Андрей Тайгин. В Берлин с русским золотом

Андрей Тайгин В Берлин с русским золотом. («Голос минувшего», Париж, 1926)

В начале октября 1918 года заведующий отделом кредитных билетов, где я в то время проходил службу, объявил мне, что я направляюсь в командировку в Берлин. Ни цель, ни её состав объявлены не были, но мне удалось узнать, что командировка имеет заданием передать немцам обусловленного Брестским договором золота. И это обстоятельство заставило меня сильно призадуматься.
Принимать какое-либо участие в начавшемся расхищении России мне не хотелось.  И я решился сказаться больным и тем самым избавиться от поездки. Но времена были суровые и тогдашний комиссар банка Попов, покончивший в последствии самоубийством пригрозил мне расстрелом за саботаж - самое страшное преступление того времени. Пришлось покориться и в один непогожий осенний день, нагрузив грузовики ящиками с золотом, мешками  кредитными билетами, я под охраной 10 человек красноармейцев и в сопровождении трёх артельщиков двинулся  на Александровский вокзал.
Начальником этой экспедиции был назначен главный секретарь комиссара, коммунист, человек с высшим образованием, бывший до переворота юрист-консультом бывшей конторы ГосБанка. Он явился к отходу поезда и, как я заметил, был неприятно поражён представившейся ему картиной. Вагон 2 класса был до верху заставлен ящиками и только посредине оставался узкий проход тускло освещённый подвешенными к потолку фонарями. В конце вагона оставался угол с темя спальными местами для секретаря, начальника охраны, старшего контролёра и меня. Остальная команда и артельщики расположились на мешках, кто как сумел устроиться. На обеих площадках дулами наружу стояли 4 пулемёта, охраняемый часовым. Кроме того, в проходе между ящиками находился ещё один охранник, обязанный в течении всего своего дежурства неустанно ходить взад-вперед по вагону.
Картина действительно получилась мало привлекательной. Ведь для человека  непривыкшего даже жутковатой. К счастью уже было поздно. Едва только поезд отошёл от Москвы, как мы в угнетённом состоянии разошлись по своим местам.
Днём стало как-то легче и подъезжая к Смоленску мы уже освоились со своим необычным положением. За утренним чаем выяснилось, что среди нас нет ни одного коммуниста и это обстоятельство ещё больше способствовало сближению.
Между тем вагон наш привлекал всеобщее внимание. Завешенные окна, пулемёты, строгие окрики при малейшем приближении какого-нибудь зеваки, все это производило импонирующее впечатление  и на каждой станции собиралась толпа молчаливо созерцавшая наше вагон на приличном расстоянии. Когда кто-нибудь из смелых задавал вопрос «в чем дело?», красноармеец спокойно и основательно отвечал «динамит везём» и перепуганный, ошеломлённый человек торопливо отходил от опасного места. Неоднократно делались попытки со стороны жд чекистов попасть в наш вагон и тогда мы были свидетелями интересного зрелища.
У дверей вагона устраивались красноармейцы с ружьями, из дверей вагона выходил начальник охраны, отводил чекистов в сторону и показывал им свой мандат. Обычно эти господа тот час скрывались из виду, в мандате начальнику охраны с согласия главного секретаря предписывалось оказывать вооружённое сопротивление при малейшей попытке кого бы то ни было проникнуть в вагон.
Только один раз красноармейцам пришлось выдвинуть пулемёты и дело грозило принять серьёзный оборот, если б не находчивость главного секретаря, уговорившего начальника станции дать третий звонок и отправить поезд дальше.
В Смоленске нас ожидала сенсация. На вокзале было заметно необычайное оживление среди местных чекистов и намокшее полотнище, привязанное между двумя столбами, трепалось по ветру. На нем красовалась надпись «В Германии пролетарская революция!»
В комендатуре нам сказали, что по полученным сведениям в Берлине происходят бои и перевес на стороне восставших. Возникал вопрос стоило ли ехать дальше. Ведь при установлении в Германии такой же пролетарской диктатуры, какая существовала в России, Брестский договор терял свою обязательность. А в месте с тем отпадала всякая надобность в русском золоте.
Посовещавшись, решили ехать дальше, на том основании, что в Москве прекрасно известно о происходящем в Берлине и она не замедлила бы задержать нас, если там действительно что случилось. Больше о пролетарской революции мы нигде ничего не слыхали и благополучно добрались до станции Орша.
Это обыкновенная станция в то время был последний русский пункт. В Орше нас встретил брат известного Фюрстенберга-Донецкого, исполнявшего роль посредника между русскими и немцами, настоящий контрабандист, как охарактеризовал его один из немецких офицеров. Донецкий немедленно соединился по прямому проводу с Москвой и получив инструкции занялся передачей нас немцам.
Он представил нас каким-то очень важным по виду военным, которые проверили наши документы и внимательно осмотрели вагон. Затем началось утомительное передвижение, которое закончилось за Оршей, у тогдашней немецкой границе.  Наша охрана со всеми своими пулемётами и артельщики покинула вагон, дружески простившись с нами и последние поступили в полное распоряжение немцев, которые не преминули устроить эффектное и вместе с тем смешное зрелище.
На крышу вагона и на площадки были втащены немецкие пулемёты  и солдаты с ружьями наперевес в полной боевой готовности разместились на крыше и плотно окружили самый вагон.
Получалось впечатление, что мы подвергаемся какой-то страшной опасности, незримо таящейся вокруг в таком виде мы добрались до временной платформы, на которой стояли деревянные бараки, поражавшие своим опрятным и солидным видом.
Опять в вагон вошли немецкие офицеры, которые тщательно сочли и осмотрели снаружи все ящики и объявили нам, что вагон со всем своим грузом поступает под охрану немецких солдат, которые тут же были введены в вагон под начальством молодого на редкость молчаливого офицера.
Нам предложили позавтракать, так как дело происходило утром, а мы ещё ничего не ели. И провели в один из бараков, оказавшийся офицерским буфетом. После безобразных российских станций, забитых орущими солдатами, заплёванных и грязных, буфет показался нам настоящим раем и мы посидели в нем до самого отхода поезда. Даже мой суровый и сдержанный секретарь совершенно изменился и с увлечением исследовал соседей.
Вопрос о пролетарской революции вызвал всеобщую улыбку. Вообще о себе они говорили как можно меньше, но очень интересовались событиями в России.
Рано утром поезд прибыл на станцию Молодечна, откуда начиналась другая колея, приспособленная немцами для беспересадочного сношения с Берлином. И нам пришлось перегружаться. Наш груз поместили в товарный вагон, а для нас было отведено отдельное купе первого класса.
Видя, что от нашего молчаливого провожатого ничего не добьёшься, мой спутник завёл дружбу с солдатами, которые охотно вступали в беседу. От них мы узнали, что в Германии сейчас действительно беспокойно и опасались восстания в войсках. Поэтому за солдатами установлено самое тщательное наблюдение. И им, между прочим, строго настрого запрещено разговаривать с нами. И действительно, вести беседу с нашей охраной можно было только урывками, так как всюду за нами словно тень следовал наш молчаливый спутник. И солдаты при его приближении немедленно садились.
Внешне ничто не говорило о каком-либо брожении. Та же железная дисциплина и беспрекословное подчинение, каким вообще отличаются немецкие солдаты. Но одно обстоятельство особенно резко бросалось в глаза. Это острый продовольственный кризис. Он выглядывал из безвкусного солдатского супа, из странного вида и вкуса хлеба, из расставленной на буфетной стойке еды, где красовались совсем необычные для глаза вещи - подозрительного вида грибы, мелко нарубленный лук, посыпанный красным порошком, сомнительного вида заливное и тому подобное. И ничего натурального. Все знаменитый эрзац, одно более съедобное, другое менее. Но все вместе взятое мало питательное.
У нас была громадная коврига черного хлеба, которую мы при переезде границы поторопились спрятать, но теперь извлекли ее на свет божий и разделил по-братски между всеми нами. Даже наш молчаливый спутник с видимым удовольствием принял участие в скромном угощении.
В Берлин мы прибыли 13 октября вечером. На вокзале нас встретили какие-то молодые люди из нашего посольства и уполномоченный банкира Мендельсона[ Ф. фон Мендельсон (F. von Mendelssohn) — один из ведущих финансистов Германии, глава банкирского дома «Mendelssohn & С°». В 1918 году банкирский дом Мендельсона был главным партнёром российского Министерства финансов по размещению займов в Германии. На счетах дома осело 88,3 млн марок, переданных русской казной германским банкирам. Эти суммы не были возвращены российской стороне и не фигурировали в германских расчётах. 11 ноября 1918 года было подписано соглашение между представителями Антанты и банкирским домом «Мендельсон и К*», по которому российское золото в Германии должно было быть сдано на хранение союзникам. В результате золото оказалось в банках Франции, Англии и США и навсегда потерялось для Советского государства.
], который первый из всех заграничных банкиров предложил большевикам свои услуги.
Каждый ящик был внимательно осмотрен и затем все золото было погружено на заранее приготовленные автомобили. И осмотр, и погрузка были проведены с изумительной быстротой и мы были предоставлены на попечение двух довольно подозрительных субъектов, которые подхватили наши чемоданы и предложили следовать за ними.
Спустившись куда-то вниз, мы некоторое время ехали подземной дорогой, потом снова  поднялись наверх и уже на извозчиках добрались до нашего посольства.
Нас провели к Менжинскому, находившемуся в то время в Берлине. Кутаясь по обыкновению в тёплый плед, Менжинский встретил нас в небольшой уютной комнате, заставленной мягкой мебелью. Сам он полулежал на диване и извинился, сто не может встать, так как чувствует себя совсем нездоровым.
Был он чрезвычайно приветлив. Его тихий мягкий голос производил приятное впечатление. Тем же задушевным голосом и также кутаясь в плед отдавал он впоследствии бесчисленные распоряжения о расстрелах и благодаря этой своей спокойной бесстрастной жестокости приобрёл славу одного из наиболее беспощадных палачей.
Его манера расправляться со своими жертвами нашла себе многочисленных подражателей среди московских чекистов. И имя Менжинскогов одно время произносилось с таким же отвращением как имя Джержинского.
Но в то время, как мы сидели в кабинете этого жуткого человека мы были спокойны. Он был только комиссар финансов, командированный в Берлин со специальной целью организации коммунистического путча.
Вместе с золотом мы привезли около 50 тыс. Германских марок и 300 тыс. Царских рублей, который в то время стояли ещё сравнительно высоко  и котировались из расчёта рубль за марку.

Деньги эти мы передали самому Менжинскому, выдавшему нам расписку на своей визитной карточке. Затем он, мило улыбаясь , осведомился, говорю ли я по-немецки, и получив отрицательный ответ, заговорил на этом языке с главным секретарём, изредка остро взглядывая на меня, словно желая проверить, что я действительно ничего не понимаю. Окончив разговор, он достал другую визитную карточку, написал что-то, положил в конверт и запечатал своей личной печатью. Затем он снова извинился, что не может уделить нам больше времени и предложил нам отправиться в гостинцу Бристоль недалеко от посольства, где  для нас уже был заказан номер.
На другой день рано утром к нам явился какой-то молодой еврей и пригласил нас присутствовать при взвешивании золота. На это занятие ушёл весь день, так как взвешивание требовало большой точности и отнимало много времени.
Один за одним появлялись золотые слитки и исчезали за стальной дверью кладовой. Всего было принято сорок семь ящиков, содержащих  сто девяносто один слиток общим весом три тысячи сто двадцать пять килограммов  чистого золота.
Ещё до того было передано немцам 16 сентября 1918 года сорок две тысячи восемьсот шестьдесят килограммов золота и 30 сентября 1918 года пятьдесят тысяч шестьсот семьдесят шесть килограмм. Кроме золота мы привезли и сдали тому же Менжинскому сто тринадцать миллионов шестьсот тридцать пять тысяч рублей денежными знаками, что по тогдашней оценке золотом равнялось сорока восьми тысячам восьмистам девятнадцати килограммов металла.
По окончании взвешивания и подсчёта мы были приглашены в контору Мендельсона за получением  расписки.  Нас принял полный и гладко выбритый господин средних лет. Любезно усадил в кресла в своем роскошном кабинете, и шумно и неискренне выражал нам свое восхищение по поводу свершившегося в России переворота, думая, очевидно, угодить нам своим восторгом.
Мой спутник не выдержал и сухо заметил, что ему, Мендельсону, как банкиру и буржую, меньше всего пристало ликовать по поводу русских событий. Мендельсон пожал плечами и поторопился переменить тему разговора.
Принесли расписку довольно странного содержания. В которой вместо точного указания золота было прибавлено слово приблизительно. Секретарь отказался принять такой расписки.
- Но почему? - заволновался Мендельсон и сразу стал наглым и грубым. - Ведь тут же указано, что принято сорок семь ящиков со ста девяносто одним слитком. Что же вам еще нужно?
- Мне нужно, чтобы цифра веса была обозначена совершенно точно, так как она была определена при взвешивании. А остальное можете даже не указывать, - заявил мой спутник.
Мендельсон загорячился, почему-то заговорил о доверии, каким он пользуется у советского правительства и категорически отказался изменить содержание расписки, заявив, что он поговорит по этому поводу с Иоффе. С тем мы и ушли.
Вот содержание этой расписки, с которой мне удалось снять копию:
« Мендельсон и компания.
                Расписка
Настоящим удостоверяем получение от господина такого-то по поручению местного генерального консульства Российской Социалистической Федеративной Советской Республики сорока семи ящиков, содержащих сто девяносто один слиток золота весом около трех тысяч ста двадцати пяти килограмм .
                Берлин. 18 октября 1918 года,                Мендельсон»

На денежные знаки была выдана отдельная расписка.
Вечером того же дня секретарь поручил мне присутствовать при выполнении поручения Менжинского. Поручение это, видимо, тяготило его, так как совершенно невозможно было объяснить себе смысл его. Требовалось передать письмо по указанному адресу и больше ничего.
Мы долго плутали по каким-то тёмным безлюдным улицам, пока не нашли нужного нам дома. Квартиру мы отыскали с еще большим трудом, так как дом был громадный с бесчисленными подъездами, причём мой спутник почему-то не хотел обращаться за указанием. После долгих и утомительных блужданий по тёмным лестницам, мы нашли нужную нам квартиру на пятом этаже где-то во втором дворе.
Дверь нам открыл довольно пожилой, какой-то общипанный немец в очках и  заявил, что фрау (фамилии я сейчас не помню) нет дома. Но что она скоро будет.  Мы решили подождать и вошли не раздеваясь в большую слабоосвещенную комнату с выкрашенными масленой краской стенами, без гардин на окнах и крайне скудно меблированную. Сели у окна и стали наблюдать. В углах комнаты были свалены груды партлитературы, пачки листовок, брошюры лежали на длинном столе, за которым помещался впустивший нас господин в очках.
 То и дело входили какие-то люди, говорили свое обычное приветствие, «добрый вечер», и забрав пачку брошюр, исчезали. За закрытой дверью в соседней комнате  слышался стук пишущей машинки и резкий, типично берлинский голос, диктовавший машинистке. Это был один из коммунистических пунктов, как я узнал впоследствии, чуть ли не главный штаб, в котором шла деятельная работа по организации намеченной демонстрации, закончившейся полным провалом.
Наконец явилась и сама фрау. Немолодая, довольно неказистая немка с бледным до крайности усталым лицом и тонкими бескровными губами. Секретарь передал ей письмо Менжинского. Она вскрыла конверт и внимательно, как мне показалось, слишком внимательно прочла коротенькое послание, кивнула нам головой и скрылась в соседней комнате. Этим исчерпывалась вся миссия.
На обратном пути в гостиницу мой спутник сообщил мне, что на послезавтра назначена коммунистами грандиозная демонстрация. Мы конечно присутствовали на ней в качестве сторонних наблюдателей. Там , где улица Унтер дер Линден упирается в Брандербургские ворота собралась громадная толпа любопытных, преимущественно рабочих. Мы переходили от одной группы к другой, причем мой спутник вступал в разговор с рабочими, которые, по его словам, резко отрицательно относились к предстоящей демонстрации.
Наконец раздались громкие крики и из боковой улицы появилась довольно жалкая толпа демонстрантов, которая вышла на бульвар и направилась к зданию русского посольства. Но заранее приготовленный отряд конной полиции преградил ей дорогу и медленно начал теснить назад к Брандербургским воротам. Некоторым из демонстрантов все же удалось прорваться сквозь полицейские ряды и они сделали попытку выкинуть красный флаг и организовать нечто вроде митинга напротив советского посольства, но тут же были рассеяны полицией. Когда демонстранты проходили мимо нас, они обратились к рабочим с призывом поддержать их, но никто даже не шевельнулся. Напротив из толпы стали раздаваться насмешливые возгласы, свист и началась ожесточённая перебранка.
Вся «грандиозная» демонстрация продолжалась не более получаса и закончилась полным поражением коммунистов. Других попыток во время нашего пребывания в Берлине сделано не было и настоящее восстание произошло уже после нашего отъезда.
Неудача демонстрации произвела в посольстве самое удручающее впечатление. В течении двух дней нам не удавалось повидаться с Менжинским. Мы ежедневно бывали в посольстве и я с большим интересом присматривался ко всему происходящему там.  Никакой работы там в сущности не проводилось, и в то же время суета была необычайная. Целая армия молодых людей, преимущественно евреев, носилось взад и вперед по бесчисленным канцеляриям, шушукалось, что-то торопливо писало, иногда жарко спорило и опять неслась в разные стороны. Получалось впечатление какого-то беспрерывного шабаша и было совершенно непонятно для какой цели назначалась эта шумная и беспорядочная орава. Особенно мне врезался в память молодой шустрый немец, не то курьер, не то делопроизводитель, по фамилии Франц. Его буквально разрывали на части и было видно, что он один более менее отдаёт себе точный отчёт во всей происходящей суматохе. Ежесекундно подлетал к нему то один, то другой, отводил в сторону, показывал какую-то бумагу. И вечно улыбающийся, проворный как дьявол Франц не задумываясь давал нужный ответ и уже летел в другую сторону.
В последствии я узнал, что это был просто советский шпион и «Чичероне» секретных агентов.
Мне удалось познакомиться с одним посольским чиновничком, молодым интеллигентным евреем. По его словам он случайно очутился в этой компании, соблазнённый хорошим окладом. По образованию он экономист, но здесь в его специальности никто не нуждается. А другая работа его не интересует. Поэтому он страстно мечтает о возвращении в Россию, так как уверен, что вся эта вакханалия может закончится весьма плачевно. Его предчувствия не обманули его. Уже позже, в Москве, он рассказывал мне как их выгоняли из Берлина. На вокзале, куда их доставили под охраной им пришлось в течении нескольких часов служить объектом насмешек и издевательств окружавшей их толпы.
«кого это поймали?» спрашивал какой-нибудь прохожий.
«Русское посольство», отвечали в толпе.
«Русское?» недоумевал прохожий, « а где же русские тут?»
Толпа громко хохотала. И всю дорогу, вплоть до самой границу, продолжалось это непрерывное издевательство.
Но в то время, когда мы находились в Берлине, наше посольство было глубоко уверено в прочности своего положения, настолько глубоко, что выработало открытие целой сети, т.е. финансовых агентств в разных городах Германии и Менжинский предложил моему спутнику заведование одним из таких агентств. На что тот изъявил полное согласие и обязался немедленно вернуться в Берлин по сдаче своих секретарских полномочий. Увы, план этот не осуществился и две недели спустя после нашего отъезда из Берлина, следом за нами летели все остальные во главе с Иоффе и Менжинским.
Но и наше обратное путешествие не обошлось без курьезов, свидетельствовавших о резкой смене правительственных настроений, после того как последнее золото мирно упокоилось в кладовых Мендельсона.
Конечно, мы были снабжены при отъезде всеми необходимыми документами,  в целях охраны нашей неприкосновенности. А для большей верности нам было отведено особое четырехместное купе, на дверях которой была наклеена краткая, но впечатляющая записка «Русские дипломатические курьеры».
 Все эти меры оказались бесполезными. И не успели мы отъехать и сотни верст от Берлина, как к нам в купе ворвался старый генерал и свирепо тыча в наши физиономии фонариком разразился целым потоком брани. Мой спутник заявил, что купе принадлежит русским дипломатическим курьерам и предложил генералу оставить нас в покое. Генерал окончательно озверел, выхватил револьвер и , направив его на моего спутника, выкрикнул:
- Ещё одно слово!
Дело приобретало серьёзный поворот. Секретарь вышел в коридор и позвал проводника. Но последний при первом же крике генерала поспешно ретировался. Между тем генерал бушевал вовсю.
- Дипломатический курьеры! - орал он на весь вагон к большому удовольствию собравшихся пассажиров. - Предатели, шпионы, а не курьеры! Собрать всех, в клетку их, мерзавцев! Свою родину продали, теперь и нас продавать хотят. Что у вас в чемоданах?! Открыть сию же минуту!
Мы не двигались. Мы молча сидели в углу вагона друг против друга, глядя в темноту ночи. К счастью в этот самый момент сквозь толпу протиснулся другой военный, как выяснилось потом, комендант поезда, которого привел наш проводник, и в довольно резкой форме предложил генералу убрать свой оружие.
Между ними произошёл довольно крупный разговор. В конце концов генерал смирился, но решительно отказался уйти из купе и даже пригласил занять места тех, у кого их не было.
На следующий день утром к нам вошло несколько человек военных, которые не взирая на наши протесты провели тщательный осмотр наших вещей, а потом  подвергли и нас личному обыску, обшаривая и выворачивая карманы, ощупывая платья.
В одном из чемоданов оказался пакет, адресованный на имя Крестинского, запечатанный сургучными печатями и с надписью «Не подлежит осмотру». Не обращая никакого внимания на печати и надпись, проводившие обыск забрали пакет с собой, прихватив заодно и всю литературу , какую мы приобрели в Берлине. Положение получалось довольно щекотливое. Тем более, что Менжинский придавал большое значение этому пакету.
Посовещавшись, мы решили не ехать дальше, а остаться здесь на станции в ожидании проезда дипломатического курьера, который должен был выехать из берлина днем позже. Мы уложили чемоданы и вышли на платформу, но не успели пройти и нескольких шагов, как к нам подошёл один из военных, участвовавших в обыске и спросил в чем дело.
Мой спутник объяснил ему наши намерения.
- Вы немедленно отправитесь в вагон, если не желаете быть арестованными, - заявил офицер.- Сейчас вы получите копию акта о произведённом осмотре и можете отправляться дальше.
Он позвал проходившего мимо солдата и приказал внести наши чемоданы обратно в вагон. А минуту спустя нам принесли наскоро составленную копию акта и предложили расписаться в ее получении.
- Вот тебе и благодарность за русское золото, - уныло оценил происшедшее, когда поезд отошел от негостеприимной станции.
Мне было не по себе. Пережитые унижения казались вполне заслуженными. Какого иного отношения могли требовать к себе люди, принимающие участие в явном предательстве своей родины с сохранением враждебной этой родине власти. И то, что я являлся хотя и подневольным соучастником в отвратительном деле наполняло меня чувством нестерпимого стыда и боли.
В Молодечно мы пересели в поджидавший нашего возвращения в вагон, в котором мы выехали из Москвы. Выехали мы из Молодечно лишь на другой день, после того как прибыл из Берлина другой поезд, который привёз несколько человек русских курьеров. Из разговора с ними выяснилось, что эти последние подвергались таким же унижениям в пути и недоумевали, что сиё значит.
Какие последствия имело отобрание у нас секретного пакета нам так и осталось неизвестным. И лично для нас всё дело исчерпывалось представлением подробного раппорта.