Высоцкий откровение апостола Армянской церкви

 Ардавазду с благодарностью за человечность:
Об Армянской церкви и о нас во Христе


1. Последнее стихотворение Высоцкого.Миф о датах и правда о вертикали

Когда говорят «последнее стихотворение», сразу включается детектив: где, когда, на какой открытке, в каком отеле. Париж, июнь 80;го. «И снизу лёд и сверху — маюсь между…». Гениально. Трагично. Сорок с лишним лет, пот, пахота, ожидание виз.

Но я рискну сказать крамолу: это стихотворение — не последнее. Оно — **предпоследнее** в самом точном смысле. Предпоследнее как «пред-смертное», как крик тонущего, который ещё не знает, выплывет ли.

А последнее — другое. Его написали через несколько недель, уже в Москве, в июле 80;го. И оно называется «Гимн школе».

Да, тот самый «Гимн школе», заказанный для фильма «Наше призвание». Текст, который Высоцкий напел режиссёру по телефону в последние дни жизни. А на бумаге его передали уже после похорон.

Почему этот странный, почти хулиганский, почти советский по форме гимн — последнее слово поэта перед Богом? Потому что он написан **после** Парижа. И потому что он — пролог к Воскресению.

2. Париж: лёд сверху и снизу

Стихотворение «И снизу лёд и сверху…» — это шедевр отчаяния. Здесь нет объятий Бога. Есть «ты» — обращение то ли к Марине, то ли к самому себе, то ли к пустоте. «Я весь в поту, как пахарь от сохи» — это Ветхий Завет без Нового. Пахарь, который пашет землю проклятия.

И главное слово здесь — «ожиданье виз». Человек в приёмной, но не перед Богом. Даже когда он пишет «тобой и Господом храним», это звучит как вежливая формула, а не как личная встреча. Потому что встреча ещё не случилась.

Это стихотворение — о том, как вверх, как подлодка, проламываться во льдах, не зная, есть ли берег. Оно честное. Оно человеческое. Оно предсмертное. Но оно не последнее, потому что после него Высоцкий сделал ещё один шаг.

3. Армянская церковь и перелом

Высоцкий к тому времени уже пришёл к Богу. Засвидетельствовал в Армянской церкви. Не буду врать, что знаю детали. Но важен сам факт: **переход от «я маюсь» к «я жив, храним» стал реальным**. Он больше не кричал в пустоту. Он говорил с Тем, Кто есть.

И вот тогда, в этом новом состоянии, рождается «Гимн школе». Не как заказная поделка, а как текст, в котором поэт, уже стоя перед Богом, оглядывается на землю и видит её по-другому.

4. «Гимн школе»: школа как Церковь

Прочитаем без советских очков.

> *Из класса в класс мы вверх пойдём, как по ступеням.*

Это не про школьные коридоры. Это про **восхождение**. Иисус сказал: «Я есмь путь». Классы — это ступени духовного роста.

> *И самым главным будет здесь рабочий класс.*

Ирония? Да. Но если снять шелуху — «рабочий класс» это те, кто **делает волю Пославшего**. Работники на ниве Господней. Высоцкий играет с советским новоязом, как с детской игрушкой, вкладывая в неё слово Евангелия.

> *Учитель уронит, а ты подними.*

Это уже чистое христианство: носите бремена друг друга. И главное: «Где учитель сам в чём-то ещё ученик». Это же апостол Павел: «Подражайте мне, как я Христу». Учитель — не начальник, а проводник.

> *Всё теневое перекроем световым.*

Тень — это грех, смерть, лёд. Свет — Христос. Перекроем — значит - освятим.

> *Где учатся — все, где учитель сам в чём-то ещё ученик.*

Это равенство перед Богом. Школа как Церковь — место, где все учатся у Одного Учителя, Который Сам Сын, но и Сын учится у Отца (в человечестве). Не ересь, а тайна.

5. Почему это последнее?

Потому что оно написано **после** парижского отчаяния. Потому что в нём нет «ожидания виз» — есть действие: «Мы строим школу», «Мы всё разрушим изнутри и оживим». Это язык Воскресения. Язык человека, который перестал бояться льда, потому что узнал: лёд растает от Света.

Высоцкий успел. Он не дописал многие песни. Но этот маленький, казалось бы дурацкий, «Гимн школе» — он успел. Потому что это не песня о школе. Это песня о том, что **жизнь победила смерть**. И что смерть — не тьма, а отсутствие Света и классная комната, где учитель — Христос, а ученики — мы все, включая самого Владимира Семёновича.

6. Журавли и аист: возвращение домой

В моём откровении ниже есть образ: журавли улетают ввысь, туда, где «навстречу журавлям — Его рука». Но потом — аист, который возвращает домой.

Парижское стихотворение — это журавлиный клин. Отрыв, полёт в неизвестность, встреча с Ним. Но это ещё не дом. А «Гимн школе» — это аист. Аист, который знает, куда лететь: туда, где «в откровении набатом сердечным пульсом прозвучало 20;6» (Откровение 20:6 - это слово жизни).

Аист возвращает в продолжающуюся вечную новую жизнь. И последнее стихотворение Высоцкого — это не прощание, а **благовестие**. Он говорит: не бойтесь. Там, за льдом, — не пустота. Там — школа и учитель. И сын, брат, отец, все родные, люимые и любящие. К Богу - это туда, где тебя любят и ты любишь - там, где любовь. Высказанная или не высказанная. Но деятельная("как прикосновение за спиной Оленя")....

7. Итог

«Гимн школе» не может быть «последним» в обычном смысле. Потому что это **первое** в новом качестве. Первое стихотворение человека, который уже переступил порог смерти и оглянулся, чтобы сказать: «Я жив. И вы будете жить Во Христе.Бог с нами. И мы, отойдя, приходим к Нему же! Домой - там, где наша любовь и любовь к нам. И школа — это дом Отчий, куда мы все снова и снова, и снова идём».

Высоцкий не умер на этом тексте. Он начал жить заново.

А парижское стихотворение останется гениальным предвоскресным криком. Но крик — это ещё не воскресная утреня. «Гимн школе» — это утреня.

И, может быть, поэтому его так редко вспоминают. Потому что настоящая победа всегда тише, чем агония.

и...

> *«Мне есть что спеть, представ перед Всевышним, / Мне есть чем оправдаться перед Ним»* — это из Парижа. А из Москвы, июля 80;го: *«Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, / Все теневое перекроем световым!»*

Оправдание — это Ветхий Завет. Перекрыть тень светом — это Воскресение, благодаря которому нас слышат все, к кому мы говорим.

Ардавазд, благодарю за возможность призадуматься о важном  http://proza.ru/2007/10/27/29
 
http://proza.ru/2026/02/10/591