Дитя Аскарнистана 2. Ч1. Жертвы. Г1. Укрытие

13 сентября 2022 года. Время: 23:06.

Мрачная ночь. Алая луна. Редкий дождь, падающий с чёрного неба, в свете луны казался каплями крови.

На тёмной улице, в одном из заброшенных двенадцатиэтажных домов Безымянного города, в небольшой квартире первого этажа сидели люди. Кто на сумке, кто на кирпичах, а кто на старой и рваной серой подушке от пуфика, которую нашли в соседней комнате. Пуфик стоял у длинной и низкой тумбы, подушка валялась рядом. А внутри него лежал согнутый детский скелет. Будто кто-то толкнул его — или её — внутрь. Если б подушка была на месте, ребёнок не провалился бы. Но кто-то намеренно, незаметно её убрал. И ничего не подозревающий ребёнок туда упал.

Вряд ли от этого можно умереть. Но кроме скелета правды не знает никто. Ноги торчали наружу, руки были вытянуты, голова приподнята и смотрела вверх. С черепа свисали очень редкие пряди пепельно-серых длинных волос. Скорее всего, это была девочка лет тринадцати. Куда она смотрела? На убийцу?

Жёлтые языки пламени грустно облизывали обломки старой деревянной тумбочки, разломанной бездомными.

– Вы видели? Там, в спальной комнате, стоит небольшая кровать, а рядом, в сером пуфике, скелет какой-то мелюзги… П-п-пизнец, не нравится мне это место… На хер мы тут вообще остановились на ночлег? – бездомный по кличке Трепач сильно нервничал. Руки дрожали, большие голубые глаза на тощем чумазом лице бегали от страха по обветшалой комнате.

Свет костра вырывал из черноты рваные пожелтевшие обои с ромбовидным оранжевым рисунком. Местами они были покрыты тёмной махровой плесенью и тонули в чёрном коридоре. Иногда порывы ветра били с такой силой, что с облезшего потолка и стен отваливалась штукатурка, глухо падала на пол, поднимая пыль. Трепач вздрагивал каждый раз, будто по нему проводили ледяной иглой.

– Эй, бродяга… кореш! Трепач, твою налево! – закричал Васька, дёргая его за засаленный рукав когда;то светлой спортивной олимпийки.

– А, что?! – Трепач обвёл двух бездомных рассеянным взглядом и ошалело уставился на Ваську.

– Ты кто такой?

– Как «кто»? Ты чё, мля, где витаешь там? Я братан твой. Мы ночлег здесь устроили, нужно ночь переждать. Сейчас на улице слишком опасно. Да и не хер там делать. Все то и дело говорят, что в «безымянке» творится что-то непонятное. И так уже полгорода исчезло. Кто смог — уехал, а кто не смог и не соблюдал правила — подох. Народ сидит по ночам, не высовывается…

Они знали: городская жизнь начинается только с рассветом. Люди открывали запертые на самодельные засовы двери, лениво и осторожно выползали, шли на работу. А по ночам, начиная с девяти вечера, город снова становился мёртвым.

И улицы начинали жить своей, жуткой жизнью — от наркоманов и беззаконников до поистине охеревших событий.

Васька уставился в еле горящий костёр. Его голос стал глухим, будто он говорил не для друзей, а чтобы заглушить звуки квартиры:

– Помните тот жуткий вечер? Когда пьяный козёл избил ногами и руками свою девку… Говорят, у него пена изо рта шла, и воняло серой. После чего её, ещё тёплую, хотел запихнуть в холодильник. Но, сука, она туда, естественно, не влезла! Так он отрезал ей руку по плечо, порубил на три части: кисть, в локте, ну и кусок с плечом… Положил в большой пакет «Спасибо за покупку», только часть с кистью оставил. Остальное засунул в холодильник — уместилось.

Стены потрескивали, в коридоре раздались тихие щелчки, словно кто-то повторял его слова.

Трепач сжал кулаки так, что побелели костяшки. Воздух из коридора тянуло холодом и запахом старого железа — будто квартира дышала, пробуя их на вкус.

– Ты чё, был там? Какие ещё запахи? – Трепач взвинченно вскочил, озираясь по сторонам, потёр лоб и пробубнил еле слышно: – Показалось, что ли…

– Я видел по телевизору. Зашёл в магазин хлеб свистнуть, а там передача про чрезвычайные происшествия шла. В ней ох как любят о таком говорить и показывать. Когда всё это видишь… тошнотворный, приторный запах крови, растёкшейся по всему полу, и горелого мяса — трудно не представить. Правда, цензуры ради это замазали, но всё равно было чётко видно.

– Звиздец. Как тебя не вырвало после такого… – лицо Трепача, покрытое какими-то язвами, посерело и стало напоминать застывшую маску — будто кожа натянулась и пошла трещинами от холода.

– Так меня вырвало. Прямо на кассе, – ответил Васька. – Благодаря этому я ещё и пузырь с прилавка свистнул, который продавался по акции. Кассирша подняла кипиш и полезла куда-то. За тряпкой, наверно.

Бездомный вытер грязные руки о синие джинсы и достал из большого внутреннего кармана чёрной куртки пузырёк.

– Так, сядь, отдохни, выпей стопочку. – Васька протянул гранёный стакан с налитыми ста граммами. – Давай, твоё здоровье, чтоб себе мозги не ибал и нас не пугал. – Он отхлебнул из прозрачной бутылки «Пшеничную».

– Да уж, чё-то хреново выглядишь, рожа болотная, – буркнул Ромка. Его пухлое розоватое лицо и мелкие поросячьи глаза в прищуре смотрели на Трепача с настороженностью.

– Д-да, мы на ночлежке, всё нормально… Просто я… задумался, – Трепач выпил стопку, зажмурился, занюхал грязным рукавом олимпийки, выдохнул. На сердце отлегло, тревога отступила — но ненадолго.

Он достал из рюкзака, на котором сидел, упаковку плавленого сыра и хлеб. Отрезал кусок ржавым перочинным ножом, который нашёл в местной помойке. Намазал толстый слой. Откусил и начал жевать. Смотрел в разбитое окно. Во мглу, что за ним. Она с жадностью поглощала дым от костра, вытягивая его жизненную силу. Пламя становилось всё тусклее и тусклее. Оно умирало.

Детский смех. Топот маленьких ножек. Хруст разбитого стекла под ногами.

– Твою мать! – нервно дёргаясь, Трепач вскочил и задел локтем Ваську с бутылкой. Выронил надкусанный бутерброд. Тот упал верхней стороной прямо на угли. Забурлил, зашипел. Угольки затрещали.

Вспышка пламени на секунду высветила его лицо — и в этом свете сыр на хлебе будто почернел, пошёл пузырями, а из лопавшихся пузырей полезли белые черви.

– Нет, дело не во мне… – прошептал Трепач.

От костра потянуло не сыростью, а чем-то металлическим, ржавым — будто сама квартира начала кровоточить. Среди шипящих звуков ему послышался немой крик ребёнка. Полный боли и злости, отчаяния и безысходности.

– С-сука, мля, ты чё, совсем охренел?! – Васька заорал и вскочил. Из лежавшей на полу бутылки толчками выплёскивалось содержимое, растекаясь по кирпичному крошево багровым пятном.

Ромка вздрогнул и хрюкнул. Выронил вилку, которой ел консервный паштет. Она упала в пыль, а он неразборчиво пробубнил со страху.

Трепачу казалось, что коридор превратился в километровую бездонную кишку, которую заполонила тьма. Ближе к спальне кто-то скрёбся и шуршал. Хотя нет, не казалось. Он точно, точно слышал! И знал: это место их «переварит» с потрохами и грязной одеждой. Не оставит и следа, стоит только шагнуть туда…