И что же мы сегодня напишем, ручечка?

Сказка не писалась ни про Колобка, ни про Репку, ни про то, как дурак дурака учит. Все сюжеты казались избитыми: колобки бегают, репки вырастают, дураки живут лучше умных.  Исписав три листа, я в раздражении вывел: «И что же мы сегодня напишем, ручечка?» Знак вопроса лег на бумагу – мир вокруг поплыл.

Очнулся я за столом в каменном мешке со сводчатым потолком, закопчённым, как труба самовара. Тощий старик напротив, в рыцарских доспехах и короне, съехавшей на бровь, перекладывал из одного ларца в другой золотые монеты. Сундуки были коваными, злато сияло, старик скреб лысину и бормотал:

— Златой червонец, тысяча семьдесят девятый, есть. Следующий...
Я кашлянул. Старик подскочил, схватился за сердце и засипел:
— Излишек? Недостача?
— Гоша, — сказал я. — Меня так зовут. Недостача не по моей части.

Он на мгновение замер, потом вцепился в сундуки:
— Неучтённое тело? Будь я смертным — давно бы инфаркт хватил. — Он перевёл дух, поправил съехавшую корону и добавил почти спокойно: — И что мне с тобой делать?
Оказалось, что я нахожусь в Тридевятом Царстве, передо мной Кощей Бессмертный — заведующий златохранилищем. Выяснилось, что в моём появлении здесь виноват циркуляр «О порядке перемещения в текст лиц, популяризирующих всякую сказочность», исполнение которого контролирует Приказная Изба на Курьих ногах.
 
— Чахну я тут, и чахну зря, — заскулил мой новый знакомый, достав из-под доспеха аптекарский пузырёк, — но не злато меня губит, а командированные.
Бессмертный натряс в пробку пятнадцать капель и выпил – каземат наполнился запахом валерианы. Кощей объяснил: согласно циркуляру вопрос к артефакту, закрепляющему сказку на носителе, считается заявкой на командировку. Строчку «И что же мы сегодня напишем, ручечка?» Приказная Изба восприняла как служебную записку от внештатного сказочника. Теперь я числился творческим кадром, прибывшим для уточнения сюжета.

— А обратно как? — спросил я.
— Обратно нужна печать «Выхода за пределы повествования». Она у Царя Гороха, но он заперся в опочивальне третьего дня, — вздохнул Кощей. — Обнаружил несоответствие данных в годовой описи горошин. Теперь самодержец лично пересчитывает каждую.

Я спросил, нет ли другого способа. Кощей оживился:
— Есть. Принеси мне перо Жар-птицы.
— Где перо взять?
— У Кота Баюна, в Фонде артефактов Лукоморья. Только его сказок не слушай — уснёшь от скуки.

Кощей нацарапал на куске бересты: «Предъявитель сего — временно командированный творческий кадр. Выдать ему перо Ж.П. Направил К.Б.».  Вложил записку мне в карман и указал костлявым пальцем, куда идти.

Я выбрался из златохранилища и зашагал в нужную сторону. У обмотанного цепью дуба дорогу мне преградили два дюжих мужика в кольчугах.

— Ты, случаем, не из писарей? — спросил первый.
— Писать умею, а вы кто?
— Мы – Добрыня и Алёша. Идём с нами, грамотей.
 
Под локти меня потащили в соседний терем. Светлица была забита до отказа: старик с неводом в руках, солдат с топором за поясом, на лавке под окном примостились три девицы в сарафанах. Кто-то клевал носом, кто-то грыз семечки, на последнем ряду резались в подкидного. На внушительном постаменте дремал бородатый мужик в кафтане и боярской шапке.  Гвоздём к его столу была прибита табличка: «Шемяка – судья первой и последней инстанции». Рядом свинья-копилка, расписанная под Гжель, с надписью «На борьбу с коррупцией», рыло её ухмылялось, синий глаз подмигивал. Справа сидела девица в расшитом хрустальными бусинами кокошнике. «Василиса Премудрая – секретарь» прочитал я на её конторке. Тут же стоял парень в затрапезном армяке, в руках он держал что-то завернутое в мокрый платок. На полу растеклась лужа. В углу потрескивая, горела русская печь.

Меня усадили на обозначенное место защитника. Василиса оценивающе посмотрела в мою сторону и зачитала:

— Емеля Дурачок обвиняется в том, что, находясь в здравом уме, нарушал правила перемещения предметов, а именно: приводил в движение два ведра, воспользовавшись доверчивостью Щуки — неразумного животного, которое за свои веления ответственности не несёт.

Емеля наклонился и что-то зашептал в мокрый свёрток – из тряпицы забулькало в ответ. Секретарь читала дальше:

— Это подтверждается мемуарами Емели: «Как я валялся на печи и добился успеха».
— Так Василиса сама ведёт курсы «От ква-ква до царевны»! — ехидно выкрикнули из заднего ряда, и светлица грохнула дружным хохотом, заставив звякнуть хрустальные бусины на кокошнике секретаря.

Шемяка открыл глаза, шумно втянул воздух и заорал:
— Тишина в суде!

Премудрая продолжила:

— В этом сочинении обвиняемый признаётся, что эксплуатировал щуку, использовал её способности для удовлетворения личных хотений, а это нарушало общепринятый бытовой уклад. По совокупности обвинений прошу признать Емелю виновным в нарушении механики и тунеядстве.

Емеля хотел что-то ответить, но мокрый платок зашевелился, из него высунулся щучий хвост и шлёпнул Емелю по губам. Тот поднёс свёрток к уху, потом посмотрел на печь и закивал. Шемяка тоже зашевелился – сначала почесал левую ногу о правую, затем отыскал меня взглядом в толпе, долго смотрел, скрёб бороду толстыми пальцами и наконец изрёк:

— М-да… Защита, стало быть… Ну, защищайте.

Поднимаясь с лавки под взглядами присутствующих, я понял: назначение общественным заступником — случайность, обвинение Емели — нелепица, а отступать некуда — за спиной Алёша и Добрыня. Обведя рукой светлицу, я заговорил, стараясь, чтобы голос звучал увереннее:

— Уважаемый суд, да что же мы тут судим? Если мерить сказку аршином гравитации, вписывая в параграфы Ньютоновской механики, то от неё только «В некотором царстве, некотором государстве…» и останется! Вёдра, которые сами за водой ходят, — это чудо, ради которого сказка живёт! Мы собрались судить человека за то, что он нашел способ не таскать воду, и это называется тунеядством? Если бы это было так, то вёдра так и стояли бы пустыми, дожидаясь, пока кто-нибудь возьмётся за коромысло.

По избе пробежал одобрительный шёпот. Я вдохновенно продолжил:

— В названии сочинения, названного уликой, вся суть русского фольклора: лежишь на печи, не мешаешь случиться чуду и идёшь к успеху. Сказка — это воздух, которым мы дышим, это мечты о лучшей жизни. И если судить за каждое самоходное ведро, за каждый хрустальный мост от крыльца до царского дворца, то чем мы будем отличаться от скучного мира, откуда я сюда попал? Кстати, по ошибке!

В избе поднялся гул. Шемяка заколотил кулаком по столу, призывая к порядку. Наверное, только я увидел, как Щука, блеснув глазом, выскользнула из платка. Вдруг она очутилась на судейском столе, подпрыгнула и вцепилась в мясистый нос Шемяки. Он заорал не своим голосом, Василиса завизжала. Скользкая рыбина терзала судью так, словно это была последняя в её жизни приманка. Богатыри полезли через толпу спасать начальников, но Алёша поскользнулся в луже и рухнул прямо в объятия Добрыни — оба закувыркались, сшибая лавки. В зале поднялся шум и гам. Кто-то в последнем ряду принимал ставки на Щуку. Емеля, пользуясь суматохой, залез на печь. Вдруг Щука выгнулась дугой, и, кувыркаясь, перелетела туда же. Подняв её, как боевое знамя, Емеля выкрикнул: «По щучьему веленью, по моему хотенью — езжай печь сама отсюда!» 

Стены светлицы раздвинулись, и шипящая печь, с грохотом набирая ход, выкатилась в проём. Раздался гудок — довольный Емеля помахал на прощание рукой. Стены терема сомкнулись, и в зале воцарилась тишина. Капля из опрокинутой чернильницы оторвалась от края стола и шлёпнулась на пол. Запахло горелыми пирогами.

Шемяка, рассматривая в крошечное зеркальце свой распухший нос с отпечатками щучьих зубов, заявил:

— Это что же выходит? Обвиняемый в бегах! А кто вместо него перед судом ответит?

Василиса ответила:

— Если обвиняемый скрылся, то его место занимает общественный защитник, - и с ехидством добавила: - Особливо если тот своими речами оправдывал чудеса и подрывал устои.

— Так это же Щука… — я пытался возразить, но Шемяка перебил:
— Щука — безответственное животное. А вы — грамотный человек, поэтому теперь вина ложится на вас.

Василиса Премудрая тут же провозгласила:
— По совокупности обстоятельств общественный защитник обвиняется в пособничестве побегу и нарушении судебного спокойствия.

Шемяка вынес резолюцию:
— Отправить этого внештатного сказочника в Приказную Избу на Курьих ногах переписывать сказки каллиграфическим почерком.

Алёша хлопнул меня по плечу, чуть не прибив к полу:
— Ты не горюй, писарь, каллиграфию подтянешь, совместишь приятное с обязательным.

— Сказки — это тоже документы, только с выдумкой, — философски добавил Добрыня.

Приказная Изба на Курьих ногах мерно покачивалась и поскрипывала, словно баюкала себя, а мне было не до сна. Предо мной на лавке, на полу, стеллажах были сложены свитки со сказками — «Царевна-лягушка», «Шемякин суд», «По щучьему велению» и прочие, не менее дивные. Рядом стоял чугунный светец, лучина в нём коптила.
Мне очень захотелось домой – и тут же появились чернильница и три гусиных пера. Скрепя сердце я принялся за работу, но едва вывел букву «Ж», как перо сломалось, оставив кляксу. Взял второе — оно царапало. Вместо «или» получилось что-то похожее на железную дорогу. Я отшвырнул бесполезное перо в угол и в отчаянии сунул руки в карманы куртки. Внутри лежала та самая синяя ручечка, которой была написана злополучная фраза. Вытащил её, посмотрел на просвет: чернил было достаточно. На душе стало легче. Я аккуратно вывел: «Жили-были…» и замер, удовлетворенно глядя на сделанное. Вдруг лучина погасла от сквозняка, Приказная Изба задрожала, пол накренился и выровнился. Я пытался удержаться, но меня швырнуло на лавку, воздух взорвался кудахтаньем, с потолка полетел пух, и в глазах потемнело…

Через секунду передо мной уже был письменный стол, а на нём исписанный лист с той самой фразой: «и что же мы сегодня напишем, ручечка?». Из-под него торчал кусок пергамента, на котором тяжёлым уставом было начертано:

«От внештатного сказочника получена служебная записка, которая содержит начало сказки, выполненное тем же пишущим предметом, что и первичный запрос. На основании циркуляра “О порядке перемещения между текстом и реальностью” данное сообщение приравнивается к отчёту о выполненной командировке. Новый сюжет получен. Перемещение командированного кадра домой производится незамедлительно. Спасибо за работу».

Пергамент был скреплён сургучовой печатью. По кругу шла надпись: «Выход за пределы сюжета разрешить», а в середине красовался гороховый стручок, перечёркнутый пером — самодержец нашёл время утвердить документ.

Оборот пергамента был тоже исписан тремя разными почерками:
«Благодарствую за Емелю. Даже сказочный тунеядец имеет право на защиту».  «Перо Жар-птицы так и не забрали. Ждём в гости».
«Писателю от Щуки — ква».
Внизу стояли две подписи: Ц. Горох и К. Бессмертный.

Я бережно положил пергамент в ящик стола к уже написанным сказкам, и вывел шариковой ручкой: «Жили-были…». Почти каллиграфическим почерком.