Вот и пойми этих женщин

      Сто лет назад жена жалуется подруге на (ну, на кого еще), на мужа.
— Прикинь, в понедельника приготовила ему салат из моркови. Ел, хвалил. Ну, я ему приготовила этот салат и во вторник, и в среду и в четверг, а в пятницу этот козел заявил мне, что морковь — это свинство. Представляешь?

     Они звали её Царевной Несмеяной, естественно, между собой. Леночка работала в их маленьком КБ «Сатурн-ТБ» (где ТБ означало инициалы шефа офиса — Тимура Бероева) уже второй год, и за это время ни один из десяти мужиков — от молодого практиканта Костика до лысеющего начальника участка Ивана Ильича — не видел её искренне улыбающейся. Леночка если и улыбалась, то криво и лишь губами. Глаза не смеялись. Глаза оставались серьезными.
Она была не просто красива. Она была безупречна. Аккуратный собранный хвостик на затылке, челка спереди, темные водолазки, очки в тонкой оправе, за которой скрывались огромные серые глаза. Белая, атласная кожа, маленький носик. И глаза, глаза...А работу и чертежи Лена делала с ювелирной точностью, на обед уходила ровно на час и никогда не задерживалась на корпоративах дольше, чем на пятнадцать минут, после чего бесшумно исчезала.
Витька из учетно-сметного отдела, главный балагур и местный сердцеед, как-то по пьяни пообещал, что через неделю своего добьется. Наутро он только отшучивался, потому что стоило Лене взглянуть на него взглядом василиска, как всё красноречие Витьки улетучилось, оставляя лишь желание провалиться сквозь землю вместе со своим эскизным проектом.

     В тот четверг Лена вошла в офис не как обычно — бесшумной походкой могикана, а на крыльях. С порога раздался звонкий, девичий смех. Мужики за своими мониторами переглянулись, не веря свпом ушам, а Иван Ильич даже снял очки.
— Лен, случилось что? — осторожно поинтересовался Костик, краснея быстрее всех.
Лена махнула рукой, пытаясь успокоиться, но смех рвался наружу снова. Она платком вытерла слезы.
— Я сейчас в метро… — выдохнула она, наконец, справляясь с голосом. — Поднималась по эскалатору на «Площади Восстания». Народу — не так, что много. И вдруг чувствую… — она снова прыснула. — Чувствую, как чья-то ладонь меня… ну, в общем, погладила ниже спины.
В офисе повисла гробовая тишина. Каждый примерял ситуацию на себя, не веря происшедшему.
— Я, конечно, как ужаленная, оборачиваюсь! — продолжала Лена, и глаза её сияли от пережитого. — Думала, сейчас сумкой огрею, ну или еще как-нибудь. А там…
— Кто??? — дружно завопил коллектив.
— Мужчина. Лет тридцать-тридцать пять. Ничего особого. В очках, с портфелем, вид такой интеллигентный, даже застенчивый. И он… он стоял ни жив ни мёртв. Прямо побелел весь. И вдруг говорит: «Девушка, простите меня, ради бога! Я всю жизнь мечтал, ну просто всю жизнь, дотронуться до такой красоты. Я понимаю, что это невозможно, что я никто… но я не удержался. Это как… как к мечте прикоснуться».
Лена залилась краской и рассмеялась снова, прикрывая рот ладошкой. Коллектив выдохнул. Напряжение сменилось диким, облегчённым хохотом, Витька схватился за живот.
— Ну, дает! — стонал красавец. — «К мечте прикоснуться»! Это ж надо так ловко придумать!
— Так это мечта и есть! — поддакнул кто-то.
— Ленка, а ты чего? — спросил Иван Ильич, вытирая выступившие от смеха слезы. — Ты, случаем, не прикалываешься?
— Не, я… я растерялась, — честно призналась Лена. — Стою, как дура, и молчу. А он стоял и молчал. Представляете, вот всю жизнь мечтал…
История обросла подробностями и до самого вечера обсуждалась в курилке. Смешной, нелепый, дерзкий и в то же время трогательный поступок незнакомца на эскалаторе стал главным событием недели.
Витька слушал, слушал эти разговоры, и чем больше слушал, тем сильнее его распирало. История не давала ему покоя. «Всю жизнь мечтал… прикоснуться к мечте…» — вертелось у него в голове. И чем больше он об этом думал, тем отчетливее ему казалось, что он разгадал великую тайну женской души. «Понял! — осенило его в пятницу вечером, после второй кружки пива. — Им же это нравится! Просто подход нужен правильный, романтический. А то всё „давай выпьем кофе“, „давай познакомимся“ — скука. А тут — драйв, страсть, приключение!»
В понедельник Витька явился на работу с видом заговорщика. Он подкараулил Лену в коридоре, но, встретив её холодный взгляд поверх очков, стушевался и пробормотал что-то про отчётность. «Нет, так не пойдет, — решил он. — Нужна внезапность. Как в метро. Чтобы она растерялась. Чтобы глаза засияли».
И он дождался. Вечером, когда Лена, как обычно ровно в семь, вышла из офиса и направилась к метро, Витька бесшумно двинулся за ней. На эскалаторе он встал на ступеньку ниже, выждал момент и, зажмурившись от собственной смелости, протянул руку и легонько погладил её пониже спины.
Эффект превзошел все ожидания. Лена обернулась молниеносно. В её глазах сияло отнюдь не растерянное счастье. В них полыхал ледяной пожар.
— Ах ты, козел! — звонко, на весь эскалатор, воскликнула она, и тяжелая, мокрая сумка описала в воздухе дугу, врезавшись Витьке в плечо.
— Лен, ты чего? Лен, это же я! — залепетал Витька, выгораживая себя. — Я тоже… как тот парень… мечтал прикоснуться! Ну, к мечте!
— Ты — мечтал? — Лена даже остановилась на эскалаторе, создав затор. — Ты, Витька, идиот! Тот человек — это была случайность, это была минута, это была глупость, от которой у него самого дух захватило! А ты просто тупой подражатель!
С этими словами она влепила ему звонкую пощечину. И, пока ошарашенный Витька тер щеку, гордо сошла с эскалатора и скрылась в толпе.
Наутро Лена подала заявление об увольнении. Иван Ильич, выслушав сбивчивые оправдания Витьки, крякнул, почесал лысину и сказал всего одну фразу:
— Собирай вещи, сердцеед. Сам виноват.
Увольнение Витьки обсуждали в курилке ещё неделю. Сам Витька, уже будучи безработным, забегал попрощаться и философствовал:
— Ну, вот, иди пойми этих женщин! — разводил он руками. — Я, дурак, подумал, что ей понравилось. Думал, что ей, понимаешь, нравится, когда ее гладят по этому месту, если красиво попросить прощения. А ты вишь — всё сложнее. Одному можно, другому нельзя. Вот и пойми этих женщин!
Коллектив вздыхал, соглашаясь с глубиной этого наблюдения.

Прошло два месяца. А потом Костик, сходивший в субботу в театр на премьеру, прибежал в понедельник взволнованный и возбужденный.
— Мужики! — выпалил он с порога. — Я вчера в театре… в буфете… Витьку видел!
— Ну и хрен с ним, — махнул рукой Иван Ильич.
— Так он не один был! — Костик перевел дух. — Он с Ленкой был! Под ручку! Она смеялась! Не криво, а по-настоящему! Глаза сияли! И она его по плечу гладила и приговаривала: «Дурак ты, Витька, но хороший дурак!»
В офисе повисла тишина. Иван Ильич медленно снял очки, протер их и снова надел, будто это могло прояснить ситуацию.
— Так, — сказал он наконец. — Значит, процесс-то ей, выходит, на самом деле понравился. Весь этот… сыр-бор. Только не с тем, кто мечтает прикоснуться, а с тем, кто ради неё работу готов потерять. Вот и пойми этих женщин.
В курилке задумчиво закивали. История с Царевной Несмеяной, кажется, обрела своего Ивана-дурака. Только вот кто в этой истории действительно дурак, а кто — молодец, предстояло ещё долго расшифровывать коллективу маленького КБ «Сатурн-ТБ». И не спросишь...