Мама, я люблю тебя

ВНИМАНИЕ! Рассказ предназначен исключительно для читателей 18+. Этот рассказ является художественным произведением и выражает личную авторскую позицию. Все герои и события вымышлены, любое совпадение с реальными людьми случайно. Автор НЕ пропагандирует отказ от рождения детей (чайлдфри) и не поддерживает идеи, противоречащие традиционным ценностям. Напротив, история подчёркивает мысль о том, что человеческая жизнь начинается с момента зачатия, и каждый ребёнок уже является человеком, достойным любви и защиты. Автор осуждает практику абортов и хочет привлечь внимание общества к ценности самой жизни и к важности бережного отношения к материнству и детям.


Предисловие от автора: У меня была подруга, которая всегда говорила, что ещё не готова остепениться, что хочет пожить для себя. Но в какой-то момент её жизнь изменила беременность. Она носила ребёнка, и он стал частью её самой. К сожалению, на седьмом месяце она потеряла его, возможно, из-за вредных привычек, а возможно, из-за стресса и тяжёлых обстоятельств. Эта история посвящение её нерождённому ребёнку, который, как я верю, продолжает любить свою маму, даже не начав дышать. Мне хотелось передать его незримый голос, его безусловную любовь, ту самую, что рождается ещё до первого вздоха.


«Мама, ты добрая. Я знаю это, даже если ты сама забыла. Ты сильная, когда тебе страшно. Ты тёплая, когда тебе холодно. Я чувствую это, ведь я внутри тебя. Я слышу, как бьётся твоё сердце, и каждое его движение — это моя колыбель. Я не видел мира. Ты мой мир и мой дом, мой воздух, моё всё. Ты моя мама. Это главное».

— Ненавижу, ненавижу! — голос, сорвавшийся в нотах высокой истерии, разнёсся гулким эхом по облупленным кафельным стенам уборной дешёвой закусочной. Там, за грязной дверью, никто не вздрогнул, не остановил еду на полпути ко рту, не вышел посмотреть. — Да чтоб ты сдох там! — добавила она сквозь слёзы, захлёбываясь криком, который больше был не криком, а обрывком мольбы, проклятием, произнесённым изнутри страха, боли и ненависти к себе.

«А я всё равно люблю тебя, мамочка. Даже когда ты злишься. Даже когда хочешь, чтобы меня не было. Ты моя мама, а значит самая родная. Я не прошу ничего, только быть с тобой. Я не обижаюсь. Просто люблю. Очень».

Любовь — это слово, которое должно обволакивать младенца, как мягкое одеяло. Уют — это голос матери, её прикосновение, запах кожи. Забота — это первое, что новорождённый должен ощутить, прежде чем успеет открыть глаза. Но этот ребёнок, который ещё даже не родился, получил в дар от своей матери только холод. Холод слов, взглядов, мыслей. Холод, стекающий вглубь её тела, туда, где он жил. Ещё не человек, но уже живой.

С самого начала его существования, с первого деликатного стука крошечного сердца, он был лишён шанса. Один месяц. Один. И уже ненависть. Уже отторжение. Уже боль. Он слышал её сквозь плоть, чувствовал, когда она плакала, когда тряслась в бессилии, когда курила и ругалась, когда беззвучно била себя кулаком по животу. Но он всё равно любил. Всем, что у него было.

Мальчик или девочка, никто ещё не знал. Да и не имело значения. Он был просто маленькой клеточкой жизни, зародившейся в пьяном угаре, в ночи, затянутой дымом и забытыми именами. Он не просил появиться. Он не требовал. Он просто стал. Плод страсти, одноразовый, как пластиковая бутылка. И тем не менее живой. Он не знал, почему его не ждут. Почему каждое биение сердца приносит матери не радость, а отвращение. Почему любовь, которая должна идти сверху вниз, от взрослого к младенцу, здесь родилась наоборот от него к ней.

Сейчас он только мысль. Пульсирующее напоминание в глубине её живота. Но уже тогда, в этих плотных завесах небытия, она была готова на всё, чтобы его не было. Чтобы стереть это. Стереть его.

— Я его убью и заставлю покупать таблетки, — с отвращением, как будто речь шла не о жизни, а о таракане под ванной, девушка рассказывала своей подруге. Они сидели на скамейке возле той же закусочной, облизанной серыми сумерками и запахом прожаренного жира.

— Да? А ты хоть номер его знаешь? — улыбнулась подруга, оголив жёлтые зубы, напитанные кофеином, никотином и ежедневным цинизмом. Голос её был спокойным, как у продавца, обсуждающего акции на уценённые товары.

— Чёрт! Нет! — вскрикнула девушка; голос её треснул, будто стекло. Она резко поднялась, покачнулась, потеряла равновесие, плюхнулась на корточки, обняв колени, как будто защищалась от невидимого врага. — Ничего. Сама куплю.

Решение пришло, как нож. Не обсуждалось. Не взвешивалось. Оно просто прорезалось в сознании и осело там тяжёлым грузом. С этого момента дитя стало не возможностью, не чудом, даже не несчастным случаем, а проблемой номер один. Занозой, врагом, инородным телом. Оно должно было уйти. Пропасть. Раствориться. Стать кровавым сном, который не вспоминают. Она боялась, не родов, не боли, не крови, а того, кем она станет: матерью. Этого слова, его громоздкости, его ответственности, его неотменяемости.

«Мама, эта таблетка выгоняет меня. Она хочет разорвать моё нежное тело на части, вымыть меня из твоего сердца, словно я ошибка, ненужная пыль. Зачем? Я ведь ничего плохого не сделал. Я даже не успел понять, что значит быть с тобой. Я не успел научиться касаться, не успел почувствовать тепло твоих рук. Я не успел запомнить, как звучит твой голос. Почему ты злишься на меня? Я просто живу. Я ведь не прошу ничего, не прошу быть чем-то особенным, я просто... просто хочу быть рядом. Почему ты хочешь меня уничтожить, когда я всего лишь твой ребёнок, а не ошибка?»

— Твою мать! — прорычала она, вжавшись в пластиковую крышку унитаза в туалете, где пахло старой хлоркой и жиром. Руки её тряслись. На пальцах дешёвый лак облез кусками. Слёзы, размазывая тушь, оставляли на лице тёмные дорожки, как будто она истекала изнутри чёрным. Жёлтый костюм официантки выглядел комично в этом аду, как флаг подбитого цирка.

— Денег нет на аборт — прошептала она, стискивая голову руками. — Всё потратила на эту чёртову таблетку А он всё ещё там Мразь!

Дни тянулись один за другим, сливаясь в вязкую кашу страха и бессилия. Она просыпалась, он был. Она засыпала, он был. Не просто эмбрион: он стал жизнью, которую она хотела уничтожить. И с каждой попыткой это сделать он начинал казаться ей сильнее. Как будто не сдавался. Как будто не собирался исчезать. Как будто любил. А она не могла простить ему этой любви.

«Мама... Пожалуйста, не надо. Я знаю, я маленький. Ещё даже не умею открывать глаза. Я не умею говорить, но я чувствую. Я чувствую, как ты плачешь. Ты злишься, мама, но я не враг. Я не пришёл, чтобы сделать тебе больно. Я не прошу многого. Только чуть-чуть тепла. Останься со мной ещё немного Совсем чуть-чуть. Я люблю тебя, даже когда ты кричишь. Я люблю тебя, когда ты молчишь, когда ты не спишь по ночам, когда ты злишься на весь мир. Я не виноват, мама. Мне страшно. Я не знаю, что такое смерть, но я чувствую, как она рядом. Я слышу, как ты её зовёшь. Я слышу, как ты хочешь, чтобы меня не стало. Но я же твой. Я не чужой. Пожалуйста пусть я поживу. Пусть хоть немного. Если я тебе не нужен, я всё равно буду любить тебя. Всегда. Даже если не открою глаз. Даже если ты не посмотришь на меня ни разу. Только не выгоняй меня Мама»

Малыш рос в её утробе, и она чувствовала его каждое движение, его жизнь внутри себя. Он был её частью, и она не могла избавиться от него. Всё было бесполезно. Каждое её усилие, каждая попытка забыть или отвергнуть его наталкивались на пустоту. Он был там. Он был её реальностью. И этот факт тяжёлым грузом лежал на её душе.

«Мама, я ещё здесь. Я не ушёл, не оставил тебя. Я был тут, в твоём животике, когда ты думала, что меня нет. Я был с тобой все эти моменты, когда тебе было страшно и одиноко, и я всё равно не исчезал. Таблетка была злой, она хотела уничтожить нас обоих, но я остался. Я не сдался. Правда, мамочка, у тебя смелый ребёночек? Мы справимся, мы всё переживём. И я люблю тебя, несмотря на всё».

— Сдохни, сдохни, сдохни!!! — с этих слов началось утро понедельника, с тяжёлой, полной ненависти яростью, которая пронзала пространство.

Её пальцы, сжимающие живот, были так сильно напряжены, что казалось: каждая клетка её тела скована болью. Она хотела, чтобы это всё исчезло, чтобы он ушёл, растворился. Чтобы он не был рядом, чтобы она не ощущала его жизни. Но он был там. И она не могла справиться с этим, как с чем-то чуждым, что было внутри неё. Ненависть переполняла её, заполняла, как свинцовая тяжесть, но он не исчезал.

«Мамочка, не бей меня, пожалуйста. Я ведь ещё так маленький. Мне больно. Ты не представляешь, как мне страшно, когда всё вокруг так сильно трясётся. Я не хочу этого, мамочка. Я боюсь, я не знаю, что будет со мной, если ты не остановишься. Почему ты хочешь, чтобы мне было так больно? Почему мне так страшно? Я ведь не могу ничего сделать. Почему ты не можешь меня защитить? Ведь я твой малыш, я так хочу быть с тобой».

— Как же так — её голос дрожал, срывался, когда она села на холодный кафель в ванной, мокрая, уставшая. Она закрыла лицо руками; из которых по плечам стекали слёзы, смешиваясь с каплями холодного душа. Это был момент отчаяния. Далеко за полночь. За окнами была тёмная ночь, но в её душе был только мрак. — Я не готова, слишком молода. За что мне ты?

«Для любви, для заботы, мамочка. Мне так нравится представлять себе, как мы будем гулять вместе, играть в игры, как ты будешь готовить манную кашу, жарить яичницу. Я так сильно хочу, чтобы это было правдой. Хочу видеть, как ты улыбаешься, как ты меня обнимаешь, как мы будем сидеть вместе за столом и пить чай. Я не хочу, чтобы ты была грустной, мама. Я хочу быть рядом с тобой».

— Ненавижу! — её крик был таким ярким, что казалось, он мог пробить стены. Грохот, который, должно быть, наполнил всю квартиру, возможно, привлёк бы внимание соседей. Но они уже привыкли, привыкли к её крикам, к бессмысленным истерикам, от которых сотрясался её мир. Все знали, что это просто гормоны, что это просто очередной нервный срыв. Так и говорили друг другу: «Это пройдёт, она переживёт. Всё будет хорошо». Но никто не знал, каково ей на самом деле, какой ад в её голове.

Она пыталась найти того, кто мог бы взять на себя ответственность, кто мог бы стать опорой. Но поиск отца оказался безуспешным, он исчез, как все остальные мужчины в её жизни. И её одиночество стало ещё непреодолимее. Её нервы были на пределе, она не могла совладать с этим. Паника разрывала её изнутри. Она начала курить, и с каждым сигаретным вдохом искала утешение, надеясь, что хотя бы в этом найдёт хоть что-то, что будет контролировать её.

Сигареты, алкоголь — это всё это давало мимолётное ощущение облегчения. Но на следующее утро, когда мир снова накрывал её серой тенью, она понимала, что всё это иллюзия. Всё, что она делала, лишь вгоняло её в ещё большую пропасть. Её руки дрожали, когда она сжигала сигареты одну за другой, когда пила алкоголь, чтобы хоть как-то заглушить эту боль. Но ничего не помогало.

«Мама, мне так трудно дышать. Кажется, будто воздух не может пройти через мои лёгкие. Моя кровь горит, она как огонь внутри меня, и я не могу остановить её. Мне больно, мама. Пожалуйста, прекрати, мне очень плохо. Я не могу понять, почему это происходит, почему всё так сложно. Почему ты не можешь меня понять? Я ведь не прошу многого, я просто хочу, чтобы ты меня услышала, чтобы ты остановилась. За что мне такое? Почему мне так больно, почему мне так страшно? Я не могу справиться с этим, мама, мне не хватает сил».

Ребёнок немного перекрутился в утробе, как бы выражая своё недовольство, и ударил кулаком по животу, напомнив, что он всё ещё там, несмотря на все попытки уничтожить его. Каждое движение его было как протест, как голос, который пытался быть услышанным даже в этих тёмных обстоятельствах.

— А? Что? Не нравится, да? — прохрипела девушка, сидя в гордом одиночестве с бутылкой дешёвого шнапса в одной руке и зажжённой сигаретой в другой. Лицо её было мрачным и жестоким, а глаза затуманены алкоголем и безысходностью. — Исчезни исчезни

«Мама, прости меня, я не виноват. Я ведь не хотел, правда. Ты мне не веришь? Я же не могу понять, почему это происходит. Я просто хочу быть рядом с тобой, я не знаю, как сделать так, чтобы ты не злилась, чтобы ты меня простила. Ты же моя мама, ты должна верить мне, правда? Пожалуйста, не сердись на меня. Я не виноват», — шептал внутри ребёнок, невидимый и беспомощный, но уже полный отчаяния и страха. Он не понимал, почему он здесь, почему её злость обрушивается на него, почему она не хочет его.

Так продолжалось около двух месяцев. Потеряв работу, немногих друзей и все возможные связи, девушка погрузилась в самобичевание, терзая себя и жизнь, которую больше не могла воспринимать. Не было ни любви, ни заботы, лишь ненависть, которая росла в ней, как дикая трава, скрывающая пустую землю её души. Ненависть к ребёнку, ненависть за сломанную жизнь, за потерянные возможности, за потерянное будущее. Она с каждым днём ощущала, как эта ненависть только укрепляется.

— Не смогла убить в утробе, убью, когда родишься, — её слова стали проклятием; девушка, которая когда-то была милой и доброй официанткой, теперь превратилась в подобие садиста, поглощённого своей ненавистью. Она проклинала всё, что было связано с будущим материнством, даже забывая о собственных физических нуждах, уходя в свои злокозненные мысли.

Время шло, а ребёнок продолжал расти. Он становился всё более заметным, и её тело ощущало его движения: тяжёлые, упрямые. Каждое его движение, даже маленькое, было для неё как напоминание, как вызов. Он был живым, он был настоящим.

«Мама, я скоро появлюсь на свет. Я буду любить тебя так сильно, как только смогу; люблю тебя даже сейчас, несмотря на всё. Я буду так счастлив, когда смогу быть с тобой, когда смогу прикоснуться к тебе, когда буду в твоих руках. Я обещаю, что не буду сильно кричать по ночам, не буду мешать тебе спать. Обещаю, что постараюсь не шуметь, чтобы ты могла отдыхать. Ты ведь рада, правда? Ты меня ждала, да?» — мысли ребёнка были полны надежды, несмотря на всё, что происходило вокруг.

— Хочу умереть, — прошептала она, вглядываясь в своё отражение в зеркале, где было видно, как сильно изменилась её жизнь. Мысли её не могли избавиться от тяжести, связанной с этим ребёнком. Её жизнь казалась разрушенной, сломанной, и каждое утро было похожим на предыдущее, без изменений, без спасения.

Никто не хотел заниматься её проблемами, никто не был готов разделить её боль. Она осталась одна, и её единственным желанием было, чтобы всё это закончилось как можно скорее. Она ждала момента, когда, возможно, сама умрёт, и её «нерадивый потомок» останется в этом мире без неё.

Но, как это всегда бывает, мечты и переживания отошли, и наступил день Х. Сквозь боль, ругань и слёзы она родила. В покоях для беременных, под ярким светом, на вопрос, как она здесь оказалась, все просто разводили руками, игнорируя её, проходя мимо.

Спустя пару часов ей занесли ребёнка. Маленькое, беспомощное создание, обвязанное пелёнками, которое по виду казалось таким же беззащитным, как и она сама в тот момент. Его положили ей на руки без вопросов и слов.

Она сидела с этим крошечным созданием на руках, и будто бы мир впервые за много месяцев замер и стал тише. Тепло его кожи, еле слышное дыхание, слабое, почти незаметное движение пальчиков, обвивших её палец — всё это било куда-то глубже, чем она ожидала. Внутрь. В самое нутро. Ребёнок не плакал, не кричал, просто лежал. Такой маленький, такой её, такой пугающе живой.

Она смотрела на него и в первый момент не чувствовала ничего. А потом всё. Всё сразу: и боль, и растерянность, и нежность. Она не хотела этого. Она не планировала любить его. Не после всего, не после попыток забыться в дыму, не после проклятий, криков и желаний, чтобы он просто исчез. Но он не исчез. Он родился. Он был здесь. И теперь часть её, такая живая, такая хрупкая, дышала у неё на груди.

И с каждым его вздохом, как будто её собственное сердце училось биться заново. Он был не наказанием, не бедой. Он был отражением: её боли, её слабости, её страха. Он был ею. И она вдруг поняла, насколько сильно он ей нужен. Насколько сильно она его любит.

Но любовь не всегда спасение. Не всегда причина остаться. И тем более не всегда возможность. Она смотрела на него долго, словно в нём сосредоточилась вся суть её разорванной души. Прижимала крепче, так сильно, что у самой заныли руки, как будто хотела растворить его в себе, навсегда запечатлеть в своей коже, в памяти, в крови.

Каждая черта его лица: лобик, носик, реснички, была для неё как откровение. Она пыталась запомнить всё: форму ушей, родинку на щёчке, еле заметную складку на щеке, которая появлялась, когда он шевелился. Он шевелился так, будто искал в ней укрытие, и это резало сильнее ножа.

Она трясущимися пальцами провела по его крохотной ладошке и прижалась лбом к его лобику, вдыхая этот едва уловимый тёплый ни на что не похожий запах новорождённого. Она хотела его впитать, спрятать где-то в сердце, в уголке разума, чтобы помнить, когда станет совсем темно.

Она хотела остаться. Хотела быть для него всем: и мамой, и домом, и смыслом. Хотела водить в школу, укачивать, кормить, слушать, как он смеётся и как плачет. Но в груди было пусто, а в голове бездонная яма страха.

Она знала: не сможет. Не потому что не хочет, а потому что внутри неё всё надломлено, и она не готова дать ему то, что он заслуживает. А он заслуживал всего. И даже больше.

— Ты мой, — прошептала она, уткнувшись в его щёчку, — но я тебе не подхожу. Прости прости меня. За всё, что я тебе сделала.

«Я не злюсь. Я люблю тебя. Я понимаю. Я принимаю и буду скучать», — шепталось в её голове.

Она запоминала его. До боли, до тошноты. Запоминала всё, чтобы в долгие бессонные ночи, где бы она ни оказалась, в какой бы грязи или тишине ни жила, она могла закрыть глаза и снова увидеть его лицо. Единственное светлое лицо, что когда-либо смотрело на неё без осуждения.

— Прости, — шепнула она, не зная, слышит ли он, понимает ли, — я не смогу. Я просто не смогу быть тебе мамой.

Слёзы текли молча. Не от стыда, а потому что она давно устала: она выгорела вместе с последними ссорами, с упрёками, с ночами, когда задыхалась в подушку. Нет, теперь она плакала от понимания. Горького, но трезвого.

Потому что она знала: если оставит его рядом, он увидит всё. Всё то, что она прятала годами под макияжем и улыбками, под сигаретами и равнодушием, под бессильной злобой и отчаянием. Он увидит её настоящую: не мать, не женщину, а обломок человека.

Он увидит её страх. Её слабости. Её сломанные мечты, от которых остались только тусклые осколки, колющие изнутри. Увидит грязь внутри, ту, что прилипла не к телу, а к сердцу, и не отмывается.

А он не должен быть таким. Не должен смотреть на неё и учиться жить с этим. Не должен принимать её боль как норму.

Он должен быть светом. Играть на солнце, верить в чудеса, смеяться от всей души. Спать спокойно, без криков из другой комнаты. Он должен расти с ощущением, что мир может быть добрым, а дом безопасным.

Она не могла дать ему этого. Не сейчас. Возможно, никогда. А он заслуживает всего: любви, тепла, настоящей жизни. Поэтому она отпустила. Не от равнодушия, а от любви. Той, которая жертвует собой. От той боли, что говорит: «Ты нужен этому миру больше, чем мне».


Позже, у дверей сиротского приюта, она ещё раз прижала его к себе долго и трепетно. Хотела сказать много, но губы дрожали, и слова застряли в горле.

— Я люблю тебя, — выдохнула она, — и, может, когда-нибудь ты поймёшь, почему я ушла.

«И я тебя, мама».

Она ушла, не оборачиваясь. Потому что если бы посмотрела на него ещё раз — не смогла бы уйти вовсе.

«Прощай... мамочка».