Мы загадочно разные. Римма Казакова

Многие строки Казаковой – о романтических отношениях. Она сама любила и была любима, а счастья не обрела. Но когда ей задавали вопрос, счастлива ли она, отвечала: «Конечно. Ведь я умею любить...». Так и было до самого конца жизни: «Моя последняя любовь, заплаканная, нервная. Моя последняя любовь, ты – первая...».

Мадонна

Снова дождь рисует мне
На заплаканном окне
Твой печальный силуэт, Мадонна!
Вижу, словно в первый раз,
Грусть твоих печальных глаз.
Точно пишет твой портрет, Мадонна!
Но прекрасный образ твой
И бесплотный и живой
Зря рисует этот дождь, Мадонна!
Как прекрасен этот сон!
Сквозь безмолвие времен
Ты всю жизнь ко мне идешь, Мадонна!
Но лишь коснусь стекла рукой
И тут же тает образ твой, Мадонна!
Глаза закрою - снова мне
Вода рисует на окне
Печаль твою, Мадонна!


***

Становлюсь я спокойной.
А это ли просто?
...Мне всегда не хватало
баскетбольного роста.
Не хватало косы.
Не хватало красы.
Не хватало на кофточки и на часы.
Не хватало товарища,
чтоб провожал,
чтоб в подъезде
за варежку
подержал.
Долго замуж не брали -
не хватало загадочности.
Брать не брали,
а врали
о морали,
порядочности.
Мне о радости
Радио
звонко болтало,
лопотало...
А мне всё равно
не хватало.
Не хватало мне марта,
потеплевшего тало,
доброты и доверия
мне не хватало.
Не хватало,
как влаги земле обожженной,
не хватало мне
истины обнаженной.
О бездарный разлад
между делом и словом!
Ты, разлад, как разврат:
с кем повёлся - тот сломан.
Рубишь грубо, под корень.
Сколько душ ты повыбил!
Становлюсь я спокойной -
я сделала выбор.
Стал рассветом рассвет,
а закат стал закатом...
Наши души ничто
не расщепит, как атом.

* * *

В море горя и любви,
больше не в долгу,
я сжигала корабли -
и опять сожгу.
Корабли твои, мои...
Но когда я жгла,
было больше, чем любви,
света и тепла.
Ненаглядный мой
Постарею, побелею,
как земля зимой.
Я тобой переболею,
ненаглядный мой.
Я тобой перетоскую, -
переворошу,
по тебе перетолкую,
что в себе ношу.
До небес и бездн достану,
время торопя.
И совсем твоею стану -
только без тебя.
Мой товарищ стародавний,
суд мой и судьба,
я тобой перестрадаю,
чтоб найти себя.
Я узнаю цену раю,
ад вкусив в раю.
Я тобой переиграю
молодость свою.
Переходы, перегрузки,
долгий путь домой...
Вспоминай меня без грусти,
ненаглядный мой.


Злись, страдай   или   радуйся

Злись, страдай   или   радуйся,
 или   жмурься   тревожно –
нет всеобщего равенства,
и оно невозможно.

Пусть всей кровью возжаждано,
но – судьба и ошибка:
бизнес любит не каждого,
а тем более – скрипка.

Мы загадочно разные.
Пусть неверно, безбожно, –
нет всеобщего равенства,
и оно невозможно.

Но намёком, лазейкою
возникает в сознанье:
разве равными, серыми
мы нужны мирозданью?

И трудяги, и праздные,
тут – не зря, там – напрасно,
мы – такие, мы разные.
Но, что лучше, – не ясно…


***
«Творю добро, а всё не легче,
Не продаю: даю, дарю
Добро не радует, не лечит…
Быть может, не для тех творю?
Ну что ж ты кривишь душонкой?
Честнее было б  - в стороне…
Не я попалась на дешевку:
Недёшево ты стоил мне.
Я так хотела, так стреляла,
Я приказала так руке:
Мишень стоит, как и стояла,
Все мои руки в «молоке».
Творю добро – весь скарб, что нажит,
Несу под чей – то нищий кров.
Добро себя ещё покажет,
Десятку сердца пропоров.
Мятежнее восставшей Пресни,
Страшнее, чем девятый вал!
И может, ты ещё воскреснешь,
Добром убитый наповал.

***
«…Уезжают русские евреи,
Покидают отчий небосвод.
И кому – то, видно, душу греет
Апокалипсический   исход.
Расстаются  невозвратно  с нами,
С той землёй, где их любовь и пот.
Были узы, а теперь узлами,
Словно склад, забит аэропорт.
Что сказать, что к этому добавить?
Это чья победа, чья беда?
Что от них нам остаётся?
Память.
Памятники духа и труда.
Удержать их, не пустить
Могли ли ?
Дождь над Переделкиным
дрожит.
А на указателе к могиле
Пастернака      выведено:
«Жид»

***

Всё проходит – и это пройдёт,
От подробностей память разденет.
…Я была одинока в тот год
Одиночеством  книг и растений.

И в минуты безмерные те,
Заживляя бойцовские травмы,
Постигала: равны суете
И бессмыслице многие драмы.
После долгой и тёмной войны,
После жалких ауканий в чаще
Мне даны драматизм тишины
И молчания смысл глубочайший.
И особенно жизнь хороша
Тем, что всё же на ложь не купилась.
Много шума узнала душа.
Много ярости в ней накопилось.