас достаточно. Кроме кучки мерзавцев, все на нашей стороне. Россия едина: так дальше продолжаться не может!

(Выходя, в сторону)

Сохраню Михайловский замок... Придворных... Любовниц... Театр... Не угодно ли стакан лаффиту! К чему тогда переворот, если проще всё оставить, как есть? Наследнику хочется успокоить свою совесть. Боже, прости мне эту клятву, я слишком знаю, что обещал вещь невозможную...
СЦЕНА:  Смена караула.

Утро 11 марта 1801 года. Дворцовая площадь перед Михайловским замком.
  В центре — конный памятник Петру Первому.

Второй батальон Семёновского полка замер в идеальных шеренгах. Тишина такая, что отчётливо слышен хруст инея под коваными сапогами. Штыки, выстроенные в ровную линию, сверкают холодным блеском.

На смену подходит третий батальон семёновцев. Солдаты становятся друг напротив друга, образуя узкий коридор. В центре этого живого коридора — Император ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ. Его лицо багрово от гнева, пальцы судорожно сжимают эфес шпаги. Напротив него — шеф второго батальона полковник МАЗОВСКИЙ, замерший по стойке «смирно». Отступив на шаг за императором следует Великий Князь АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ – шеф Семёновского полка, бледный, с опущенными глазами.

  По рядам пробегает едва слышный шёпот, передаваемый из уст в уста:

— Как нонче? Не в духе?

— Сердит… Жуть.

—  Хуже того —   гневен.

  (Перестроение):
Батальон заходит правым плечом для торжественного марша. Гулкий, мерный бой барабанов разносится над площадью, отбивая ритм, от которого содрогается земля. Солдаты выбрасывают носок в знаменитом прусском «гусином шаге». На повороте одна из шеренг на долю секунды теряет идеальную линию — солдаты сбиваются с ноги.

ПАВЕЛ I (голос срывается на крик, глаза пылают яростью):
— Капитан князь Козловский!  Это гвардия — или банда разбойников?!
 Вы кто? Офицер — или санкюлотская сволочь?! Эспантон держите, как мотыгу на плече! Ещё раз увижу такую расхлябанность — разжалую в рядовые!

ПАВЕЛ I (вырывает у него эспантон, начинает делать им оружейные приёмы — резко, с механической точностью. Взвалив эспантон на плечо, идёт вдоль строя гусиным шагом, высоко вскидывая короткие ноги. Его движения преувеличенно, карикатурно правильны. Присутствующие, несмотря на страх, едва удерживаются от смеха — кто то нервно кашляет, другой судорожно сглатывает, пряча улыбку)

ПАВЕЛ I:
— Вот так маршировать! Запоминайте, второй раз повторять не буду. Не будете служить, как должно — отправитесь туда, где ворон костей не соберёт! И пусть потом ваши дети плачут — мне дела нет!

 Развод продолжается. Солдаты маршируют по прусско-гатчинскому церемониалу. В одной из шеренг неидеальное равнение.

ПАВЕЛ I (взрывается, голос срывается на крик, лицо искажается судорогой гнева):

— Стой! Взять на караул! Полковник Мазовский! Вы что, сударь, решили, что я бардак буду терпеть? Распустились при Кривом — до сих пор в чувство не приведу! У вас строй — как завалившийся плетень у пьяного мужика! Вы шеф батальона или скотина? Отвечайте! Бардак развели, солдат распустили!

МАЗОВСКИЙ (не шелохнувшись, голос звучит глухо, но твёрдо, взгляд устремлён прямо перед собой):

— Виноват, Ваше Императорское Величество. Оплошность. Прошу милостивого прощения.

ПАВЕЛ I (подбегает к нему вплотную, тычет пальцем в сторону строя, слюна брызжет с губ):

— Оплошность? Это бунт! Это распутство, а не служба! Будете так служить -  я вас в крепость сгною, я вас в Сибирь отправлю! Запомните: потёмкинский дух — вышибу!

(Павел резко разворачивается к Александру. Тот стоит чуть поодаль, рука у эфеса шпаги дрожит. Солдаты в строю стоят неподвижно, как каменные изваяния, боясь даже дышать.)

ПАВЕЛ I (Александру, с ядовитым презрением):
А вы, сударь? Вы же шеф полка! Смотрите, как они идут – словно мужичьё лаптями шаркает! Это, по-вашему, гвардия? Вашему Высочеству свиньями надобно командовать, а не людьми!

Александр вздрагивает, как от удара хлыстом, но молчит, опустив глаза в землю.

Развод продолжается, пока наконец строй не замирает после изматывающего перестроения. Павел I, всё ещё тяжело дыша от гнева, отходит к группе придворных. Барабаны умолкают. Солдаты, застывшие в шеренгах, начинают тихо переговариваться, переводя дух.

Огорчённый КНЯЗЬ КОЗЛОВСКИЙ стоит в ряду офицеров, опустив голову. Его мундир безупречен, но лицо выражает глубокую усталость и досаду.

 Великий Князь АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ, погружённый в свои мысли, проходит мимо. Его взгляд задерживается на Козловском. Он замедляет шаг, подходит ближе.

АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ (с нарочито весёлым видом):

  — Здравствуй, князь Платон Тимофеевич! Отчего ты так скучен?

 КОЗЛОВСКИЙ (поднимает глаза, отвечает с искренней чувствительностью, голос чуть дрожит):

— Как не быть скучному, Ваше Высочество, когда мы употребляем всевозможное старание, чтоб угодить родителю вашему, но видим только неудовольствие его и гнев… День за днём — упрёки да угрозы. А мы лишь служим. Да Вас как сегодня – это при Ваших офицерах! При солдатах даже, а те ведь всё слышат…
 
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ (понижая голос, берёт Козловского за локоть, говорит ласково, тихо, почти шёпотом):

— Потерпи немного, потерпи. Скоро всё переменится. Верь мне.

(Собирается отойти, но видимо, в голову приходит другая мысль.)

—  Знаком ли ты с графом Паленом?

КОЗЛОВСКИЙ:
- Кто ж его не знает, это генерал-губернатор Петербурга. Большой человек, что ему до меня.

АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ:
- А ты сходи к нему, представься. Он тебе будет рад. Вот и познакомишься покороче. (Со значением) Сегодня же и иди, я тебе СОВЕТУЮ. Он, он… в великой милости у Государя.

(Александр отходит, поравнявшись с Паленом что-то тихо говорит ему, указывая глазами на Козловского).


СЦЕНА: БЕННИГСЕН У КНЯЗЯ ЗУБОВА

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: Санкт-Петербург, Васильевский остров. Бывший дворец князя Меншикова (Первый кадетский корпус). Служебная квартира светлейшего князя Платона Зубова.
ВРЕМЯ: Десять часов вечера, 11 марта 1801 года.

(За накрытым для ужина столом сидит Трощинский, ещё несколько человек. Николай Зубов опрокидывает очередную рюмку. Появляется Беннигсен. Он в полной парадной форме, при шпаге, с орденской лентой через плечо. Платон Зубов оглядывает его с ног до головы.)

ПЛАТОН ЗУБОВ (поднимаясь навстречу): Наконец-то, барон. Мы ждали вас... Проходите, здесь все свои... Знакомьтесь, господа, барон Беннигсен, боевой генерал, отважный воин, кавалер орденов. Моего брата вы хорошо знаете. А это Дмитрий Прокофьевич Трощинский, сенатор.

ТРОЩИНСКИЙ: Отставной сенатор, ваша светлость.

ПЛАТОН ЗУБОВ: Дмитрий Прокофьевич, это дело поправимое. Всё будет нашим!

Оцените, господа! Барон явился точно так, как мы условились утром. В полной форме, с орденами и лентой.

БЕННИГСЕН: Запрещено отставленным носить мундир.

ПЛАТОН ЗУБОВ: Штатское платье не для вас, барон. Пройдемте в кабинет. Нам нужно серьёзно переговорить...

(Резкий стук в дверь. Входит дежурный офицер, за ним — фельдъегерь.)

ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ: Срочное повеление от Его Императорского Величества!

(Зубов выхватывает записку, пробегает ее глазами. Его пальцы дрожат.)

ПЛАТОН ЗУБОВ (про себя): Слава богу, ложная тревога. Всё ещё тихо. Что-то ему приспичило на ночь глядя? Проверяет, на месте ли я?

(Вслух): Император требует прислать в Михайловский замок пажей из числа воспитанников.

(Пишет ответ, вручает фельдъегерю.)

ПЛАТОН ЗУБОВ: завтра пажи будут присланы в распоряжение Его Императорского величества.

(Фельдъегерь уходит.)


Зубов и Беннигсен уединяются в кабинете.

ПЛАТОН ЗУБОВ:  Поговорим о вашем отечестве, барон. Я говорю сейчас не о России. Я говорю о Ганновере.

БЕННИГСЕН: Что с ним такое?

ПЛАТОН ЗУБОВ: Император Павел решил его судьбу. Курьер уже скачет в Берлин. Прусскому королю отправлен ультиматум: либо он немедленно занимает Ганновер своими войсками, либо — разрыв, то есть война с Россией. Но даже если Фридрих-Вильгельм проявит благородство и откажется, Ганновер будет предложено занять генералу Буонапарте. Вашей родины больше не будет на карте, барон.

БЕННИГСЕН: Вы звали меня только для того, чтобы сообщить это, ваша светлость?

ПЛАТОН ЗУБОВ:  Вы сегодня были у графа Палена. Что он вам сообщил?

БЕННИГСЕН: Ничего существенного. Я просил паспорт, граф отказал.
Сказал, что мы ещё послужим вместе, предложил отложить отъезд. По его словам, вы мне доскажете остальное, ваша светлость.

(в сторону)

Уж лучше бы мне было убраться из Петербурга подобру-поздорову, пока распутица не перекрыла дороги. А то попаду в такое пекло, что можно и головы не сносить...

 
ПЛАТОН ЗУБОВ: Что ж, барон, карты на стол. Время пришло. На нынешнюю ночь намечена смена правления. Император Павел должен быть лишён возможности творить зло, которое слишком умножилось за четыре года его царствования. Ныне мы положим предел правлению коронованного безумца. С вашей помощью, барон!

БЕННИГСЕН: Смена правления... Вы произносите это так легко, Платон Александрович!.. Вы предлагаете мне дело, которое пахнет эшафотом.

ПЛАТОН ЗУБОВ: Именно поэтому мы и ищем вашей помощи, барон. Помощи отважного воина, рассудительного человека, верного друга. С более лёгким делом мы бы справились сами. Поймите, Россия не может дольше оставаться под скипетром сумасшедшего. Это общий голос: "Так дальше продолжаться не может". Мы войдём в Михайловский замок,   арестуем тирана и отправим его в крепость.

(пауза)


ПЛАТОН ЗУБОВ:

Переворот уже идёт. Преображенский, Семёновский, Кавалергардский полки - наши.Сейчас преображенцы и семёновцы выступают, чтобы окружить замок. В замке на карауле - тоже семёновцы. Кавалергарды посланы охранять улицы на подступах.

 Уже разосланы приказы. После полуночи будут арестованы Кутайсов, Котлубицкий, Обольянинов, Малютин, Кологривов и другие негодяи из гатчинского опричного войска, оказавшиеся ныне на высших должностях.

(Зубов достает из папки стопку бумаг и веером раскрывает их перед Беннигсеном. На каждом листе внизу видна размашистая подпись Палена и казенная печать, но строки для имен пусты.)


У меня тоже есть бланки приказов, подписанные Паленом. (Со значением) ЧИСТЫЕ бланки приказов на арест. Любое имя, барон. Любое…

БЕННИГСЕН: (в сторону) – В том числе и моё. (Зубову) О, вы весьма предусмотрительны, Платон Александрович. Эти бланки – весьма весомый аргумент… Но скажите мне только одно. В чью пользу намечен переворот? Кто станет преемником Павла Петровича.

ПЛАТОН ЗУБОВ: (понизив голос) Великий князь Александр Павлович.

БЕННИГСЕН: Он дал согласие? Настоящее согласие, а не просто молчание.

ПЛАТОН ЗУБОВ: Он боится за себя, за мать, за брата, за саму Россию. Павел в безумии своем готов заточить в крепость всю семью. Александр согласился принять правление в качестве регента, как поступают в европейских странах, когда безумие правящего монарха становится очевидным. Он дал слово подписать Акт конституционный, но поставил условие: жизнь императора должна быть сохранена.
(Пауза)
Решайтесь, барон!

БЕННИГСЕН (протягивает руку): И на жизнь, и на смерть, князь!

ПЛАТОН ЗУБОВ (берёт руку и выводит Беннигсена из кабинета к обществу):
Господа! Барон фон Беннигсен - с нами! Наш еси Исаакий, да возликуем!

БЕННИГСЕН: Таков есть пароль заговорщиков?

ТРОЩИНСКИЙ (в сторону):
Тотчас бесы учинили крик великий, взывая: «Ты наш, Исаакий!» – и, посадивши его, сами начали садиться вокруг и мигом келья наполнились бесами…. Один из бесов, сказал: «Возьмите дудки, тимпаны и гусли и ударьте дружнее, а Исаакий нам пусть попляшет». Бесы заиграли и, схватив Исаакия, начали с ним скакать и плясать в продолжение многих часов. Истомили его до того, что оставили едва живым; надругались над ним и ушли…

БЕННИГСЕН: Что вы сказали?

ТРОЩИНСКИЙ: Так, пустяки. Вспомнилась молодость, духовная академия в Киеве.

ПЛАТОН ЗУБОВ:
Однако что ж я? Звал на ужин и повёл вести разговоры? Прошу вас, барон, подкрепитесь, чем бог послал. Впереди длинная ночь.



(Резкий стук в дверь. Входит дежурный офицер, за ним — новый фельдъегерь.)

ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ:  Срочное повеление от Его Императорского Величества!

(Зубов выхватывает записку.)

ПЛАТОН ЗУБОВ:
Император хочет знать, как ведёт себя генерал барон Дибич, назначенный в мой корпус.

(Пишет ответ, вручает фельдъегерю.)

ПЛАТОН ЗУБОВ: Барон Дибич не делает в корпусе ничего хорошего и ничего плохого, для первого ему недостаёт знания русского языка, для второго - власти.

(Фельдъегерь уходит.)

Все обращаются к Платону Зубову.

ПЛАТОН ЗУБОВ: Уже вторая записка за полчаса. Очевидно, проверка… Хочет знать, что я делаю…

БЕННИГСЕН: Неужели кто-то донёс?

ПЛАТОН ЗУБОВ: (комкая в пальцах записку) Если бы донесли, барон, с фельдъегерем пришел бы караул. А тут - записка с нелепым вопросом о Дибиче. Это подозрительность…

 
 (обращаясь к Трощинскому) Дмитрий Прокофьевич, готов ли манифест об отречении? Два  экземпляра. Когда подпишет, один – наследнику, другой в Сенат. По получении известия ваша задача – собрать Сенат для утверждения отречения Павла, воцарения Александра и принятия Акта конституционного.

ТРОЩИНСКИЙ: Он давно готов в моей голове, князь. Я не доверял его бумаге — при обыске это билет на эшафот. Но теперь всё готово.
 
(Зубов просматривает его и начинает собирать документы. Манифест, конституционный акт, стопка чистых бланков с подписью Палена, текст конституции — бумаги растут в увесистую пачку).

НИКОЛАЙ ЗУБОВ: (с громким пьяным хохотом) Посмотрите на него! Платошка, да у тебя тут целая канцелярия!  Куда ты набрал столько бумаг?

ПЛАТОН ЗУБОВ: (не обращая внимания на брата, пытается рассовать бумаги по карманам мундира) Конституция, акт конституционный...Не лезет! (Оборачивается к адъютанту) Сложите всё в портфель.

(портфель готов)

 Несите его как святыню – в нём заключено счастье России.

АДЪЮТАНТ: Помилуйте, ваша светлость!   Мне нужны свободные руки для шпаги и пистолета.

ПЛАТОН ЗУБОВ: (Кричит в сторону двери) Камердинер! Ко мне!

(Входит слуга-иностранец.)

ПЛАТОН ЗУБОВ: Вот портфель. Пойдешь за мной след в след. Из рук не выпускать. Если потеряешь — голову сниму.

(ко всем). Господа, время! Мы уже запаздываем. Проклятые фельдегери задержали меня. Сбор на квартире графа Палена. Едем!


СЦЕНА Собрание заговорщиков на квартире генерала Талызина.

Квартира генерал-лейтенанта Талызина в Лейб-кампанском корпусе Зимнего дворца на Миллионной улице.

(Собираясь отдельными группами вечером под видом дружеских пирушек, к полуночи около 60 заговорщиков в мундирах гвардейских полков с оружием сконцентрировалось для решающей атаки цитадели самодержавия – Михайловского замка на квартире командира Преображенского полка генерала Талызина. Среди заговорщиков виден в том числе князь Козловский - его втянули в заговор. Около полуночи появились вожди – Пален, Уваров, трое братьев Зубовых и Беннигсен. Речь к собравшимся держит Платон Зубов).

ПЛАТОН ЗУБОВ (обводя взглядом собравшихся офицеров):
Господа!  Посмотрите на Россию — она в когтях безумца! Как будто Россия превратилась в Древний Рим, как будто вернулись времена Тиверия и Калигулы…

(Голос из аудитории: Но есть и Бруты!)

ПЛАТОН ЗУБОВ (поглядывая в конспект речи):
 Государь окончательно лишился рассудка, и каждый час мы вправе ждать от него новой губительной выходки. Завтра любой из вас, вне зависимости от заслуг, может оказаться в каземате или на пути в Сибирь. Кто из вас сегодня уверен в своей безопасности? Никто!  Никто не знает, где он окажется на следующий день. Дворянство унижено. Вольности благородного сословия – растоптаны. Дворянин, офицер может ожидать и палок, и кнута, не угодив тирану по малейшему поводу. Даже круглых шляп носить нельзя – это якобинство. От круглых шляп произошла, по мнению Павла Петровича, французская революция.

(Собрание гудит)

На деле то, что творит тиран – и есть худшее якобинство. Уравнять всех в подлом холопстве, уничтожить благородное сословие, превратить всех в лакеев, беспрекословно выполняющих любые прихоти, вот цель безумного деспота!
(Ударяет ладонью по столу, делает паузу, затем снова заглядывает в конспект)
  Безрассудный разрыв с Англией — это петля на шее империи! Это разорение дворянства. Тиран желает, чтобы мы пошли по миру с сумой. Наши товары: лес, пенька, парусина, самой природой предназначенные для нашей торговли, должны гнить на складах, не находя сбыта. Это - сокрушение самих жизненных интересов Отечества…

  Огромный британский флот под командованием прославленного Нельсона уже нацелился на Балтику. Не пройдёт и месяца, балтийские порты и сама наша столица – окажутся в опасности. И ради чего мы должны вступать в смертельную борьбу - ради прихоти самозваного магистра острова Мальты, до которого никому из нас нет никакого дела?

Но взгляните на наследника! Александр — истинный ангел кротости и милосердия. В нем мы видим сердце, открытое для страданий каждого подданного. Он воспитан великой бабкой -    славной памяти императрицей Екатериной – как настоящий государь: просвещённый, по-европейски образованный. И сама императрица Екатерина смотрела на него как на истинного своего преемника. Она, несомненно, передала бы ему империю, если бы не внезапная её кончина. Я, и мой брат граф Валериан Александрович можем подтвердить, что императрица формально приказала нам смотреть на Александра Павловича как на единственного законного монарха и служить только ему с непоколебимым усердием и верностью.

Блестящая будущность ждет Россию под скипетром этого юного государя! Великий князь, удрученный бедственным положением родины, решился спасти ее. Таким образом, всё дело сводится теперь лишь к одному: мы должны отстранить императора Павла и поместить его в такое место, где он будет лишён возможности творить зло. Мы заставим его подписать отречение в пользу наследника престола.

(Достаёт новую бумагу):

«Божиею милостию, Мы, Павел Первый, Император и Самодержец Всероссийский, и прочая, и прочая, и прочая...
Объявляем во всенародное известие Нашим верным подданным:
Видя, что частые и тяжкие приступы нервных припадков, коим Мы в последнее время подвержены стали, полагают неодолимое препятствие к полезному управлению столь пространною Державою, по крайнему попечению Нашему о благе Отечества, рассудили Мы за благо сложить с Себя бремя Правления.

Посему, по свободному и добровольному Нашему желанию, торжественно отрекаемся от Престола Всероссийского, вручая оный и самодержавную власть возлюбленному сыну Нашему и законному Наследнику, Цесаревичу и Великому Князю Александру Павловичу.
Уповаем, что Всевышний ниспошлет на Него благодать Свою, дабы правление Его послужило к славе Империи и спокойствию верных Наших подданных, коих призываем ныне принести законную присягу новому Государю.

Дан в Санкт-Петербурге, в Михайловском замке, 12 марта 1801 года.»


Провозглашение Александра Павловича спасет Отечество и самого Павла от неминуемой гибели. Граф Пален и я заявляем вам: настоящий проект вполне одобрен Александром!


ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ (перекрывая гул):
Позвольте, господа… Но не таков характером Павел Петрович, чтобы подписать отречение. Он вцепится в престол мертвой хваткой. Как тогда поступать? Что нам делать, если он откажется?

ПАЛЕН (выходит вперед):

Господа… Вспомните поговорку «Чтобы приготовить омлет, нужно разбить яйца».

(не давая опомниться)


Лакеи! Шампанского!

(поднимая бокал)

 Здоровье государя императора Александра Павловича! УРА-УРА!

ГОЛОСА:

 Ура! Александр Павлович! Ура!

ПАЛЕН:

Господа, время. Полночь наступила. Пора выходить. Оружие проверено?
Нам надобно разделиться. Первым отрядом командует князь Зубов. Помощники – генералы граф Зубов Николай и барон фон Беннигсен.  Этот отряд зайдёт в замок и прямиком в кабинет и арестует Павла Петровича.

Проводником с вами пойдёт плац-адъютант Аргамаков. Он изучил тайные проходы в замке и имеет право пропуска всюду в любое время. Офицеры на постах – с нами, часовые пропустят.

НИКОЛАЙ ЗУБОВ (с пьяным хохотом):

 Зайдём, навестим Павлушку! Жди, батька, гостей. Потолкуем по-свойски...

(Платон Зубов и Пален подозрительно смотрят на него: дойдёт ли, так нарезался).

ПАЛЕН :
Вторым отрядом командую я. Помощником моим идет генерал-лейтенант Уваров.

(кладет руку на плечо стоящего рядом молодого генерала)

Со мною также генерал-майор граф фон дер Пален-Третий... мой сын. Наша задача – порядок и спокойствие в замке. Мы заходим с главного входа, чтобы пресечь  любые попытки использовать против нас солдат и намертво отрезать караульные помещения. Генерал граф Зубов Валериан не может далеко ходить, он поедет в карете и у главного входа присоединится к нам.  Третий батальон Преображенского полка под командованием генерала Талызина и первый батальон Семёновского полка под командованием генерала Прерадовича уже выступили. Их задача – окружить замок. Тирану в любом случае – не вырваться.

  Князь Платон Александрович!   Берегите проводника как зеницу ока. Он - ваш секретный пропуск. Без него – заблудитесь в замке.  По верным сведениям, император вернулся от фаворитки и уединился в своём кабинете, где он также и ночует. Признаков тревоги нет. Караул от Конногвардейского полка удалён им самим после того, как ему было донесено, что полк заражён якобинством – это нам на руку. Третий Семёновский батальон во внешнем карауле – наш. Невозможно ручаться только за офицеров-гатчинцев. Но оружие при вас и вас много. Хотя лучше всего обделать дело без шума.

  Господа - для сведения всех - вдоль Миллионной расставлены посты кавалергардов генерала Уварова. Пароль по городу на сегодняшнюю ночь "Граф Пален", легко запомнить. "Граф Пален" - так узнаете своего.

 
Теперь, господа, нам надобно разделиться. Кто с князем Зубовым — становитесь по правую руку!

(Наступает мертвая тишина. Офицеры переглядываются, прячут глаза, переминаются с ноги на ногу, но никто не делает ни шагу к Зубову)

ПАЛЕН (с усмешкой):
А… Понимаю. Трудно встретиться с тираном лицом к лицу? Не бойтесь. Уверяю вас, весь его грозный облик пропадёт в ту же секунду, как вы переступите порог его спальни. Перед вами окажется не кесарь, а испуганный, маленький человечек в ночном колпаке. Деспот велик лишь до тех пор, пока мы перед ним на коленях. Встаньте с колен — и вы увидите, как он жалок.

(Пален медленно идет вдоль строя. Он останавливается перед каждым, заглядывая в лицо, и своей рукой расставляет людей.)

ПАЛЕН:
Князь Яшвиль — вы с князем Зубовым. Татаринов — туда же. Измайловцы – Скарятин, Бологовский, Бибиков – с князем.  Вы, господа... (он хлопает двоих по плечу) — со мной. Вы двое — с князем... Вы - со мной. Со мной ещё мои адъютанты… достаточно. Остальные – с князем.

(Офицеры подчиняются его воле. Постепенно формируются две колонны. Большая, шумная и нетрезвая — «зубовцы», которым предстоит «главная» работа. Меньшая, молчаливая  — «паленовцы».)

ПАЛЕН (оглядывая результат):
Готово! Выступаем. С Богом, господа, наше дело правое!


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ШТУРМ ПОКОЕВ ПАВЛА


Библиотека в личных покоях императора Павла – служит преддверием его кабинета, который он использует и как спальню. Вид со стороны окон. Вход в кабинет – через тамбур – налево. Высокие книжные шкафы красного дерева, увенчанные резными вазонами, за стёклами мерцают золотом корешки переплётов.

Один камер-гусар (лакей в гусарском мундире) спит, сидя на стуле, привалившись головой к печке, другой клюёт носом. Посредине противоположной стены – дверь из помещения, смежного с кухней, из которых идёт винтовая лестница.

Из двери появляются первым – Аргамаков, за ним братья Зубовы (в синих Андреевских лентах через плечо), Беннигсен (у него лента красная с золотом - Анненская), Яшвиль, камердинер с портфелем, ещё три-четыре офицера.

Николай Зубов подходит к спящему и без нужды бьёт камер-гусара саблей по голове. Яшвиль наводит пистолет на другого лакея, жмёт на курок. Осечка. Лакей с криком убегает вправо.

ПЛАТОН ЗУБОВ

Всё пропало! Они поднимут тревогу! Быстро все спускаемся назад!

БЕННИГСЕН (выхватывая шпагу, становится у двери на лестницу, загораживая её)

Нынче нет отступления!

(Подходит к Платону Зубову, хватает его за грудки, приваливает спиной к стене,

приближает своё лицо к его лицу, в крайнем негодовании)
 

Как!? Отступать? Вы командуете – отступать??  Вы сами, слышите, САМИ, привели нас сюда, князь, и теперь хотите спасаться бегством?? Поздно!

Le vin est tire, il faut le boire. *  Вы что – несмышлёный ребёнок? Вы серьёзно думаете, что вам  дальше дадут спокойно жить по-прежнему после того, как мы ворвались сюда среди ночи с оружием в руках?  Нет, мой дорогой князь – повиснете на дыбе и утащите с собой всех нас!
_________________________________
* <Ле вэн э ти-рэ;, иль фо лё буа;р.>  Вино нацежено, его надо выпить (фр.)


(Немного смягчается).

Больше мужества, князь. Нынче ваше боевое крещение. Здесь пострашнее, чем под вражескими пулями.

Мы уже у цели. Помните, офицеры в карауле – с нами. Кучка гатчинской сволочи – не в счёт. Наши сторонники в любом случае дадут нам время… управиться со всем! А там… они уже ничего не смогут поделать… со свершившимся.

ПЛАТОН ЗУБОВ

Простите, барон… Вы правы.
(оправляется от испуга, вынимает шпагу)

Вдвоём подходят к двери в спальню. С ними Николай Зубов. Дверь заперта. Николай Зубов вышибает её одним пинком ноги.

Платон Зубов и Беннигсен заходят в кабинет с обнажёнными шпагами в руках.

ПЛАТОН ЗУБОВ

Он убежал??

Беннигсен заглядывает за ширмы, жестом приглашает Платона Зубова: в углу ширм стоит Павел – в колпаке, белой ночной куртке и белых кальсонах, босой. Он в крайнем ужасе. Всё же выдавливает из себя несколько слов:

ПАВЕЛ

Платон Александрович, что вы делаете??

(Комната понемногу заполняется офицерами)


СЦЕНА УБИЙСТВА

Кабинет Павла Первого в Михайловском замке. Ночь с 11 на 12 марта 1801 года.

В углу ширм, съежившись, в одной ночной рубашке, стоит Павел I. Вокруг него  — кольцо из десятка офицеров, ворвавшихся в кабинет, служащий также и спальней.

ПЛАТОН ЗУБОВ:
— Сир, вы арестованы, вашему царствованию наступил конец.

 ПАВЕЛ I (забившись за ширму, голос глухой и дрожащий):
— Что я вам сделал?.. 

ПЛАТОН ЗУБОВ (размахивает перед лицом Павла документом):
Подпишите немедленно акт отречения в пользу Александра Павловича. Ваша личная безопасность и надлежащее содержание будут гарантированы Вашим сыном и государством.

 Подпишите. Россия ждёт!

ПАВЕЛ I:
— Нет, нет, я не подпишу… Я ваш государь!

ЯШВИЛЬ:
— Нынче он подпишет всё что угодно, а завтра наши головы скатятся с эшафота...

НИКОЛАЙ ЗУБОВ (с багровым лицом, перехватывает тяжелую табакерку):
— Зачем вы вообще утруждаете себя разговором с этим сумасшедшим? Нечего разговаривать…Хватит церемоний. Давайте к делу! Платон, брось свою бумагу!

ТАТАРИНОВ:
— Ещё четыре года назад надо было с ним разобраться.

СКАРЯТИН (хладнокровно снимает с пояса офицерский шарф):
— Давайте кончать!

БОЛОГОВСКИЙ:
— Я готов! Смерть тирану!

АРГАМАКОВ:
— Господа, может, всё же в крепость, В Петропавловку, в Шлиссельбург? Негоже так...

ГОРДАНОВ:
— А, караулы? Во дворце шум, лакеи подняли тревогу. 
 
НИКОЛАЙ ЗУБОВ:
— Из замка его не вывезти. Гатчинская сволочь ему привержена... Они не дадут карете проехать… Что вы хотите? Междуусобной войны? Нынче всё окончить должно.

БОРОЗДИН:
 —   Солдаты за него горой. Если они прознают — нам конец!

ПЛАТОН ЗУБОВ:
— Я... я не могу. Я предполагал иное... Отречение… Конституция… (бросает акт отречения на стол и, не оглядываясь, почти бегом выходит из спальни).

БЕННИГСЕН (холодно):
— Господа, мы не дети, чтобы не понимать, что наш приход сюда уже будет иметь последствия.  Раз начав такое дело, нельзя отступать. Полумеры ничего не стоят… Речь идёт о наших собственных головах. Либо мы закончим всё сейчас, либо утром их выставят на кольях. (Пауза). Впрочем, я здесь лишь как советник...

 (сухо кланяется и выходит вслед за Платоном в соседнюю комнату).

Аргамаков тоже пятится к двери, тихо выходит.

Вперёд выступает француз камердинер (глаза горят алчностью, голос вкрадчив):
— Messieurs офицеры! Постойте... Зачем вам пачкать ваши благородные руки? За достойную награду я всё исполню сам.

НИКОЛАЙ ЗУБОВ: (тяжело дыша, смотрит на него с брезгливым облегчением) Делай свое дело, каналья. Обижен не будешь... Только помни: без крови! Чисто!

ФРАНЦУЗ: (с готовностью)
 Я знаю, как это делается, никакой крови не будет. Главное — повалить и прижать его к полу. Вам и делать-то ничего не придется... Вы только придерживайте покрепче и тяните... Тяните за концы шарфа!

ПАВЕЛ I (пытается пробиться к выходу, кричит изо всей силы):
— Караул! Гвардия! На помощь своему императору!

НИКОЛАЙ ЗУБОВ (с размаху бьёт Павла в висок):
— Что ты так кричишь! Молчать!

(Павел с криком падает на ширмы, которые с грохотом рушатся, офицеры наваливаются сверху. Он пытается сопротивляться, хрипит:)

ПАВЕЛ I:
— Караул!  Убивают! Убивают! На помощь!  На помощь!


В библиотеке перед кабинетом Беннигсен со свечкой в руке невозмутимо разглядывает картины на стенах. Пламя дрожит, отбрасывая причудливые тени. Платон Зубов стоит у окна, барабаня пальцами по стеклу, лицо искажено гримасой страдания.

ПЛАТОН ЗУБОВ:
— Как кричит этот человек… Просто невыносимо.

(Закрывает уши руками)

БЕННИГСЕН (думая о другом):
Пален уже давно должен был быть здесь. Мы вышли одновременно…


Крики из соседней комнаты стихают. Наступает тишина, нарушаемая лишь треском свечи. Платон медленно опускает руки, смотрит на Беннигсена.

ПЛАТОН ЗУБОВ (дрожащим голосом):
— Всё кончено?

БЕННИГСЕН (не оборачиваясь, продолжая изучать картину):
— Полагаю, да.


В кабинете
(Камердинер вскакивает на грудь и живот Павла, топчет ногами. Офицеры, озверев, наносят удары кулаками и сапогами)

НИКОЛАЙ ЗУБОВ (хрипло):
— Достаточно! Он мёртв!

БОЛОГОВСКИЙ(в исступлении хватает голову мертвого императора за волосы и с силой ударяет затылком о паркет):
— Вот тебе, тиран! Вот тебе за всё!


(В этот момент дверь тихо открывается. На пороге появляется Платон Зубов. Его лицо бледнее обычного, руки дрожат. Он застывает на мгновение, окидывая взглядом сцену посмертной расправы. Офицеры продолжают наносить удары — вымещая ярость за четыре года тиранства и унижений, они не могут остановиться. Платон делает несколько шагов вперёд, его голос звучит твёрже, чем он сам ожидал:)

ПЛАТОН ЗУБОВ (громко):
— Господа, остановитесь! Довольно!

(Офицеры замирают, оборачиваются к нему. Некоторые отступают от тела, вытирают пот со лба, застёгивают мундиры. Бологовский отпускает голову Павла, отступает на шаг, тяжело дыша.)

СКАРЯТИН (с трудом переводя дыхание, вытирает рукавом лоб):
— С ним покончено!

ПЛАТОН ЗУБОВ (назидательно обводя взглядом присутствующих):
— Господа, мы пришли сюда, чтобы избавить отечество, а не для того, чтобы дать волю столь низкой мести.

ГОРДАНОВ (с усмешкой):
—  Да уж, избавили...
 
(Входит Беннигсен. Он проходит мимо офицеров, деловито наклоняется над телом, делает знак «Тише!» и прикладывает ухо к груди Павла. Убедившись, что сердце не бьётся, он выпрямляется и брезгливо вытирается белоснежным платком.)

БЕННИГСЕН:
— Император скончался апоплексическим ударом.... Где там Пален? Он уже давно должен быть здесь.

ПЛАТОН ЗУБОВ:
— Барон! Вы, кажется, искали место? Как вам должность дворцового коменданта?


БЕННИГСЕН:
— Jawohl. Sehr gut. Господа, караулы к дверям! Пропуск в кабинет — только по моему разрешению. Еще ничего не кончено. Нужно взять замок под контроль и немедля привести полки к присяге. Власть не должна валяться на земле ни одной минуты. Мы не можем допустить, чтобы она попала в чужие, враждебные нам руки. Солдат легко увлечь на какое-нибудь безумное предприятие.
 
 Первое — найти Палена. Второе — объявить войскам о новом государе. И кто-то должен известить Александра Павловича.

 ПЛАТОН ЗУБОВ:
— Николай... ты этого хотел, ты настоял, тебе и идти.

НИКОЛАЙ ЗУБОВ (грубо):
— Я с ним не уговаривался! И не пойду.

ПЛАТОН ЗУБОВ:
— А я тем более не могу! Как мне смотреть ему в глаза? Я должен был принести ему акт отречения и сразу Конституцию для подписания... А теперь? (Толкает брата в плечо). Ступай же! Скажи, что Павел Петрович скончался от удара... Будь сдержан. Никаких подробностей! Слышишь? Ни слова лишнего! А я возьму на себя Константина.

(Портфель, "заключающий в себе счастие России", опрокинут в пылу борьбы на пол, расстегнулся, листы конституции выпали и разлетелись, по ним ходят ногами. На это никто больше  не обращает внимания).



СЦЕНА : Кордегардия Михайловского замка.

Полутёмная караулка, час после полуночи. Капитан дремлет за грубым столом, подперев голову рукой. Перед ним — тусклая лампа, колода карт, недопитая кружка. У стены — пирамида ружей. Рутина ночного дежурства. Пробило полпервого. Он зевает, бормочет сонно:

КАПИТАН:
— Ночь ещё и не началась… Дотянуть бы до утра без происшествий. Сменюсь — и в город.

Внезапно — приглушённый шум из глубин дворца: тяжёлый топот, далёкие крики, лязг стали. Капитан вздрагивает, приподнимается, напряжённо прислушивается. Хмурится, трогает эфес шпаги, но медлит.

КАПИТАН (вполголоса):
— Почудилось?.. Лакеи забузили, или императору не спится? Пойти проверить? Вдруг всё выйдет ложь, а мне головы не сносить... Был приказ – офицер, поднявший ложную тревогу – разжалуется в солдаты…

Дверь караулки распахивается. Вваливается растрёпанный лакей — бледный, глаза навыкате, сорочка разорвана.

ЛАКЕЙ (хрипит, падая на колени):
—В покои государя ворвались офицеры...   Спасайте Государя! Они убьют его!

КАПИТАН (недоверчиво):
— Тебе привиделось, а мне — отвечать.

ЛАКЕЙ (заикаясь, в панике):
— Разрази меня гром! Генералы в парадных мундирах, важные, в лентах! Офицеры, гвардейцы! Больше десятка! Ворвались по чёрной лестнице. Мы загородили дорогу — они за сабли! Я чудом вырвался, а Кириллова рубанули по голове и —  прямо в кабинет!

(Пауза. Капитан не трогается с места)

ЛАКЕЙ:
— Бегите же на помощь, господин капитан!

КАПИТАН (хмурится, потирает подбородок):
— Генералы, говоришь?.. А ну, повтори. Это не пьяные россказни? Если ложь — мне конец.

ЛАКЕЙ (в отчаянии хватает его за полу мундира):
— Клянусь душой!  Император в опасности.

(Капитан смотрит недоверчиво)
Господин офицер! Ради Бога! Кто бы вы ни были — завтра будете первым человеком в России после государя! Идите спасать императора!

КАПИТАН:
А если правда?  Карьера? Такого случая больше не будет…

ЛАКЕЙ:
Спасите государя! Гвардия за вами пойдёт! Помните долг службы, помните присягу, ваше благородие!

КАПИТАН(решительно выхватывает шпагу):
— Ладно... Грудь в крестах или голова в кустах! Ребята, подъём! К покоям государя!

(Солдаты вскакивают с лавок, с грохотом хватают ружья из пирамиды)

КАПИТАН:
— Штыки навскидь! За мной!

КАПИТАН (на бегу, распахивая дверь):
— Вперёд! Спасём императора от измены!

(Они выскакивают в коридор. Грохот сапог и лязг амуниции. Лакей оседает у стены, крестится дрожащей рукой)

ЛАКЕЙ (шепотом):
— Господи... сохрани царя.

СЦЕНА: Главная лестница замка.

Пален неторопливо, с некоторой одышкой поднимается на верхнюю площадку, лицо властное, за ним адъютанты, ещё несколько офицеров, сталкивается с Беннигсеном.
 
БЕННИГСЕН:
— Запаздываете, ваше сиятельство!  Но всё равно, поздравляю вас с новым императором. Павел Петрович скончался.

ПАЛЕН:
— Вы уверены в… исходе?

БЕННИГСЕН (твёрдо):
— Точно так. Сам убедился. Государь скончался апоплексическим ударом... Никаких сомнений.

В этот момент снизу лестницы выбегает капитан, за ним — несколько солдат с ружьями.
 
КАПИТАН со шпагой:
— Ребята, за царя! На защиту государя!

ПАЛЕН(мгновенно преграждая ему путь, гремит на весь свод, голос властный, командирский):
— Капитанина! Куда лезешь?!

КАПИТАН (запинается, опускает шпагу):
— Спасать государя! Там беспорядок, крики, тревога!

Пален молниеносно хватает его за галстук, рывком притягивает к себе, почти придушивая. Он выше капитана на полголовы, и его хватка — хватка опытного офицера, не утратившего силы с годами и знающего, как разговаривать с людьми.

ПАЛЕН (чётко, раздельно, чеканя каждое слово):
— Цыц, гатчинская каналья!  У нас новый император — Александр Павлович. Государь Павел Петрович скончался апоплексическим ударом.

(Капитан пытается что то возразить, открывает рот, но Пален не даёт ему вставить и слова)

ПАЛЕН:
— На-пра-во крУгом! Марш в караулку! И чтобы ни шагу оттуда без моего приказа. Ясно?

(С силой разворачивает офицера за плечо, как куклу, и даёт ему увесистого пинка в спину)

— Ступай! И носа не высовывать, пока не позову!

(Ошеломлённый капитан спотыкается на первой же ступени, почти бегом увлекает солдат обратно в темноту коридора. Слышно, как они топают сапогами).

ПАЛЕН:
— Видите, барон? Порядок восстановлен. Караул послушен. Теперь — к наследнику. Идёмте.

БЕННИГСЕН:
— Ведите, ваше сиятельство.



СЦЕНА. Покои Александра Павловича.

Тускло горит свеча . Александр спит на кровати, не раздеваясь: в жилете и панталонах. Рядом — брошенные сапоги, на спинке стула тяжело повис мундир. В углу, спрятав лицо в ладонях, беззвучно плачет Елизавета Алексеевна.

В прихожей слышится возня, приглушенные, но резкие голоса. Кто-то настойчиво требует входа.

— Не велено! — доносится голос слуги.
— Будите! Немедля! Его Величество ждут!

Елизавета вздрагивает, поднимает заплаканные глаза. В спальню стремительно входит камер-фрау Прасковья Гесслер.

ЕЛИЗАВЕТА (в ужасе, шепотом):
— Что такое, Прасковья? Как они смеют? Это за ним... за ним пришли?!

ГЕССЛЕР (крестясь):
— Будить надо, матушка. Вставать...

Они обе бросаются к кровати. Александр спит глубоко, по-детски, «как убитый» — сказывается природная глуховатая отрешённость. Елизавета трясет его за плечо, Гесслер тормошит за руки.

ЕЛИЗАВЕТА:
— Александр! Проснитесь! СашА!

Александр мучительно, со стоном открывает глаза, не понимая, где он. Взгляд блуждает по комнате.

АЛЕКСАНДР (сипло):
— Что... Что случилось? Кто здесь?

ГЕССЛЕР:
— Генерал прибыл. Требует вас.

АЛЕКСАНДР (с надеждой и страхом):
— Пален?

ГЕССЛЕР:
— Нет, батюшка. Другой. Граф Зубов, Николай.

Александр дрожащими руками начинает натягивать сапоги. Елизавета подает ему мундир, синюю Андреевскую ленту.    В комнату входит Николай Зубов 
 — он пьян не столько от вина, сколько от только что содеянного.

НИКОЛАЙ ЗУБОВ (с грубым поклоном, голос хриплый):
— Всё исполнено, Ваше Величество…

АЛЕКСАНДР:
— Что... Что такое «всё»? О чем вы говорите, Николай Александрович?

НИКОЛАЙ ЗУБОВ  (с грубым поклоном, голос хриплый):
— Всё кончено…

АЛЕКСАНДР (голос срывается, подается вперед):
— Что случилось? Говорите громче, граф, я не слышу.

(Долгая тяжёлая пауза в разговоре).

НИКОЛАЙ ЗУБОВ  (раздельно):
— Несчастье, государь! Павел Петрович изволил скончаться... апоплексическим ударом.

Александр стремительно бледнеет, его взгляд падает. Силы покидают его, он оседает на край кровати и внезапно разражается громкими, почти истерическими рыданиями.

В тоже время его жена, услышав о том, что Павла больше нет, не может сдержать вскрик радости и облегчения.


Появляется ПАЛЕН. (Грубо, властно одёргивает, пресекая истерику):

 — Не будьте ребёнком. Ступайте царствовать.

 (Зубов бочком, пятясь, исчезает в прихожей).

АЛЕКСАНДР (рыдает):
— Отец… Мой бедный отец.

ПАЛЕН (медленно, раздельно):
— Возьмите себя в руки. Судьба миллионов человек зависит от вас. Нужно немедленно, тотчас же, показаться гвардии.
 
Елизавета Алексеевна, до того застывшая в углу, порывисто подбегает к мужу. Она опускается перед ним на колени, обнимает, прижимая его голову к себе, и что-то быстро, горячо шепчет на ухо.

АЛЕКСАНДР:
- Я не могу, не желаю. Пусть царствует кто хочет...

ЕЛИЗАВЕТА Алексеевна шепчет, успокаивая и уговаривая. Слышится
- СашА, смотри на это, как на искупление…

Александр, судорожно вздохнув, начинает затихать.

 Его плечи еще подрагивают, но он поднимает голову, встречая твёрдый взгляд Палена.

ПАЛЕН:
— Идёмте, государь. Полки, выстроенные у стен замка, ждут Вашего появления.


СЦЕНА. Прихожая перед входом в личные покои Павла.

У дверей стоят гвардейцы с примкнутыми штыками. Тут же Беннигсен. Из коридора стремительно выходит Мария Фёдоровна. Она в домашнем платье, волосы не причёсаны.


МАРИЯ ФЁДОРОВНА (с сильным немецким акцентом):
— Где он?! Пустите меня! Я его жена, я должна быть при нём! (Солдатам, властно, шагнув вперёд.) Отойдите! Ви знайт, кто я?! Я ваша государыня! Повинуйтес мне!

БЕННИГСЕН (холодно):
Ваше Величество, государь скончался ударом. Внутри… беспорядок. Вам там делать нечего.

МАРИЯ ФЁДОРОВНА (шёпотом, потом громче, повторяя, будто пытаясь поверить):
— Скончался?. О, Пауль, Пульхен… Скончался. Скончался? Его убили?!  Убили!….

(Рыдает)

Затем плечи её распрямляются.

Но — если скончался, тогда… тогда я — самодержица! Одна я имею титул законной государыни! (Обращаясь к солдатам, голосом, звенящим, как сталь.) Солдаты! Фольген михь! Следуйте за мной! Слышите? Гвардия! Кричать: «Виват, Мария!» Мой муж мёртв, я беру власть!

БЕННИГСЕН (спокойно, но с нажимом):

Гвардия уже присягает Государю Императору Александру Павловичу.

МАРИЯ ФЁДОРОВНА:

Александер?! Нет! Он совсем дитя! Он молод, он робок, он неопытен… Такая империя, как Россия, не мошет бить в руках мальшик! Пропустите меня, я сама выйду к полк! Я обращусь к народ!

БЕННИГСЕН (жёстко.) Ваше Величество, не время ломать комедию.

МАРИЯ ФЁДОРОВНА:

Ви?! Ви мне смеете указивать?! Я запомню это, генерал!
Я — ваша государыня! Если законный царь пал, значит, я — самодержица! (Оборачивается к солдатам, пытается схватить одного за ремни мундира) Слишите?! Ви должны повиноваться мне! Я буду править Россией! Присягайте мне, немедленно!

БЕННИГСЕН

Повиноваться вам?

МАРИЯ ФЁДОРОВНА:

Ich will regieren! Я буду царствоват! Гвардия, ко мне-е-е!..


Из передней комнаты появляется Платон Зубов

МАРИЯ ФЕДОРОВНА (увидев его, заходится в крике):

Князь! Ви - здесь?!  А! Вот он! Тигр! Кровошадное чудовище!

(ЗУБОВ сухо кланяется)

Неблагодарный! Посмотрите на этого человека! Мой муж, мой бедний Паульхен... он всё вам вернул! Все имения, чин, всё. Он забыл старое, он возвратил вас из глуши в столицу, он дал вам должность! А ви... ви - чем платить ему?! (Прикладывает платок к глазам, заламывает руки) О, мой бедний, бедний Пауль... Как они могли?!

ЗУБОВ:
Ваше Величество, рассудите здраво. У нас не осталось выбора. Дело не во мне и не в моих поместьях. Император превратился в тирана. Он стал опасен для всех! Вы сами боялись его, ваше величество. С каждым днем припадки безумного гнева были всё хуже, всё страшнее...

МАРИЯ ФЕДОРОВНА:
Это не дает вам право убиват!  Тигр, тигр! О, я знаю, я сказать всем – это ваша алчность привела вас сюда. Ви, ви хотель, чтобы опять било всё по-прежнем, как при мой свекровь! Бедная старая женщина. Одряхлель, не мог править как был. А ви - ви вертели ей как хотель! Мой Пауль, он пресёк беспорядок. Теперь офицер не мог обкрадывай зольдат, чиновник не мог воровать. И ви убиль его!
Ви - ви сегодня пришли в спальню сын, после того, как семь лет ходили в спальню мать! О, я заставлю вас раскаяться!

ЗУБОВ: (достает сложенную бумагу)
 Взгляните сюда, Ваше Величество. Внимательно взгляните. Это — приказ императора, подписанный им собственноручно в субботу утром. Знаете ли вы, что здесь начертано?

МАРИЯ ФЕДОРОВНА: (осекается, глядя на бумагу с ужасом) Что это?..

ЗУБОВ: (чеканя каждое слово) Вас — в Смольный монастырь, заживо гнить в келье до конца дней. Наследника Александра — в Шлиссельбургскую крепость. Константина Павловича — в Сибирь, в полку Скалона, в  Иркутске, командовать батальоном . Еще пара дней, Ваше Величество, и вы бы молили о свободе! Мы спасали не себя — мы спасали Отечество от безумца, который занес топор над собственной семьей!

МАРИЯ ФЕДОРОВНА: (отшатывается, закрывая лицо руками, но тут же вскидывается) Ложь! Это подделка! Ви сами это писали! Пропустите менья! Я сама выйду на балкон и обращусь к полкам! Ich will regieren! Я буду царствоват!

ЗУБОВ: (теряя терпение, оборачивается к стоящему поодаль офицеру) Горданов! Вынести эту скандальную бабу вон!

Горданов подхватывает императрицу в охапку и выносит. Её крики затихают в глубине коридора.

 
 
На сцене остаются князь Платон Зубов и генерал Беннигсен

ПЛАТОН ЗУБОВ: (вглядываясь в темноту коридора) Увели... Слава Богу…
У меня для вас есть весть, которую государь — наш новый государь Александр Павлович — велел передать вам незамедлительно. Вы утверждены комендантом сего замка.
В столице три коменданта: городской, крепостной в Петропавловке и вы — здесь. Поздравляю, генерал. Ваше возвращение на службу вышло...  (кривая усмешка) эффектным.

БЕННИГСЕН:
Я слишком долго прозябал в отставке в своём поместье. Благодарю государя и вас, ваша светлость.

ПЛАТОН ЗУБОВ: (с пьяной разговорчивостью):

 А прежний хозяин этой должности, генерал Котлубицкий, из гатчинцев, уже скоро направится в Арзамас.

БЕННИГСЕН:
 
В Арзамас? 
 
ПЛАТОН ЗУБОВ:

 Котлубицкий был слишком прилежен. Он считал своим долгом дословно передавать наследнику каждое бранное слово отца. «Дурак», «скотина», «бездельник» ... Александр Павлович ничего не забыл.

БЕННИГСЕН:

 Помню, на последнем разводе покойный и вовсе перешел границы. Кричал на всё поле: «Вашему высочеству свиньями командовать, а не людьми!».

ПЛАТОН ЗУБОВ:
 Вот-вот. Но теперь он будет командовать именно людьми.

БЕННИГСЕН: Свиньи бывают лучше иных людей, ваша светлость…

ПЛАТОН ЗУБОВ: Да, барон, и насчёт вашего Ганновера. По счастью, в конверт для посланника в Берлине барона Крюднера, граф Пален, который ведает ныне и иностранными делами, вложил записку: "Император нынче нездоров. Это может иметь последствия"...

(В коридоре слышится тяжелый топот множества ног и лязг карабинов. В передней появляется корнет Филатьев, сзади него видна дюжина солдат- конногвардейцев. Солдаты хмуры, их вид угрожающ.)

ПЛАТОН ЗУБОВ (срывается на крик):

 По чьему приказу?! Кто позволил?!

ФИЛАТЬЕВ:
(чеканя слова) Корнет Филатьев Конногвардейского полка. Ваша светлость! Мы прибыли за штандартами для церемонии принятия полком присяги! Нам указано, что знамёна хранятся в кладовой при кабинете государя!

БЕННИГСЕН (преграждая путь, ледяным тоном):

 Корнет, вы забываетесь.  В кабинет входа нет, там работают медики, готовят усопшего к бальзамированию.
 
ФИЛЛАТЬЕВ (делает шаг вперед, понижая голос):

 Ваше превосходительство... Полк на грани бунта. Солдаты отказываются присягать Александру Павловичу. Они ворчат, что их обманывают... Требуют убедиться, что император Павел Петрович действительно мертв.

БЕННИГСЕН (Зубову):

Я распорядился никого не впускать. Это невозможно. С трупом работают врачи, живописцы зашпаклёвывают голову, накладывают грим. Императора нельзя сейчас показывать в таком виде, он весь избит, расшиблен…

ПЛАТОН ЗУБОВ (корнету):

  Это исключено! Тело... еще не прибрано. Солдат нельзя пускать!

ФИЛАТЬЕВ:   

Если они не увидят его сейчас полк взбунтуется.

БЕННИГСЕН:

(сквозь зубы) Donnerwetter! (Пауза. Он окидывает взглядом солдат). Раз им так хочется этого зрелища... Пусть заходят по трое. Покажем как есть. Неприбранным. Пропускайте!

(Солдаты по трое, снимая кивера, проходят в открывшуюся дверь опочивальни, крестясь, выходят. Молчание.

  Последним, опустив голову, выходит рослый гвардеец. Беннигсен делает шаг вперед и властно кладет руку ему на плечо, останавливая.)

БЕННИГСЕН:

Ну что, братец? Своими глазами видел? Убедился теперь, что государь Павел Петрович... преставился?

СОЛДАТ:   

Так точно, ваше превосходительство. Убедился. Крепко умер.

БЕННИГСЕН(внимательно вглядываясь в него):

 Присягнёшь ли теперь новому императору нашему, Александру Павловичу? Пойдешь ли за ним, как за отцом?

СОЛДАТ:   

Так точно, присягну. Лучше покойника новому царю уж точно не быть... Ну, да наше дело солдатское: что ни поп, то батька. Повелят — присягнем, повелят — в огонь пойдем.

БЕННИГСЕН:

Ступай.

(Солдат быстрым шагом догоняет корнета Филатьева, уходящего со знаменем на плече. Слышно, как их сапоги грохочут по паркету, удаляясь к выходу
 
БЕННИГСЕН (поворачиваясь к притихшему Зубову):

 Вот видите, князь? Никто из вас и не подумал, что возникнет такое осложнение. С солдатами надо уметь обращаться, чувствовать их нутро.  На дворцовом паркете таковую науку не постигнешь.
 
ПЛАТОН ЗУБОВ(вытирая платком лоб):

 Я думал, присяга пройдет тихо...

БЕННИГСЕН(сурово):

 Хороши бы мы были сейчас, если бы оставили императора в живых, как вы изволили предлагать вначале!   Полк бы уже вышиб двери и вынес бы его на руках обратно на престол. А с нами было бы покончено. А так...

ПЛАТОН ЗУБОВ:

 Ну, теперь — в Зимний! 

БЕННИГСЕН:

 Вы отправляетесь с Александром Павловичем, ваша светлость?

ПЛАТОН ЗУБОВ:

 Разумеется. В двухместной карете будет тесно, но я его одного не оставлю. Втиснемся втроём с Константином Павловичем. Его тоже без присмотра оставить не годится. Брат мой Николай и Фёдор Петрович Уваров на запятки встанут. Граф Пален всё предусмотрел. Патрули кавалергардов Уварова расставлены по всему пути от Михайловского до Зимнего.

(не может остановиться, слова льются потоком)).

И да, барон, прошу пожаловать на днях ко мне на торжественный обед. По случаю воцарения нового императора, разумеется... Больше нигде в городе не сможете выпить шампанского, ручаюсь — мой управляющий скупит в лавках все запасы до единой бутылки!

БЕННИГСЕН (с легким поклоном):

 Счастливого пути, ваша светлость. А я остаюсь. Моя служба теперь здесь. Комендант замка не может оставить свой пост.

СЦЕНА  ПРИБОРКИ

Разгромленная комната: опрокинутый стул, разбитая чернильница, сорванные гобелены. Лакеи Иван и Семён убирают беспорядок, перешёптываясь, косятся на дверь. Иван поднимает с пола раскрытый портфель, роется в бумагах.

ИВАН (поднимает лист, читает по складам):

Гляди-ка, Семён, «Статья первая»… «Им-пе-ра-тор-ский престол Всероссийский отныне… осно-выва-ется на законе, а не на про-из-во-ле. Власть самодержца не есть власть над ра-бами, но служе-ние Оте-чес-тву под сенью незыблемых правил».
 
СЕМЁН (старше, тертый жизнью, поднимает с пола и сноровисто запихивает брошенную золотую табакерку в карман ливреи):

«Под сенью», слышь? Как в церкви… Ты по сторонам смотри, а не в грамоту пялься. ноне эту незыблемость тяжёлым по голове разъяснили.

ИВАН:
  Слушай, Семён... Тут писано: «За-кон выше мо-нар-ха». «Император есть первый слуга отечества...»

  СЕМЁН:
 Не нашего ума это дело, мети давай.

ИВАН (берёт другой лист, читает):

Вот ещё, «Статья восьмая»: «Личность каждого подданного империи неприкосновенна. Никто не может быть наказан без гласного суда и ясного обличения в преступлении».

СЕМЁН (усмехается):

Неприкосновенна… Ну-ну! Видали мы эту неприкосновенность — кулаком по морде, и готово дело. Теперя что, бить перестанут?

ИВАН:
 «Телесное наказание дворян, яко позорное для чести нации, отменяется навсегда».

СЕМЁН:
Дворян, Ваня. Дворян! Читай по буквам-то. Нам-то что с этого?

ИВАН:
А это чти! (Хватает лист.) «Статья… э двенадцатая. Собственность есть право священное. Никто не может быть лишен имущества своего иначе как по приговору двенадцати судей».

 СЕМЁН:
Где ж ты двенадцать честных людей в одном месте соберёшь?

ИВАН:

«Статья пятнадцатая. Народная торговля должна быть свободна, аки дыхание человека. Границы открываются для товаров и идей, дабы процветание воцарилось в домах от столиц до самых дальних деревень…»

Или вот: «Цензура, яко оковы на разуме, упраздняется. Мыслить и писать дозволяется всякому, лишь бы не вредило благонравию».

СЕМЁН:
Дозволяется… Не про нас, Ванька, писано.   

ИВАН:
Чего с этим делать-то, Сень?

СЕМЁН
В портфель сложи. Потребуют – представь, не потребуют – на растопку пусти. Али в нужнике на крючок повесь.


СЦЕНА ДОКЛАДОВ

 
Зимний дворец. Приемная кабинета Его Императорского Величества

 ВОЛКОНСКИЙ(выйдя из кабинета нового императора, оборачиваясь к присутствующим, громко и четко):

 Господа, государь назначил порядок докладов по неотложным делам. Первым — статс-секретарь Трощинский с проектом Высочайшего Манифеста о восшествии на престол. Дмитрий Прокофьевич, прошу вас, Его Величество ждет.

ТРОЩИНСКИЙ, скрывается за дверями. Волконский подходит к Ливену.

ВОЛКОНСКИЙ:

 Граф, вы следующий, по военному ведомству. Будьте готовы доложить по оренбургской экспедиции — государь спрашивал о ней еще в Михайловском замке... Государственный казначей Державин   — ваш доклад о состоянии финансов идёт третьим.

ЛИВЕН:

Поверите ли, князь: вечером в одиннадцать часов получил я записку от Павла Петровича. Писано было, что государственные дела не могут более зависеть от того, помогают мне мушки, или нет, и посему должность я должен немедля сдать князю Гагарину.

ВОЛКОНСКИЙ:
 
— Гагарину? Мужу фаворитки?

ЛИВЕН:

Ему самому. Уверен, в ее же покоях распоряжение и составлялось. Я ведь и сам через Кутайсова просил о месте посланника… Не дай господи, если б заставили меня изничтожать всё то лучшее, что еще осталось в России. Вдруг, среди ночи – фельдъегерь – требует к императору – но в Зимний дворец. Я в растерянности. Прибываю сюда, мне говорят, меня ожидает император Александр Павлович!

ДЕРЖАВИН(торжественно):

 Благоволением Провидения, господа, вышли мы из тьмы к свету. Ныне имеем мы нового государя – ангела кротости и милосердия.  От всей души поздравим друг друга!
(Обнимаются).

ЛИВЕН:

Гавриил Романович, с чем пожаловали? Наверняка уж оседлали Пегаса, приветствуя новую эпоху?

ДЕРЖАВИН (с достоинством):

 Не без того, ваше сиятельство. Набросал несколько строк. (Декламирует со значением)

Век новый! Царь младой, прекрасный
Пришел днесь к нам весны стезёй!
Мои предвестья велегласны
 Уже сбылись, сбылись судьбой.

Умолк рев Норда сиповатый,
Закрылся грозный, страшный взгляд;
Зефиры вспорхнули крылаты,
На воздух веют аромат…*
____________
*(подлинные стихи Державина)

ЛИВЕН:

 «Рёв Норда сиповатый»... Удивительно верно сказано. Мурашки бежали по коже, когда слышался этот голос. Мы ведь жили точно во время морового поветрия: прожит день благополучно — и слава Богу.

Дверь кабинета открывается. Выходит Трощинский. В кабинет проходит Ливен.
 
ВОЛКОНСКИЙ:

Дмитрий Прокофьевич? Утвержден манифест?

ТРОЩИНСКИЙ(читая с листа):

«Судьбам Всевышнего угодно было прекратить жизнь дражайшего родителя нашего, Государя Императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апоплексическим ударом... Мы, принимая наследственный Императорский престол, обязуемся управлять Богом вверенным нам народом по законам и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки нашей, Государыни Императрицы Екатерины Великой...»

ВОЛКОНСКИЙ:
- Почти слово в слово то, что государь изволил сказать полкам: 

«батюшка скончался апоплексическим ударом, всё при мне будет как при бабушке».

ТРОЩИНСКИЙ:
- Совершенно верно. Ваша светлость, соблаговолите распорядиться немедленно отослать в сенатскую типографию. Печатать и рассылать курьеров, оповестить всю империю о новом государе.  По всем губерниям.

(Волконский выходит, отдаёт распоряжения).

ТРОЩИНСКИЙ:

Гавриил Романович! Вы следующий? С чем идете к молодому орлу?


ДЕРЖАВИН: (понизив голос):

С эпитафией на наши финансы, Дмитрий Прокофьевич.

ТРОЩИНСКИЙ(тоже продолжая разговор вполголоса):

Неужели так плохо?

ДЕРЖАВИН:

Хуже некуда. В бюджете невосполнимая дыра. Михайловский замок выпил Россию досуха — двенадцать миллионов в камень и золото ушло, пока народ в лаптях ходил.
 
ТРОЩИНСКИЙ:

Это немыслимо. Говорилось при закладке о четырёхстах тысячах.

ДЕРЖАВИН:

Сущая правда. Расходов не жалели. Одна бронзовая люстра в одной зале – двадцать тысяч. Мебель, картины, статуи. Драгоценные гобелены, ковры, штофные обои… Хрустальная посуда, особые сервизы. Роскошь немыслимая.


ТРОЩИНСКИЙ (с усмешкой):

Больше подобало бы Великим Моголам, нежели православному царю...

ДЕРЖАВИН:

 А при этом — ирония судьбы! — вся эта драгоценная обстановка гибнет от сырости. Плесень по углам, лед на стенах... Стены не просохли, а в них уже вселились.

ТРОЩИНСКИЙ (тихо, про себя, глядя на закрытую дверь кабинета):


 Да... Строилась неприступная крепость — а вышла западня. Строился дворец  —  вышла гробница.

ДЕРЖАВИН:

Быстро выправить положение нереально. Финансы окончательно запутаны и подорваны. Расходы на армию и издержки двора увеличивались со дня на день, их относили за счёт касс других департаментов. Ничем не обеспеченных ассигнаций уже выпущено на миллионы и всё равно – во всех кассах – пустота. За два месяца уже истрачены все суммы, ассигнованные на  год.

 Новых поступлений в казначейство не предвидится. Торговля с Англией прервана, суда их под арестом в наших портах. Таможенных сборов нет. Товары внутри империи продаются за четверть цены...

ТРОЩИНСКИЙ (задумчиво):

 Четверть цены… Да, картина безрадостная.

ДЕРЖАВИН:

Но молодой государь, как человек просвещённый, не станет закрывать глаза на бедствия страны...
 Беда в том, что нет твёрдого порядка, нет правил, которым бы следовали и царь, и подданные.

ТРОЩИНСКИЙ:
 Вы говорите о конституции? Не оная ли отягчает ныне ваш портфель?

ДЕРЖАВИН:
 (выпрямляясь) Не скрою, Дмитрий Прокофьевич. Высшая власть должна быть ограничена Основным законом, иначе мы вечно будем зависеть от причуд одной головы — сиплый ли у нее голос или ангельский лик.

ТРОЩИНСКИЙ: (оглядывается на закрытые двери, делает шаг к Державину и понижает голос почти до шепота)

 Вы не знаете всего, Гавриил Романович. Я был у князя Зубова вчера вечером. Конституция была уже готова. Твердое условие участников переворота — подписание ее Александром Павловичем   - регентом и соправителем, дабы впредь пресечь саму возможность произвола.

(Державин внимательно слушает, прижав портфель к груди)

ТРОЩИНСКИЙ:

 А теперь ситуация иная. Старого императора нет, а новый — молод, милостив и прекрасен. И уже слышны голоса: «Зачем ограничивать того, кто и так добр? Кто воспитан Лагарпом и сам грезит свободой?» 

(Далее говорит в сторону зрителей, так что становится ясно, что это его мысли, которые он не выскажет вслух даже другу.)


И он сам не настолько прост и наивен, чтобы добровольно ограничить свою самодержавную власть, доставшуюся ему такой ценой. Сейчас ему важнее всего покой и любовь подданных. Он хочет быть избавителем... Но помяните мое слово: через десять, двадцать лет и этот «ангел» привыкнет к абсолютной власти, привыкнет к тому, что его воля — единственный закон. Что будет, когда доброта иссякнет? Когда в нем неизбежно проснется павловская кровь? Когда Лагарпово воспитание будет забыто. Когда уроки гатчинского капральства дадут о себе знать?

ДЕРЖАВИН (тихо):
 Неужто вы верите в такое превращение?

ТРОЩИНСКИЙ:

 Он начнет с основания университетов, а закончит тем, что станет их громить по кирпичику во имя борьбы с «революционной заразой». А потом — выстроит какую-нибудь казарменную утопию, от которой и покойный Павел в гробу перевернется.


ДЕРЖАВИН:
Страшные вещи говорите, Дмитрий Прокофьевич.

ТРОЩИНСКИЙ(кладет руку на плечо Державина):

 Вы же слышали, что было сказано нынче... "Всё будет как при бабушке..." А бабушка прекрасно управлялась безо всяких конституций! Мы же вместе служили у неё секретарями... Мой вам совет: если у вас в портфеле проект — не доставайте его сегодня. И завтра тоже. Подайте оду*, подайте ведомость о пустой казне — это он поймет. Но Конституция... В России это немыслимая мечта. У нас со времен татарских один деспот сменяет другого — это в истории нашей, в самой почве. Люди привыкли подчиняться лишь воле одного. Это единственное, что здесь почитают за истинную власть.
________
*. За "Оду на восшествие на престол Александра Первого" Державин получил бриллиантовый перстень ценою в 5 тысяч тогдашних рублей.

Возвращается Волконский. Разговор прерывается.

ТРОЩИНСКИЙ(с лёгкой улыбкой, нарочито громко и непринуждённо):

— Так какой одой изволите нас порадовать, Гавриил Романович?

ДЕРЖАВИН (делает глубокий вдох, выпрямляется и начинает декламировать с торжественным выражением лица):

О, светлый день! Восстал рассвет,
Взошёл на трон младой монарх.
России новый добрый век,
Где честь, закон и правды знак…

(В этот момент дверь кабинета открывается, и из неё выходит Ливен. Державин умолкает на полуслове, слегка кланяется.

ВОЛКОНСКИЙ:

  Граф? Какие будут распоряжения государя по военному ведомству?

ЛИВЕН:

 По приказу покойного императора сорок полков Войска Донского двинуты на завоевание Индии. Прошли Оренбург, углубились в киргизские степи. Конечная цель— выход к берегам Ганга.

ВОЛКОНСКИЙ(пораженно):

 К Гангу?

 ЛИВЕН:

Писать приказ атаману Орлову! Согласно воле Государя императора Александра Павловича — поворачивать назад. Немедленно! Пошлите не одного — шесть курьеров разными дорогами. Остановить это безумие... С Богом, князь.

ВОЛКОНСКИЙ (отдаёт распоряжения в соседнюю комнату):

 Писать приказ атаману Орлову – остановить поход на Хиву…  Шесть курьеров! Живо! Повеление Государя — настичь полки раньше, чем они вступят в хивинские пески!

ТРОЩИНСКИЙ:

 Индия… Ганг… Даст Бог, остановят… Ступайте, Гавриил Романович.  Подайте оду, слышите… Оду! Про конституцию — забудьте. Не ко времени она в России. Никогда не ко времени.

Державин с непроницаемым лицом направляется к дверям кабинета.

Трощинский подходит к окну, глядя на непроглядную темень.

ЗАНАВЕС.