15. Наталия Волохова

Как писала Л.Д. Блок: "Моя жизнь с "мужем" весной 1906 года была уже совсем расшатанной". Слово "муж" она теперь ставит в кавычки, так как по-настоящему мужем, тем мужчиной, о котором она всегда мечтала он для нее так и не стал. Зато стал для нее идолом, своего рода "прекрасной дамой", которому она много лет верно служила. Теперь, после неудачного романа с Андреем Белым, Любовь Дмитриевна, наконец, поняла место Блока в своей жизни. Все встало для нее на свои места - он оставался центром в ее жизни, но теперь ощущала она себя абсолютно свободной в том, что касалось интимной стороны. Она оказалась хорошей ученицей и теперь абсолютно не считала себя обязанной соблюдать ему верность, напротив легко шла на любовные связи- связи длительные или же связи-однодневки. При этом зная, что все это в своей основе несерьезно, и никого не ставя на один уровень со своим, несмотря ни на что, любимым Александром Блоком.
   
Любовь Дмитриевна была не только женой знаменитого А.А.Блока, но и состоялась в профессиональной жизни, что было довольно необычно для женщин того времени. Она стала актрисой, как мечтала еще в юности. После окончания Бестужевских курсов она брала уроки актёрского мастерства у актрисы Александринского театра А. М. Читау. Недолго служила в театре В. Ф. Комиссаржевской, затем — в театре Л. Б. Яворской и в провинциальных театрах. Выступала под сценическим псевдонимом Басаргина.

Люба смогла окончательно порвать с Белым только в конце 1907 года. После этого они встретились только дважды — в августе 1916-го. …А пока Люба разбиралась с Белым, всепрощающий и всепонимающий Блок увлекся актрисой театра Мейерхольда Наталией Волоховой. Их отношения, совершенно не скрываемые от Любы, длились без малого два года.

Волохова – эффектная брюнетка, на два года старше Блока. Говорили, что она была из тех женщин, что рождены для обожествления, для поклонения, для вдохновенной поэзии. Тетка и биограф Блока Мария Бекетова писала о ней:
"Высокий, тонкий стан, бледное лицо, тонкие черты, черные волосы и глаза, именно "крылатые", черные, широко открытые "маки злых очей". И еще поразительная улыбка, сверкавшая белизной зубов, какая-то торжественная, победоносная улыбка. Кто-то сказал тогда, что ее глаза и улыбка, вспыхнув, рассекают мглу".

Пьеса А. Блока «Балаганчик» была поставлена под Новый 1907 год в театре Комиссаржевской режиссёром Всеволодом Мейерхольдом. Сюжет Балаганчика во многом списан с любовного треугольника: Александр Блок-Любовь Менделеева-Блок- Андрей Белый.
Еще до премьеры Блок стал пропадать в театральных уборных актрис - Веригиной, Волоховой, Екатерины Мунт. Веселил, поддразнивал их. А однажды послал Волоховой розы со стихами, которые привели ее в восторг и смущение.
А после премьеры «Балаганчика» устроили «Вечер бумажных дам», когда «все женщины нарядились в платья из цветной гофрированной бумаги».
Вечеринка эта была организована на квартире актрисы Веры Ивановой, сразу после премьеры «Балаганчика».
Гости «танцевали, кружились, садились на пол, пели, пили красное вино, как-то нежно и бесшумно веселясь в полутемной комнате; в темных углах сидели пары, вежливо и любовно говоря», – так описал тот «бумажный бал» Михаил Кузмин. Дамы в маскарадных костюмах, мужчины – в черных полумасках… И Наталья Николаевна – высокая, черноволосая, в закрытом черном платье с глухим воротником. Движения ее ровны и замедленны. И сама она вся – тонкая, гибкая, с победоносной улыбкой на ярко накрашенных губах.
С тех пор после спектаклей они шли бродить по пустынным улицам или уносились в снежную даль на лихачах. Потом, разгоряченные на морозе, являлись в дом Блоков. Развеселая ватага людей Искусства, хмельная от счастья и свободы, вваливалась в гостиную, роняя на ковры комья хрусткого снега. Бывало, они засиживались в гостях у Блоков до утра.
Вдохновленный Блок создал образ недоступной снежной маски и потом сам же страдал от того, что Наталья Николаевна приняла условия игры, страдал от платонического характера их отношений. Она запретила Блоку сопровождать ее на гастролях. Волохова не хотела в суете повседневности превращаться в обычную женщину. Блок не понял ее и обиделся.
Стихи, посвященные Н. Н. Волоховой, составили цикл «Снежная маска», в предисловии к которому Блок писал: «Посвящаю эти стихи Тебе, высокая женщина в черном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу моего снежного города». Кроме «Снежной маски», образ Н. Волоховой отразился в цикле «Фаина», в пьесе «Песня Судьбы». С ней связана большая часть стихотворений 1907 года.

СНЕЖНОЕ ВИНО
И вновь, сверкнув из чаши винной,
Ты поселила в сердце страх
Своей улыбкою невинной
В тяжелозмейных волосах.

Я опрокинут в темных струях
И вновь вдыхаю, не любя,
Забытый сон о поцелуях,
О снежных вьюгах вкруг тебя.

И ты смеешься дивным смехом,
Змеишься в чаше золотой,
И над твоим собольим мехом
Гуляет ветер голубой.

И как, глядясь в живые струи,
Не увидать себя в венце?
Твои не вспомнить поцелуи
На запрокинутом лице?

Увлечение Александра Блока было подобно снежной метели: почти весь цикл «Снежная Маска» был написан за две недели: 3-го января — 6 стихотворений, 4-го — пять, 8-го — три, 9-го — шесть... Сам ритм стихов был метельным и неровным. Н. Волохова вспоминала: «Читая стихи, я невольно теряла грань реального и трепетно, с восхищением входила в неведомый мне мир поэзии. У меня было такое чувство, точно я получаю в дар из рук поэта необыкновенный, сказочный город, сотканный из тончайших голубых и ярких золотых звезд».
И между тем… Сама Наталья Николаевна в своих воспоминаниях отмечала, что любви, в сущности, и не было. Был «духовный контакт, эмоциональный, взрывной момент встреч». Ни о каких «поцелуях на запрокинутом лице» и «ночей мучительного брака» не могло быть и речи. «Это все одна только литература», говорила Наталья Николаевна.
Веригина вспоминала, что Любовь Дмитриевна, тяжело переживавшая этот роман своего мужа, пришла однажды к своей сопернице и прямо спросила — может ли, хочет ли она принять Блока на всю жизнь, принять Поэта с его высокой миссией, как это сделала она, его Прекрасная Дама?
«Наталья Николаевна говорила мне, что Любовь Дмитриевна была в эту минуту проста и трагична, строга и покорна судьбе. Волохова ответила «нет». Так же просто и откровенно она сказала, что ей мешает его любить любовью настоящей еще живое чувство к другому, но отказаться сейчас от Блока совсем она не может. Слишком упоительно и радостно духовное общение с поэтом».

Было так или нет – кто знает? Но достоверно известно, что с тех пор Волохова и Любовь Дмитриевна подружились.
Завершился зимний сезон. Закончилась эта пленительная игра в любовь. Написан цикл «Снежная Маска», сыграны роли, закрылся «балаганчик».
Осталась дружба двух женщин.

Блок сходил с ума от эффектной брюнетки, посылал ей цветы и стихи, просиживал у нее в гримерке, встречал после спектаклей. Ходят слухи, что он готов был развестись ради Волоховой, но этот роман завершился вместе с циклом стихов "Снежная Маска".

"Я в дольний мир вошла, как в ложу.
Театр взволнованный погас
И я одна лишь мрак тревожу
Живым огнем крылатых глаз.

Они поют из темной ложи:
"Найди. Люби. Возьми. Умчи".
И все, кто властен и ничтожен,
Опустят предо мной мечи".

Между тем Люба, расставшись с Андреем Белым, решает устраивать личную жизнь по своему усмотрению. «Я же верна моей настоящей любви! — сказала она как-то Блоку. — Курс взят определенный, так что дрейф в сторону не имеет значения, правда, милый»? Милый согласился, и Люба начала дрейфовать — сладко и неудержимо. Она снова увлеклась театром и играла у Мейерхольда вместе с «подругой» Волоховой. Гастролируя с театром по России, Люба пространно писала мужу о каждом новом романе, который заводила «скуки ради», вместе с тем уверяя: «Люблю тебя одного в целом мире».

Он находил выход своим плотским желаниям в случайных связях - по его собственным подсчетам, у него было более 300 женщин, многие из которых - дешевые проститутки. Любовь Дмитриевна же уходит в "дрейфы" - пустые, ни к чему не обязывающие романы и случайные связи. Она сходится с Георгием Ивановичем Чулковым - другом и собутыльником Блока. Сама Любовь Дмитриевна характеризует этот роман как "необременительную любовную игру". Блок относился к этому иронически и с женой в объяснения не вступал.

О своей новой жизни Любовь Блок вспоминала в своих мемуарах:
"Мой партнер этой зимы, первая моя фантастическая "измена" в общепринятом смысле слова, наверно, вспоминает с неменьшим удовольствием, чем я, нашу нетягостную любовную игру. О, все было, и слезы, и театральный мой приход к его жене, и сцена. Но из этого ничего не получилось, так как трезвая жена в нашу игру не входила и с удивлением пережидала, когда мы проснемся, когда ее верный, по существу, муж бросит маскарадную маску. Но мы безудержно летели в общем хороводе: "бег саней" , "медвежья полость", "догоревшие хрустали", какой-то излюбленный всеми нами ресторанчик на островах с его немыслимыми, вульгарными "отдельными кабинетами" (это-то и было заманчиво) и легкость, легкость, л е г к о с т ь ... Георгий Иванович кроме того обладал драгоценным чувством юмора, который очень верно удерживал нас от всякого "пересола".
Когда он несколько лет назад "вернул" мне мои "письма" вот это уже был пересол, тут чувство юмора ему изменило! Но я была им рада и с умилением перечитывала
этот легкий, тонкий бред: "О, я знала, что сегодня Вы будете не в силах от меня отделаться, что от Вас будет сегодня весть. А я разве не странно отношусь к
Вам? Разве не нелепо, что когда Вы уходите, обрывается что-то во мне и страшно тоскую. Но ничего мне не надо от Вас. Иногда только необходимо встретить Ваш
взгляд и знать, что не уйти Вам от меня. Сегодня хотела бы видеть Вас, я дома сейчас и весь вечер.
Ваша Л .Б."

Георгий Иванович Чулков — поэт, прозаик, литературный критик, деятель символизма. Он был близко знаком с Александром Блоком и Вячеславом Ивановым, участвовал в литературных дебатах и культурных событиях эпохи. Чулков создал теорию «мистического анархизма», которая оказала влияние на некоторых современников, включая Блока и Андрея Белого.

В повести Георгия Чулкова «Слепые» (1911) воспроизведены реальные события «снежной» зимы 1907 года, которые затронули А. А. Блока, Н. Н. Волохову, Л. Д. Блок и Г. И. Чулкова. В произведении Чулков попытался избежать «лёгкости» и сделать более рельефными отношения между людьми, составлявшими «четырёхугольник».

Георгий Чулков писал о Блоке: "Мои отношения с Блоком всегда были неровны. То мы виделись с ним очень часто (однажды случилось, что мы не расставались с ним трое суток, блуждая и ночуя в окрестностях Петербурга), то нам не хотелось смотреть друг на друга, трудно было вымолвить слово и прислушаться к тому, что говорит собеседник. На то были причины. Иногда наши разногласия достигали какого-то предела и находили даже внешнее себе выражение. Эти отталкивания случались именно около тех тем, которые казались каждому из нас самыми заветными. Таких «взрывов» в наших отношениях было три. Первый – это письмо Блока о Соловьеве; второй – отречение Блока от «мистического анархизма»; третий – спор наш об интеллигенции и народе. Вот это последнее столкновение произошло в 1908 году по поводу доклада Блока «Интеллигенция и народ», прочитанного им сначала в Религиозно-философском обществе, а потом в «Литературном обществе». Содержание этого доклада теперь всем известно, потому что в 1919 году «Алконост» издал его вместе с другими статьями Блока отдельной книжкой. Доклад Блока был весьма примечателен своим пророческим духом. Поэт в самом деле с необычайной остротой предчувствовал стихийный характер надвигавшейся революции. Он был сам сейсмографом, свидетельствующим, что близко землетрясение. Чувство катастрофичности всегда было присуще и мне – и не эти предчувствия вызывали мое возражение Блоку. Мне был неприятен в его докладе тот невыносимый удушающий пессимизм, которым веяло от всего этого мистического косноязычия. Я тогда же устно и печатно возражал Блоку...

Блок не хотел и теории: ему надобен был мятеж. Но чем мятежнее и мучительнее была внутренняя жизнь Блока, тем настойчивее старался он устроить свой дом уютно и благообразно. У Блока было две жизни – бытовая, домашняя, тихая, и другая – безбытная, уличная, хмельная. В доме у Блока был порядок, размеренность и внешнее благополучие, Правда, благополучия подлинного и здесь не было, но он дорожил его видимостью. Под маскою корректности и педантизма таился страшный незнакомец – хаос.. "