Подарок

Весёлый солнечный зайчик запрыгал по бледно-розовой стене класса, запутался     в пышной шевелюре Александра  Сергеевича, чмокнул в кончик длинного носа Николая Васильевича  и заиграл на стёклах пенсне Антона Павловича.  Потом, скользнув мимо двери, прыгнул к классной доске, на которой учительница  выводила крупными, круглыми, убедительными буквами развёрнутый  план сочинения.   Яркое   пятнышко света заметалось  на слове «Введение»,  и  Лидия Михайловна, сжимая в пальцах мел,  быстро  обернулась к десятому «Б».  Зоркий, натренированный за много лет работы           в школе взгляд молниеносно вычислил  виновника преступления.   Солнечный зайчик  тем временем достиг главной  цели своего путешествия   и ласково гладил  прямые светло-русые пряди, закрывшие  склонённое   над тетрадью лицо Лизы Калмаковой.

-  Новиков! – высокий, переходящий в ультразвук голос Лидии Михайловны заставил вздрогнуть тех, кто усердно строчил в тетради   и   не был в курсе происходящего. 
Слава Новиков быстро выпрямился,  сунул зеркальце в карман и, глуповато ухмыляясь, зашуршал страницами учебника. 
- Всё развлекаешься? – язвительным тоном осведомилась учительница, медленно приближаясь к его парте. – Вернее, всё завлекаешь? Ты бы книжку лучше почитал, друг мой. Калмакову солнечными зайчиками не впечатлишь.  Она умных, начитанных любит, а не таких, как ты…   Двух слов ведь связать не можешь!

Лиза, услыхав свою фамилию и последующую сентенцию Лидии Михайловны, вся  вспыхнула  и ещё ниже опустила голову над тетрадью.  По классу  пробежала волна шороха, движения,   раздался короткий заискивающий смешок.  Но учительница, окинув ледяным взором  все тридцать голов над партами, вмиг восстановила первозданную тишину. И уже  снова было  повернулась к доске, как вдруг заговорила  Аня Шуматова:

-  Простите, а откуда вы взяли, каких  Лиза любит и каких не любит?  Почему вы так легко судите о том, чего на самом деле не знаете? 

Лидия Михайловна замерла.  Медленно шевеля   выпачканными  мелом пальцами с   ярко-красным маникюром, она воззрилась на Аню с неподдельными изумлением и возмущением.  И пока она,  лучший словесник школы, заслуженный работник  образования,   подыскивала слова, чтобы парировать этот дерзкий выпад,  старшеклассница  продолжала, волнуясь:

-  Вам не кажется, что наша личная жизнь – это вообще-то только наше личное дело? Почему вы считаете, что имеете право… лезть в неё?

 Класс не сводил глаз с учительницы, которая теперь, оправившись от первого  шока,  смотрела на юную бунтарку с презрительной усмешкой.

-  Разумеется, это сугубо ваше личное дело, Шуматова,  -  заговорила она, и голос её приобрёл тот самый гнусавый оттенок, по которому ребята сразу понимали, что «Лидия завелась», а именно – оседлала своего любимого конька и теперь не остановится, пока не растопчет жертву его копытами.  – Разумеется,  вы уже достаточно взрослые, чтобы строить  романтические  отношения. Конечно.  Недаром  в школьную программу уже включены произведения, главной темой которых является любовь…
 
Она миндально улыбнулась  портретам классиков на стене  и продолжила с неуклонно нарастающей громкостью:

- Да! На уроках мы с вами рассуждаем о любви, об отношениях мужчины и женщины, о ревности и губительной страсти, а вы…  вы даже не знаете, что такое невод! 
Никто не мог взять в толк, при чём  здесь  невод,  но возразить «Лидии» было всё равно, что подписать себе смертный приговор.  А насчёт невода – крыть было нечем, большая часть класса  действительно понятия не имела, что это такое. Сей досадный факт обнаружился пару уроков назад, и Лидия Михайловна долго  выговаривала им, изумляясь тому, как же они могут этого не знать, если в детстве все  читали «Сказку о рыбаке и рыбке»!

-  Впрочем, вернёмся к   уроку, - вдруг смилостивилась учительница, снова обращаясь  к плану сочинения на доске. – Давайте определим, что следует написать во введении. Новиков, что скажешь?
Бедный Новиков растерянно смотрел на неё широко распахнутыми светлыми глазами и молчал.
-  Ну, что, собственно, и требовалось доказать, -  усмехнулась Лидия Михайловна. - Ты прочитал критическую статью, что была задана на сегодня? Нет? А само произведение?
- Д-да, прочитал… - невнятно пробормотал Новиков.
- Сколько ты прочитал? Две главы? – учительница смотрела на него с брезгливым сочувствием.
- Три, – сознался Слава, старательно избегая её ледяного взгляда.
- Поздравляю!  Три главы из двадцати восьми. Герой труда! А как ты сочинение писать собираешься? – она высоко  подняла  выщипанные в ниточку брови.
- Я прочитаю,  – пообещал Новиков, готовый уже сквозь землю провалиться, но Лидия не унималась:
- Когда? Мы завтра начинаем следующее произведение, а ты ещё это толком не начал. Зато туда же – женихаться! Ну, собственно, для того, чтобы женихаться, всё уже созрело. Мозги только не созрели почему-то!

Она с победным видом  отвернулась к доске, не заметив, какими глазами  смотрит на неё Аня Шуматова.
 
Впрочем, десятый "Б" уже привык  к подобным тирадам. Лидия Михайловна вела у них русский и литературу с седьмого класса, и за это время ребята  научились безошибочно читать выражение её лица и интонации голоса.  «Лидия» была из тех учителей,  на чьих  уроках  стоит гробовая тишина, а в журнале  красуются целые колонки «двоек». 

Невысокая, плотная, с безупречным каштановым каре,  в строгих платьях примерно одинакового фасона  и в туфлях на невысоком устойчивом каблуке, Лидия Михайловна всегда стояла перед классом, словно генерал перед войском.  Каждый урок неизменно начинался либо  злым критическим разбором   их письменных работ, либо  саркастическими замечаниями   в адрес  их внешнего вида или поведения.  Далее следовала  экзекуция   устного опроса по журналу.   Каждый  ответ учительница  выслушивала с презрительным прищуром, но  если  у доски был отличник, и отвечал хорошо,  то он удостаивался благосклонного кивка.  Если же отвечал  слабый ученик, коих, по мнению Лидии, было подавляющее большинство,  то, выслушав до конца, она демонстративно вздыхала   и   начинала своим высоким, гнусавым голосом:
-  Ну и что я должна тебе поставить за этот,  так называемый,  ответ? …
Затем следовал  поток замечаний и упрёков, который отнимал уйму времени от урока и приводил не только отвечавшего, но и весь класс в унылое и подавленное состояние.

Сочинения Лидия Михайловна проверяла с невероятной скоростью. Совершенно непонятно, откуда она брала столько времени и сил, но две-три стопки тетрадей по тридцать штук    она приносила  из дома на следующий же день. И под каждым, абсолютно каждым сочинением, помимо двойной оценки, расстилалось кроваво-красное  кружево её  месседжа,  -  на пол страницы, а то и больше,  – в котором были  подробнейшим образом расписаны  все замечания к  работе. 
Однако не в натуре Лидии Михайловны было соблюдать конфиденциальность, поэтому, не ограничиваясь лишь письменным вердиктом, она ещё пол урока озвучивала ошибки учеников, называя всех поимённо и выдавая свои злые шуточки, забавлявшие только её саму, да ещё пару льстивых прихвостней, которые всегда найдутся в любом  ученическом коллективе.

Но хуже всего было другое:  постоянное стремление Лидии Михайловны вмешиваться в самое сокровенное.  Понятие «интимного, личного» этой энергичной женщине было   неведомо, и она неустанно запускала ядовитое жало  сарказма    в  ту  нежную сферу жизни  подростков, куда, по сути, любому постороннему вход воспрещен, а учителям -   тем паче.

-  Что, Пономаренко, я вижу, не до литературы тебе сегодня! Вон,  какие стрелки нарисовала – чтоб наверняка глазками стрелять. Ну, ты смотри… сегодня ты стрелы Амура пускаешь, а завтра побежишь тест на беременность покупать, - выговаривала Лидия, с язвительной улыбкой глядя на красавицу  Веронику.

Ярким, привлекательным девчонкам доставалось от Лидии больше всех. От неё не ускользало ни одно изменение во внешности или одежде старшеклассниц.

- Ерёмина, это на тебе юбка или пояс?  Такие ножки, конечно, грех прятать. Но дорогая моя, из-за  твоих ножек вся мужская половина класса не об уроке думает:  кровь   отлила от мозга  к самому  главному органу.

  Хотя и парней она тоже  не оставляла в покое. Особенно тех, кто частенько опаздывал.
-  Входи, Сигида. Мы тут заждались, пока ты досмотришь свои утренние эротические сны, - гнусаво ворковала она. – Не забудь попросить маму, чтобы простыни сегодня сменила.

Иногда же её высказывания били сразу в две цели:
-  Саенко, ты в туалет вышел одиннадцать минут назад. Позволь полюбопытствовать, что ты там делал? А, догадываюсь, догадываюсь… Ну, это можно понять: сидеть рядом с Кирсановой   и  её вырезом – так и прямо на уроке можно… Спасибо, что  вышел!

А уже если она замечала, что кто-то из ребят начал встречаться, - а это она замечала мгновенно, -  тут уж новоявленная пара становилась постоянным объектом её внимания:
-  Решетов, ну хватит, хватит уже на Вербицкую-то смотреть.  Вы бы уже сняли номер в гостинице, да успокоили  свою горячую плоть.  А то ведь не до литературы совсем!

Лидия Михайловна произносила все эти речи с явным удовольствием, со смаком, и от её слов в классе, казалось, повисала тяжёлая,  вязкая и липка  атмосфера.

Тем не менее, рассуждая о любви литературных персонажей, учительница говорила самыми возвышенными словами. И была при этом  восторженно-экзальтирована: её высокая грудь учащённо вздымалась, глаза блестели, а звенящий голос брал   самые высокие ноты.     Любые же  мнения учеников,  любые их  высказывания о любви даже не критиковались,  а просто отметались ею, как совершенно бессмысленные. 

-  Да что вы  понимаете в любви! – частенько говорила она почти плачущим голосом и  всем своим видом показывала, что только она  одна  в этом понимает и разбирается.

Между тем, никто и ничего  не знал о личной жизни Лидии Михайловны.  Замужем ли она, есть ли у неё дети?  Это была тайна, покрытая мраком. Зато все в школе были осведомлены  о её  предпочтениях   в плане подарков.   И тут надо заметить, что  Лидия Михайловна была как раз из тех учителей, кому  и ученики,  и  родители  постоянно несут жертвоприношения, словно каким-то грозным языческим божкам,  чтобы  умилостивить и  усмирить их  гнев.  Роскошные букеты и огромные коробки конфет, дорогие наборы косметики  или сервизы,  – всё это было  для Лидии Михайловны непременным подтверждением её значимости,  символом того, что её уважают  и ценят,   как талантливого   педагога  и лучшего словесника школы. 

Вот и в этом году,  в последний учебный день накануне Восьмого марта Лидия Михайловна восседала в своём кабинете, обставленная высокими вазами, готовыми упасть под тяжестью букетов,   и нарядными  подарочными  коробками и пакетами.  Уроки закончились, но впереди был ещё праздничный концерт,  и  педагоги стекались к актовому залу –  нарядные, с красивыми причёсками и накрашенными губами, на высоких каблуках. Направилась туда и Лидия Михайловна: в костюме из  светло-голубого букле, который ладно сидел на её плотной фигуре и  подчёркивал  холодную голубизну глаз.
 
По пути она встретила классного руководителя десятого «Б»  Анну Григорьевну,  и тут же, как обычно,  принялась  воодушевленно жаловаться на её  класс.  Даже не задумываясь, что негоже перед праздником портить настроение коллеге, она  завела свою любимую  песню:  какие же её дети безграмотные и бесталанные неучи, и что у них одно на уме»,  и  ЕГЭ они не сдадут,   и  вообще, что же дальше с ними будет.   А кроме всего прочего, заметила с оскорблённым видом, что десятый «Б» - единственный  класс, который  ничего ей не  подарил. 

-   Почему это? – удивилась Анна Григорьевна. –  Дети   покупали вам подарок… Странно.

После концерта весь педколлектив поднялся в учительскую, и здесь, за поглощением  тортика   с кофе, Лидия Михайловна  снова упрекнула «любимый десятый «Б»  в том, что они обошли её подарком.
-   И это после всего, что я для них делаю! Сколько  сил трачу, чтобы хоть что-то вложить в их пустые головы!  Никакой благодарности!

Анна Григорьевна  начала было извиняться, мол, это какое-то недоразумение, но тут  завуч, Елена Борисовна вдруг встрепенулась:
- Ох! Я совсем забыла, забегалась… моя вина!  Лидия Михайловна,  ребята оставили ваш подарок у  меня. Сказали, что не нашли вас в школе. 

  Она юркнула в свой кабинет и принесла оттуда небольшую  прямоугольную бледно-розовую коробку, перевязанную ярко-красной   лентой.
-  Ах, вот как! - расплылась в довольной улыбке  лучшая  в школе учитель словесности. -  Только почему  они меня  не нашли? Я всё время была в кабинете….

- Ну,  уж я не знаю, - махнула рукой завуч, вручая коллеге подарок. 

- Что там, интересно? – полюбопытствовала сидящая напротив Лидии Михайловны учительница начальных классов. -  В таких коробках обычно что-то недешёвое.

 «Да, покажите, покажите… Тяжёлое, нет? … Сразу видно, что-то фирменное…. Ну, вот, а вы на детей обижались, а они вон какие внимательные… Ну, не дети, наверное, родители постарались…  Да нет, сами дети…. » - зазвучали во всех сторон голоса.

Обладательница  подарка и сама не прочь была похвастаться перед коллегами.   С улыбкой превосходства на губах, она нетерпеливо   развязала  ленту: красная шёлковая змейка скользнула к ней на колени, а оттуда – на пол.  Крышка сидела на коробке так плотно, что учительница порозовела от усилия, пытаясь сдвинуть  её.  Наконец, справившись, под   любопытными и завистливыми  взглядами  педколлектива, Лидия Михайловна открыла коробку, подняла шуршащую гофрированную бумагу   и с недоумением уставилась на продолговатый предмет телесного цвета, возлежащий на бумажной стружке, -  безупречный в своей шелковистой  гладкости  и  наивном бесстыдстве.     Все замолкли на полуслове,  прикованные взглядом  к  подарку.

- Это… что такое? – только и успела вымолвить лучшая в школе словесник, как в учительской грянул взрыв хохота.
Побросав ложки, которыми они ели торт,  раскрасневшись от внезапного  смущения, женщины всех возрастов, -  и  заслуженные работники образования,  и молодые специалисты, -  смеялись в голос.   Кто закрыл руками лицо, кто согнулся пополам за столом, кто  запрокинул  голову, кто бил себя по коленке ладонью,   кто утирал   брызнувшие из глаз слёзы    в этом безудержном, почти истерическом приступе веселья.

-  Ужас какой, безобразие! – сдавленно крикнула  завуч, едва переводя дух,     и снова затряслась от   смеха.

Лидия Михайловна, покрывшись красными пятнами и опрокинув стул,   бросилась вон из учительской, а следом за ней выскочила классный руководитель десятого «Б».