Победитель Чумы. XIX. Справедливость по-орловски..

Графу Олегу Михайловичу Данкиру (Кирмасову) - посвящается. С глубоким уважением и благодарностью за то, что привёл меня в российское дворянство, утвердил в стремлении быть достойной истории и памяти великих предков. Дворянское звание - не привилегия,а обязанность и ежедневный тяжкий труд на благо Веры, Царя и Отечества... и лишь потом - на благо Семьи и Себя. Многая Вам лета, Ваше сиятельство!


                Дорогие читатели!


Собирая материалы для написания книги о братьях Орловых (предварительное название «Птенцы степной орлицы»), обнаружили, что материалам этим - от реальных документов эпохи до мифов и легенд - конца и края нет. И приняли решение - не укладывать их в «стол», а представить в виде небольших рассказов и повестей, правда, нам ещё неведомо, войдут ли они в книгу.

Григорий Орлов, наш герой, который по-орловски лихо ворвался в эпоху, и по-гамлетовски трагично закончил свою жизнь, предстаёт в повести «Победитель Чумы» истинным героем, возглавившим сражение и поставившим точку в нём. Но один в поле не воин, как известно, и у него, как у каждого воина, были соратники. Нельзя было не рассказать о них!

Удивительные люди, каждый сам по себе - легенда, увы, зачастую - забытая. Ткань истории прядётся людьми. Каждый вносит свою лепту, так или иначе. Вот когда «иначе» - есть, что вспомнить. Есть кому поклониться, кому слово недоброе, а то и проклятие сквозь века отослать. О ком посожалеть...



                ***



                ХIX




Бывший до того весьма не в духе граф, услышав новости, принесённые Бельским, подскочил с дивана, сбросил атласный шлафрок, стал кафтан натягивать.

- Едем! - кричал он, улыбаясь. - Едем, Бельский! Мурзу берём, Ивана берём. И ни слова никому! Сами! Я им покажу, как мой уксус разливать... На коней, быстрее, через мгновение буду с вами! Оружие подберу!

- Ваше высокоблагородие! Нельзя на конях и в экипажах! Шумно, заметно, уйдёт он от нас. Идти  недалеко, пехом пойдём. И стрелять нежелательно, хорошо бы потише. Его бы, гостя нашего, по-хитрому выманить... чтоб никто не слышал. И допросить.
 
- А дело-то к ночи, Сергей Александрович! - засовывая за пояс драгунский пистолет, частил Орлов. - И факелов не возьмём?

-  Это хорошо весьма, что к ночи.  Довольно  и фонарей масляных в слободе, чтоб не споткнуться, и подобраться поближе, они там есть. И вроде всё равно темно, толк от них небольшой... Подкрадываться сподручней!

Шли по двое, впереди Мурза и Иван, позади Орлов и Бельский.

Мурза с Иваном очень скоро прибавили ходу, махнув успокоительно: мол, не торопитесь, и ушли далеко вперёд, потерявшись из виду. Возмутившемуся  Орлову Бельский сказал:

- Иван мой - егерь. Как сказано, что в театре проживает наш ненавистник уксуса, мичман аглицкого флота, он его там найдёт. И к ногам Вашего сиятельства положит, как я и обещал. Потому как неоднократно ходил Ванюша за линию войсковую, и пленных обратно чуть не на себе приносил. Живых и здоровых, и готовых говорить.
 
- Да знаю я, кто таков твой Иван. Когда бы не его заслуги, может, и про тебя я не вспомнил. Только я хочу сам... Обида мне нанесена, мне и ответ спрашивать.

- Ваше сиятельство,  спросите, успеете.  Мне за Иваном не угнаться. С острожной моей гишторией не скоро смогу, силёнок нет.  А только и Вы, Ваше сиятельство, последние годы много сил потеряли, из экипажей не вылезая. Хорошо, что ещё сноровки в седле ездить не потеряли. Вот какая штука: причины безделья разные, а конец один. Нечего наживать колотьё в боку, последние силы теряя. Побережём их, Ваше сиятельство...

Орлов, пытаясь догнать ушедших, и впрямь несколько запыхался, и не отвечал Бельскому, роняя на того всё более сердитые взгляды по мере выслушивания насмешливой речи...

Но потом не выдержал, и отповедь выдал:
 
- Молчал бы ты, тощий да болезный! Я отродясь бегать был не силён, не для того рождён! Орловы не бегают! Мне силушки Господь отмерил - для драки! Я силою меряюсь с врагом, а не быстротою ног!
 
А потом замолчал, вроде  задумался, и уже ни полслова не было сказано ими до самого входа в театр.
 
Три деревянные стены, прирубленные к единственной каменной стене усадьбы графа Воронцова (1). Непрочное строение, безо всякой удобности и важности, приличной публичному зданию. Здесь итальянцы ставили свои незатейливые комедии, ну или проводили маскарады до последних времён, до тех самых, когда унесла их чума. Англичанин Меддокс имел свои виды на здание, и имел уж долю свою тут. Только моровая язва теперь ставила свои  пьесы,  доселе невиданные, истинные трагедии греческие, а сценой служила вся Москва... И потому лёгкий во всех отношениях театр был погружён во тьму в ожидании лучших времён.
 
На входе стоял Мурза и подзывал их рукою.
 
Вошли. Приноровились к тусклому свету масляных ламп.
 
Изнутри театр был таким же неказистым - всё деревянное: лавки, ложи, и пол дощатый, только кирпичные печи. Григорий Григорьевич вздохнул горестно: пока Баженов построит свою Москву, эта, нынешняя, горит местами, и рано ль, поздно, сгорит вся...

На относительно небольшой сцене лежал связанный по рукам и ногам англичанин. Во рту у него торчал кляп. Но эти мелочи не мешали ему извиваться и перекатываться со стороны на сторону, издавая подобие рычания, насколько позволяла грязная тряпка во рту...

- Ишь, неваляшка какая... Значит, жил тут, во флигеле. Что ж Меддокс к себе не забрал, без надобности?  Або этому отсюда сподручнее по Москве было болтаться? Поближе будет? Хорошо, что дворовый Андреев на дыбе уже повисел, по первому-то разу тоже, а  по второму тем более на неё лезть не хочется. Быстро мы англичанина нашли по его  навету...

Это «мы нашли»  с учётом обстоятельств розыска прозвучало странно, - так подумал Бельский... И усмехнулся, найдя взглядом Мурзу. Тот ответил улыбкой.
 
Впрочем, вначале Орлов нашёл себе Мурзу, Бельского, Ивана... расставил их по нужным местам, добиваясь от каждого разными способами того, что считал нужным получить. И получил. Можно ли было утверждать, что он не причём? «Мы нашли», - пожалуй, справедливо.  Даже если звучит самоуверенно... чрезмерно!

Григорий Григорьевич смотрел с интересом на пленника. Он уже поднялся на сцену, впрочем, как и спутники его.
 
- Вынем тряпку у него изо рта. А орать начнёт - приласкай его, Ваня, так, чтоб рот захлопнулся. Осторожно так, смотри, чтоб не сломать чего, раненый  он мне без надобности...

Для пущей острастки он сказал англичанину:

- Be silent! (2)

Близость ко двору сказывалась. И знакомство с лордом Кэткартом. И вечное противостояние с англофилом Паниным.
 
Но Бельский с Державиным воззрились на командира с искренним уважением.
А вот пленник этим уважением не проникся, и как только тряпка была вынута, начал кричать.
 
Иван не заставил себя ждать долго, одним ударом припечатал челюсть англичанина.  Тот примолк.
 
- Кого на помощь зовёт, душа грешная, - задумчиво произнёс Мурза. - Тут на одного живого сто преставившихся. А и будь живы - то-то бежали бы на помощь англичанину по ночной Москве... была охота!
 
Григорий Григорьевич повелел вдруг:

- Развяжите его! Поставьте супротив меня!

- Ваше сиятельство, я всё ж не заяц - за агличанином бегать. Он вертлявый  больно, я с трудом его успокоил. А как побежит опять?
 
Ваня был искренне возмущён. Пучеглазый англичанин  был им повержен, но доверия по-прежнему не вызывал.
 
- На тебе, Иван, пистолет драгунский. Коль побежит -  стреляй без зазрения совести всякого. Благодарен буду. Зачтётся тебе.

Ворча про себя, и чуть ли не плюясь, поднял на ноги пленника, взрезал Иван верёвки. Только от внимания пленника не укрылось, что сделал он это собственным англичанина кортиком. Скрипнул зубами, лицом дёрнул криво, рука потянулась за оружием.
 
Свободной левой рукою Ваня дал ему поддых. Англичанин, и без того едва ставший,  согнулся пополам...

- Стой, душа крестьянская, мой это пленник, что ж ты всё лупишь его, дай я сам! Микула Селянович (3)какой-то...

Григорий Григорьевич вновь обратился к англичанину:
 
- fight... box ! (4)

Даже при свете масляных фонарей его сиятельство увидел, как радостно дрогнули губы противника, как заблестели глаза...

- Фонари все зажгите, какие есть... и вон со сцены! Внизу стойте, смотрите, драться мы будем! Он теперь не сбежит, пока меня не убьёт... да кто ж ему только даст! Ну пусть надеется, убогий! Вон, я сказал!
 
Он дал англичанину время, чтоб тот размял ноги и руки. Ему было важно уравнять их возможности.

Кровь от крови, плоть от плоти гвардии, он был задет всей этой историей куда более, чем показывал. Не в честном бою, не в поединке солдатском были убиты его люди.
 
А подло, хитростью умерщвлены. И Орлов чувствовал необходимость восстановить справедливость для них. Он был их командиром, он поставил их охранять уксус. Он отвечал за них. Они должны были быть отомщены.
 
И на минуту не предполагал Григорий Григорьевич своей смерти от руки англичанина. Так было бы ещё более несправедливо, и Господь не попустил бы. Хватило язвы моровой в Москве, чудовищных смертей, всеобщего горя. Его собственная  смерть ничего бы не добавила к драме особенного, а вот жизнь - к победе над язвою моровой - была нужной ступенью. Он так понимал справедливость.
 
Да не даст Фике англичанина на дыбу, на казнь. Будь тот хоть сто раз виновен - а он виновен! - так не отдаст. Отношения с британцами ей дороже, она государыня прежде всего. И он понимал её, он и сам знал, как важна архипелагская экспедиция.
Что говорить, если письма от брата Алехана Орлов получал только благодаря английскому губернатору Менорки (5), который вкладывал их в свою дипломатическую корреспонденцию! Что говорить, если брат Алехан возвёл Самуила  Грейга в звание контр-адмирала! (6) И верил ему, как самому себе!
 
Григорий Григорьевич понимал. Но не прощал отнюдь.
 
Понимание не значит прощение! Те среди русских, кто поднял бунт  против страны и власти, поплатятся смертью. И англичанин должен поплатиться. И если власть и держава откажут, он, Григорий Орлов, исправит это. Не впервой делать то, что другие сделать боятся. Он сделает!
 
Англичанин подал знак, что готов. Фонари были зажжены, соратники Орлова стояли внизу, и на лицах их, кроме  волнения, кроме страха за него, а частью и за самих себя, было ещё другое ожидание - то, что он накажет англичанина. Они тоже понимали справедливость по-орловски...

Прежде чем принять стойку, Григорий Григорьевич спросил у противника:
 
- What for? Vinegar?(7)

- Friendship is temporary. Enmity is forever. Let the Russians die (8)...

Орлов кивнул головой, будто бы соглашаясь.

Они разошлись, готовясь к бою.

Его сиятельство  перекрестились, потом  встали  в широкую стойку, опустив руки вдоль тела и чуть согнув колени.

Бельский охнул. Он видел это не впервой!
 
Братья Орловы в битве «стенка на стенку». В Бежецке, дома!

Иван, Григорий и Алехан! Федька - в стороне, мал ещё, не взяли, но даже и там, за пределами площадки,  стоит равно как братья. Согнув колени...

Все знали, как гоняет Орловых отец, готовя их к службе, к тяготам военным. Уж если он дома, вне службы, то Орловы-дети продыха не знают. Бегают, прыгают, дерутся на палках, плавают, и всё - всерьёз, безо всякого спуску. Матушка, кроткая Лукерья, прячется в доме и роняет слёзы, боясь увечий и ран у сыновей.
Но вот если нужно, они становились в ряд, вот так, весьма свободно, - и внешне неказисто, неброско. Может только желваки ходящие и горящий взгляд у Его сиятельства - свидетельство неравнодушия.
 
Англичанин пружинил на носках, выбрасывал короткие удары в воздух.
 
А потом вдруг пошёл, понёсся на Орлова. Стал работать руками, нанося град ударов в плечо, грудь, и даже в живот. А Орлов закрывался предплечьями, и отступал потихоньку. Англичанин был меньше ростом, мельче,  Орлов смотрелся рядом с ним медведем. И, тем не менее, энергия англичанина, казалось, снесёт Орлова напрочь уже очень скоро...

- Что говорить будем государыне, - прошептал Мурзе Иван, не находивший себе места.

- Может, уложу я агличанина?
 
- Не смей! Его сиятельство сам тебя уложит потом, вот это верно. А государыня... ей не впервой, замену найдёт! Слыхал я, что и уже...

Удар рассёк бровь Григория Григорьевича, хлынула кровь.

Англичанин отступил на мгновение, полюбовался на дело рук своих. Потом выкрикнул что-то победительное, но лишённое смысла для остальных, и ринулся на Орлова вновь.
 
Тот ушёл в сторону,  просто сделал шаг, и, развернувшись несколько корпусом, послал мощный удар снизу поддых.  Англичанин, согнувшись, падал на колени.
Можно было бы ничего больше не делать, бой был закончен.

Но, словно завершая некое важное для него дело, Григорий Григорьевич послал ещё один, страшный удар по левому виску врага. Звук ломающейся кости, кажется, был слышен всей Москве.
 
- Экий Вы, Ваше сиятельство, простой да крепкий! - грустно сказал Мурза, стоя у края сцены. Quod est super perficientur. (9)

Орлов вытирал кровь рукавом рубашки. Молчал.

- Как прикажете теперь второго искать? Знаю одно, - он из наших. А рассказать бы могли немало оба, кто их знает, чего ещё натворили? Порядка в Москве давно уж нет, только начали наводить. Вы же мне все пути-дороги перекрыли...

Григорий Григорьевич натянул снятый перед боем кафтан.

- Что мне твой второй, Мурза? Поди, дурак какой русский. По дурости аль жадности пошёл англичанину помогать.

- Так как же дурость, Ваше светлость, коль язык выучил, англичанина понимал, да и ловок, шельма, пока все убиенными занимались, уксус разлил... И ловок, и силён, и быстр. Русский, из наших, да не простой.
 
- Он у меня уксус только разлил, эка невидаль. Вот  не удивлюсь, коль кто из поставщиков всё и удумал. Чтоб я ещё уксуса купил. Но приблуда он тогда, а не русский, я тебе скажу... Так или иначе, на чём-то попадётся, Мурза.
 
И досадливо махнул рукой:
 
- Какого только я согласился с вами на своих двоих идти... Теперь вот обратно ходить, да в виде таком непотребном. Того и гляди мортусы Бельского схватят меня как татя али убивца... Позор!
 
Не совещаясь, пошли к выходу. Сомнений не было: оставить тело англичанина в театре. Найдут - всё равно не разыщут концов. Вывезут за город, бросят в общую могилу. Правильно это, справедливо.
 
Григорий Григорьевич, как вышли, сказал:

- Я б тебя, Мурза, отправил в трактир - ум свой великий пропивать, как у тебя обычно водится. Но какой уж тут трактир при язве моровой, будь неладна. Я к Еропкину, эти двое со мной, а где двое, там и трое. Я проголодался. Да и выпил бы чего покрепче, чем вода. Распоряжусь, чтоб тебе с собратьями и яств, и питья перепало. Гуляй, заслужил.
 
К вящему неудовольствию Ивана, Державин пошёл с ними.
 
Уж будто бы мог  отказаться!

И в ночи, в которой уставшему, ворочавшемуся Ивану смертельно хотелось спать, в том крыле дома  Еропкина, где квартировали гвардейцы,  раздавались крики:


- Ставьте, господа, банк ждёт!
 
- Кто желает понтировать?
 
- Карта вскрыта, дама пик! Левая взяла!
 
Время от времени Державин запевал красивым баритоном, видимо, в то мгновение, когда дела складывались не очень:
 
- Я пойду ли молода
Сквозь трои ворота.

И гвардейский хор грохал радостно и бодро:
 
Калина моя, малина моя!

Сквозь Оничковы, Морские,
Новотроицки... 

И хор пьяных гвардейцев:
 
Калина моя, малина моя.

Оглянусь млада назад,
Не горит ли мой посад.

Калина моя, малина моя! - орали гвардейцы...

Не бежит ли стар за мной,
Не трясёт ли бородой...

Калина. Малина!

Бельский был среди тех, кто славил малину с калиной. Ну, и ту девицу, что к любимому от старого мужа уходила через многие ворота!





                ***


Авторы приносят извинения за большое количество сносок. Как оказалось, оба любят их с детских лет! Оба утверждают, что ещё в детстве получали из них сведения исторические, иногда больше и глубже, чем в учебниках, которые грешили умолчаниями и искажениями. Если не считать английских и иных переводов (шлите свои замечания, владеющие языком, Гугл-переводы часто грешат стилистическими и прочими ошибками), можно сноски и не читать, смысл не потеряется. А нам - приятно!


1. Усадьба сформировалась в 1694 году. Изначально это были «большие палаты» сподвижника Петра I, окольничего графа Петра Матвеевича Апраксина. В 1761 году последний в этой линии граф Фёдор Алексеевич Апраксин продал владение сенатору, графу Роману Илларионовичу Воронцову.На хозяйственном дворе Воронцов устроил деревянную театральную залу, которую сдавал в аренду. В 1769 году её арендовали итальянские антрепренёры Джованни Бельмонти и Джузеппе Чинти. После смерти Чинти в 1771 году от чумы дело продолжили князь Урусов и англичанин Майкл Меддокс. В 1776 году они получили привилегию на устройство публичных спектаклей и наняли театр в доме Воронцова. Так родился Знаменский оперный дом — один из предшественников Большого театра В 1780 году во время представления трагедии «Дмитрий Самозванец» театр сгорел.

2.  Молчите! (англ).

3. Микула Селянович- это легендарный пахарь-богатырь из русских былин новгородского цикла. Этрот персонал воплощает идеал свободного крестьянина и олицетворяет крестьянскую силу. Микула - уникальный богатырь: его сила связана с землёй, «весь род Микулов любит Матушка Сыра Земля».

4. Драться... бокс! (англ.)

5. Англия была заинтересована в ослаблении Османской империи, так как в ней большое экономическое влияние имела Франция — традиционный противник Великобритании. Поэтому английское правительство благосклонно относилось к русской экспедиции. Как нейтральная держава, Англия не снабжала русский флот вооружением напрямую из своих арсеналов, но не запрещала России приобретать британские транспортные корабли и вооружение через английских купцов. Англия разрешила русскому флоту использовать свои порты для починки кораблей и пополнения запасов. В частности, первая эскадра Спиридова сделала остановку в порту Гулль, где отремонтировала корабли, повреждённые штормом. Также помощь оказывалась в Гибралтаре и на Менорке, которая в то время принадлежала Британии.На Менорке (остров принадлежал Британии в 1769–1775 гг.) российские корабли собирались после перехода от берегов Англии, здесь производилась починка судов, лечение больных и отдых команд. Губернатор Менорки Джонстон  содействовал доставке корреспонденции А. Г. Орлова, вкладывая её в свою дипломатическую почту.

6. Самуил Грейг — шотландец, который позже дослужился до командующего Балтийским флотом. Он вёл дневник, который стал важным источником информации о Первой Архипелагской экспедиции. В Хиосском сражении Грейг командовал кордебаталией (центром эскадры). Турецкий флот, состоявший из 15 линейных кораблей, а также нескольких фрегатов и галер, значительно превосходил по мощи русский флот из 9 линейных кораблей и 3 фрегатов, с которым встретился у Чесменской бухты к западу от турецкого побережья. После тяжёлого и кровопролитного, но завершившегося неясным исходом боя турецкий флот ночью отступил непосредственно к Чесменской бухте, усилив тем самым свою мощь за счёт располагавшихся там береговых батарей. Несмотря на столь выгодную позицию, занятую врагом, русское командование решило продолжить сражение, предприняв попытку уничтожить вражеский флот с помощью брандеров. В 1:00 ночи капитан Грейг во главе брандеров атаковал вражеские корабли и в результате этой успешной атаки уничтожил большую часть турецкого флота. Капитан Грейг вместе с другим британским офицером, лейтенантом Дрисдейлом, своим помощником, собственными руками поджигал брандеры. Выполнив эту опасную миссию, он и Дрисдейл прыгнули за борт и поплыли к своим лодкам, находясь одновременно под плотным турецким огнём и непосредственной угрозой гибели от взрыва подожжённых ими брандеров. Русский флот, развивая его успех, атаковал крепость и береговые батареи, и к девяти часам утра как от крепостных укреплений, так и от вражеского флота практически ничего не осталось. После битвы Грейг, который имел звание бригадира на момент назначения возглавлять брандеры, был немедленно возведён графом Орловым в звание контр-адмирала; впоследствии это назначение было утверждено письмом от императрицы Екатерины II.

7.  Зачем? Уксус?

8. Дружба на время. Вражда навсегда. Пусть русские умирают.

9. Спектакль окончен (лат. «Спектакль окончен» ).



                ***