Феномен монолога. Часть 2 Апологии чувства

Введение.
Читать самого себя - вот чего хочет читатель.
Жан Кокто

Это отказ, отказ от честолюбия. Но я готов и к тому, что этот отказ - не что иное, как обратная сторона того же честолюбия, и в нем гораздо больше претензий. У меня нет и тени сомнения, что самая отчаянная попытка с моей стороны написать курсовую работу в традиционной форме обречена на неудачу. Участь стать одним из многочисленных комментаторов, еще и еще раз пережевывая избитые истины, крайне пугала меня. На пороге человеческих возможностей и напряжения человеческого гения, напротив, основания разума и чувств видятся непроницаемыми и непознаваемыми. Я нисколько не умоляю величия предшествовавших нам поколений, но не хочу беспокоить своими домыслами их прах. Будем считать, что они достойно прожили свою жизнь, ведь прожили? Прибегнуть к их помощи можно, но взваливать на их плечи бремя ответственности за то, что происходит сегодня, - неумно, не получится. Оправдывать их - не менее бессмысленное занятие. Самое сомнительное в этом деле - приписывать им то, чего они не говорили, и в одолжении они не нуждаются. Не обнаруживая в себе таланта адекватно передать чью-либо мысль, не обнаруживая в себе силы оторвать взгляд и чувство от жизни, в которую милостью божьей или немилостью оного командирован, я пытаюсь найти иной путь.

Я не тешу себя надеждой сказать что-либо новое. Хотелось сказать то, что хотелось сказать, - не более. Нетрудно понять, что редкий читатель действительно когда-либо читал самого себя. Недосказанность оставляет надежду даже не самым последним писателям. Недосказанность в выдающихся произведениях оставляет некоторую надежду и нам. Я обращаюсь к перу и бумаге именно как читатель. Не смею говорить за других, но когда я откладывал в сторону только что прочитанную книгу, с каким бы наслаждением я ни читал ее, насколько бы я ни доверялся мысли, что она написана почти мной или почти обо мне, меня никогда не оставляло желание вступить в диалог с автором. Но как только я начинал писать, мгновение назад казавшиеся живыми образы, облаченные в словесную форму, теряли всякую привлекательность, я безуспешно искал в своих строках хотя бы намек на ту жизнь, которая очаровывала и вдохновляла меня на эти попытки. За тусклыми строками - ни движения, ни света. Но я не комкал, не выбрасывал исписанные листы, напротив, аккуратно складывал в заветную папку, прекрасно понимая, что еще не раз вернусь к этим знакам - не образам, нет, - именно знакам или указателям направления, в котором следует идти к дорогим образам. И лишь несколько сюжетов я смог привести к более или менее удобоваримому состоянию и показать близким друзьям. Они пожимали плечами и снисходительно прощали мне эти литературные шалости. Но они заблуждались, если верили остротам, которыми я приправлял подачу своих опусов. Что греха таить, я и себя пытался уверить в том, что мои писания - не более чем баловство. Я был неискренен, но таковы правила игры, и не нам почему-то приходилось выбирать их. В противном случае, я ставил бы людей, чье внимание мне еще дорого, - согласитесь - в неловкую ситуацию. И мы играли, порой с интересом, порой перебарывая скуку, но мы играли. И мучился ли я оттого, что не писал, или оттого, что писал, - значения не имело.

Но время выбора пришло. Я пускаю все на самотек, и друзья, кажется, понимают, что это означает не что иное, как факт сделанного выбора. И лишь одно непонятно им, что стоит за этим выбором. Я и поясняю: желание читать самого себя или хотя бы понять себя. Понять, что питает мои надежды, когда, казалось бы, надеяться не на что; что придает смысл моей жизни, удерживая от рокового шага, мысли о котором не оставляют меня последние годы, преследуют и нагоняют, где бы и с кем бы я ни был, толкают на безрассудные поступки. Понять, почему спутниками моих мыслей, увлечений, поступков, жизни стали страх и тревога. И я объясняю своим друзьям: за моим выбором стоит тривиальное желание читать самого себя, сыграть, подавив в себе страх, поставив на карту свое будущее, рискнуть - мне кажется, сама судьба предлагает мне этот шанс. Пусть она при этом лукаво улыбается - иначе такое не предлагают, но что-то подсказывает мне, что намерения ее серьезны, понятно, что никаких гарантий при этом ждать не приходится.

2. Часто причиной взаимного непонимания становится наделенный особыми полномочиями внутренний цензор. Этика межличностных отношений накладывает запрет на определенные темы, мы избегаем касаться их даже в разговоре с близкими друзьями, о консервативности общественного мнения я не говорю. Тщетно часто ищешь общий язык с человеком, который пытается ввести тебя в заблуждение относительно того, что действительно занимает его в этом мире. Долг, ответственность, совесть, стыд - все эти понятия настолько затасканы и опошлены, с одной стороны, потому что ими прикрывали мерзость своих поступков, с другой стороны, их дискредитировали вкладываемым в них содержанием несвободы, зависимости от обезличенных гражданских, семейных, профессиональных систем, давно не внушающих доверия. Говорить тем же языком - обречь себя на осмеяние друзьями, которые справедливо увидят в твоих рукописях только банальные общие места. Тогда остается ждать жалости друзей и милости врагов.

3. Итак, первым условием нашей игры, диалога, предполагающего равноправие и понятный разным сторонам язык, является следующее положение: единственный интересующий тебя объект в этом мире - это ты сам. Если ты, мой читатель, отрицаешь это, то диалог не состоится, мы просто не поймем друг друга.

Я попытаюсь объяснить, что в этом утверждении нет пренебрежения к читателю, тем более что и себя я считаю читателем больше, нежели автором. Кортасар признавался, что в своем творчестве старался следовать заповеди уругвайского писателя Орасио Кироги: «Рассказывай так, словно рассказ этот интересен для небольшого круга твоих литературных персонажей, одним из которых можешь быть и ты». Атмосфера доверительности, бескомпромиссной субъективности стирают границу между автором и читателем. «Хочу, чтобы рассказ обрел свою независимую жизнь, а читатель получил или мог получить такое ощущение, будто это нечто родившееся само собой, в самом себе и даже из самого себя». Не утверждаю, что мое понимание этих слов безукоризненно, но кажущееся сходство методов заставляет меня вспомнить это имя. Наша жизнь обретает значение и смысл в межличностных отношениях. Ты снят в различных ракурсах, обстоятельствах, настроениях и т.д. в сознании окружающих тебя людей. Мой замысел в том и заключается, чтобы воссоединить эти снимки, образы, сфокусировав их в том месте, которое называется Я. Я намерен говорить, спорить, соглашаться и не соглашаться с людьми, которых знаю. Когда мне возражают: твоя работа превращается в монолог, - я вижу в этом тщетную попытку встать над собой, над всякой субъективностью, над реальной жизнью, душой которой ты и являешься, ибо любое событие в этой жизни, попавшее в поле твоего зрения, - это Твое событие.

4. Однозначное неприятие всякого академизма, назидательности и пр. достоинств нашей науки и образования, подсказывает мне иную форму изложения своих мыслей, подобную общению в кругу близких друзей. Но воспринять собеседника, его мысли и переживания такими, каковы они на самом деле, - фактически невозможно, мало того, что он сам часто не в состоянии доходчиво выразить их. Еще печальней, если мы начинаем слышать то, что нам хотелось бы услышать от этого человека. Высказывания другого мы переводим на свой язык. Говорит не сам человек, а его образ в нашей голове. Насколько они соответствуют друг другу, настолько и можно говорить о взаимопонимании, настолько, собственно, и реально наше бытие. (...)

5. Называть вещи своими именами - казалось бы, что может быть проще? В слове чаще, чем нам хотелось бы, заключается источник нашего благосостояния и спокойствия, иначе - экономический интерес. Экономический интерес чаще, чем нам хотелось бы, и за словом закрепляет определенное значение. Между элементами в природе и обществе существуют сложные взаимосвязи. Система категорий и понятий призвана отражать это динамическое единство. Структура этой системы обладает некоторой самостоятельностью, часто позволяющей предугадывать те или иные изменения, но и нередко консервирующей наше понимание. Основой наших знаний являются причинно-следственные связи, замкнутые во времени и пространстве, связи подчинения. Структура нашего общества отражена в структуре языка. Ни о какой демократии ни в обществе, ни в языке речи быть не может. Наша обреченность на свободу предполагает выбор, при котором, ориентируясь на свои ценности, мы сравниваем варианты. Банально, но не менее актуально в выборе противостоят духовные и материальные ценности. Язык извращен не менее, чем и то, что происходит в нашем обществе.

6. В течение 70 лет мы внушали самим себе, что строим общество по заветам великих вождей. Очередную авантюру правительства теоретики подкрепляли цитатами из классиков. Советская философия, увлекшись самолюбованием и демагогией, продемонстрировала яркий пример философской метаморфозы, из науки (условно, или поиском человеческого в человеке) выродившись в антинауку (человека давно потеряв), и подобно средневековой схоластике, толковавшей божественные откровения, стала толковать откровений Маркса, Энгельса, Ленина, обратив их в три ипостаси, достойно заменивших Отца и Сына и Святого Духа, создала при этом надлежащие институты, служителей культа и т.д.. И вдруг все рухнуло, и новый вождь говорит, что мы, оказывается, неправильно понимали Ленина, и предлагает новое толкование, не менее бредовое. Рассудок, понятно, бессилен укрепить нас в новой вере, чаще подсказывая, что все вернется на круги своя. Прогресс, коснувшись всех сфер человеческой деятельности, не затронул, похоже, саму душу человека. Образованные холопы не лучше необразованных: в их душах царит тот же мрак.

7. Пусть мысль и чувство, бессильные расстаться, попробуют раствориться друг в друге, перевоплощаясь и играя, так же, как это, собственно, и происходит в жизни.

        Часть 1.
        «Должно быть достоверным по крайней мере одно положение, которое
        придавало бы другим свою достоверность».
                И.Г.Фихте.
        Глава 1.
        «Мое поведение отличается от моего характера. Структура моего характера,
        истинная мотивация моего поведения составляет мое реальное бытие. Мое
        поведение может частично отражать мое бытие, но обычно оно служит своего
        рода маской, которой я обладаю и которую ношу, преследуя какие-то свои
        цели».
              Э.Фромм

  Вглядитесь в себя, припомните, какое из детских переживаний оставило в вашей памяти неизгладимый след, и вы поймете, что путь ваш был предопределен в одном из знамений судьбы. Вы можете не осознавать это, но память всю жизнь будет хранить в своих тайниках эти детские впечатления, тревожные и неуловимые. Как проникнуть в тайный смысл этих впечатлений? Ответ на этот вопрос и составляет существо предпринимаемого мною поиска.

Будучи пяти- или шестилетним ребенком, наш герой был сильно обижен кем-то из взрослых. Причины наверняка по нашим взрослым понятиям, ничтожной, он и сам сегодня не вспомнит. Но обида была столь сильна, что в сердцах он вдребезги разбил свою самую любимую игрушку, надеясь, видимо, доказать тем самым, что обида сильней привязанности к игрушке. Но в тот миг, когда осколки разлетелись по комнате, он ужаснулся от мысли, что содеял нечто необратимое. Боль обиды будет забыта, но игрушки не вернуть. В слезах он бросился собирать разлетевшиеся кусочки, и еще долго потом, глотая крупные глупые слезы, складывал осколки, зная, что чуда не произойдет. Недоумение на лицах взрослых сменяется улыбками. Герой закатывает истерику, которая уже выводит их из себя, и они оставляют его разбираться с собственными обидами.

У одной из воспитательниц некоего детского сада была весьма оригинальная и выдающаяся по своей гнусности манера наказывать провинившихся мальчишек: она заводила их в туалет, естественно по одному, и начинала щипать своими длинными, крепкими как металл ногтями попу. Несколько заядлых шалунов, в том числе и наш герой, видимо, никогда не злоупотребляли правдой и дома. Родители, скорей всего, не верили, что столь хороший воспитатель так лихо унижает их детей. Так вот, однажды наш герой наотрез отказался есть суп. Нет, не в знак протеста, просто суп казался отвратительным. Эта почтенная дама подсела к нему, левой рукой обхватила его корпус и руки, в правую взяла ложку и стала насильно кормить супом. Мальчика вырвало прямо на подол ее платья... Больше вопросов не возникало.

Глава 2.
- Влюбись, - подсказывали мне мои сердобольные и ненавязчивые друзья, искренно сочувствуя моему разуму, который не просто терялся в антиномиях, когда меня покидало очередное увлечение (будь то литература, философия, женщина...), уступая место пресыщению или разочарованию, но начинал просто бесноваться, вытворяя все то, о чем впоследствии стыдно было вспоминать. Вскоре ко всему происходящему во мне присовокупилось чувство отстраненности. Общение с людьми незаметно переходило в общение с образами. Я отбрасывал все то, что мне говорил человек, находящийся рядом, и вкладывал в его уста иные слова, те, что произносил его образ в моей голове. Я уверовал в свой вымысел, постулировав, что он есть реальность. Нетрудно замкнуть эту цепочку: я не нуждался более в людях, пока вымышленные герои ненаписанных мною историй не начинали повторяться или говорить банальности, которые я должен был повторять, и моя истощенная фантазия давала трещину, в которую бесцеремонно врывалась многоголосая многоликая пестрая жизнь города. С растерянностью человека, неожиданно вырванного из кафкианских снов, я находил, что улыбки женщин прекрасны, друзья остроумны и талантливы, руины философских систем величественны... И я вновь обнаруживал в себе способность бестолково и безоглядно влюбляться, или же тоска по жизни воскрешала в памяти лица некогда горячо любимых мною людей, приковывая мое внимание к одному из них. И уже не сдерживая и не стыдясь своих слез, я восстанавливал до мельчайших подробностей черты той единственной, характерный поворот ее головы, улыбку, запах волос, вкус губ. И вспыхнувший образ казался столь бесконечно дорогим, что, забыв обо всем на свете, бросая все дела, я срывался в другой конец города, в другой конец страны, в другую реальность. И что же?! Да, это те же черты, улыбка и голос, но я не тот! Не то чувство! Я мог в течение какого-то времени обманывать себя, что рядом та, о которой я и мечтал. Плохо обманывал. Плохо разведенные краски высыхали и отлетали от полотна, тщетно я пытался восстановить этот образ, реальность была неумолима, она была против нас. А мне в награду доставалось чувство вины пред человеком, который доверился мне. Лишь досада, жалость, недоумение... Образы сменяли друг друга, заскучавшая и не очень умная фантазия находила новый образ и неведомым мне способом заставляла разыгрывать меня новый сценарий, как выяснялось потом, мало чем отличавшийся от предыдущего...

И тогда я встретил милое юное создание.
Здравствуй, солнце! - улыбнулась она этому миру без тени сомнения в том, что он создан для счастья, а люди исполнены любовью друг к другу. Но мы-то  с вами материалисты, мы знаем, открытость в этом мире есть или глупость, или бесстыдство. Но слишком сильно хотелось увидеть в непристойной доверчивости этого создания что-нибудь другое:
Желание покорить этот мир переплетено в ее сознании с пониманием, что счастливые проживут и без нее, в квартире самонадеянного обывателя-интеллектуала ее ждет роль декорации и подходящее место в интерьере. Она - домашнее существо, привыкшее к известному комфорту и в то же время полное презрения к мещанскому образу жизни. Речь и манеры ее несколько вульгарны, она не вписывается в традиционные рамки приличий общества образованных людей: не к месту весела, не к месту грустна, не к месту сдержана, не к месту развязна, - и я, бестолковый, вижу в этом ее беззащитность. Гипертрофированное самолюбие этой красивой девушки в моих глазах преображается в стремление жертвовать собой. Недоверие, замкнутость, дурной характер в целом - как детская доверчивость, наивность и распахнутость миру, столь уязвимые непониманием, ищущие защиты. Я наслаждаюсь созерцанием этого странного цветка, расцветшего в столь скудном крае, холодном и диком, и удивляюсь тому лишь, каким образом столь капризное и нежное создание решилось расцвести здесь. И не столько потому, что эту дерзость иной прохожий не простит - сорвет цветок или втопчет его в грязь, все равно безрезультатны были бы мои попытки спасти его от грубой руки прохожего. Пусть эта девочка утолит свою жажду, увлекается и покоряет, разочаровывается и страдает, творит самые фантастические иллюзии и безжалостно разрушает их, я буду всегда рядом, но нет, ни вмешиваться, ни воспитывать, ни советовать, ни оберегать от опрометчивых поступков и наставлять на путь истинный я не собираюсь - это благородство чуждо мне. Я лишь попытаюсь смотреть на этот мир ее глазами, жить в ней и с той же убежденностью делать опрометчивые шаги. Я хочу познать ее изнутри, прожив и прочувствовав - не просто проследив эволюцию этой взбалмошной натуры. Быть может,  мое желание и безумно, но мы не давали друг другу никаких обещаний, нас не связывали никакие обязательства, меня же жизнь приучила к своим капризам, приучила трезво оценить перспективы зарождающихся увлечений, и я следую ей не потому, что не знаю, чем все закончится, - напротив, потому, что знаю, догадываюсь и использую новые факты для подтверждения своей концепции мира. Увлекусь ею? - это ли не будет удачей? Я хочу лишь одного: добиться чистоты эксперимента, чтобы она чувствовала себя абсолютно свободной, и ни разу в ее сердце не проснулось чувство вины, чтобы она не чувствовала себя чем-то обязанной мне, чтобы не видела в себе причины моих огорчений. Это правила моей игры.

Но довольно об играх, несколько слов о том, что бы это могло значить. Отличительная черта этой особы, портрет которой я попытался воспроизвести, - детский эгоцентризм. Инфантильность, которая слепо верит в то, что мир вращается вокруг твоего Я. Новая яркая игрушка должна быть Моей, а я буду класть ее в кроватку, брать с собою на горшочек, за стол. Спрячь, замени эту игрушку, если не помнишь, что такое детская истерика. В 18 лет она не видит разницы между человеком и игрушкой. И если ты стал объектом этой любви к самой себе, то - горе тебе! Она изнасилует тебя и себя этой страстью, пока не увидит новой, более яркой игрушки. Что же тебя тогда привлекает в этой натуре? Именно эта раздвоенность, неуправляемость, импульсивность и открытость... и обреченность. Через несколько лет предполагаемые мною качества могут потерять всякую привлекательность, и быть может, я увижу перед собой издерганную, постаревшую, неуравновешенную… истеричку, в бесконечных попытках спрятаться от скуки и тоски в разнообразии. Но есть и иной путь.

3. Иной путь... Здесь мне пришлось задуматься. Минуло два месяца. Иной путь, может, действительно есть. Но как его описать? Трудность возникла именно потому, что речь должна была идти о желаемом мною пути, я хотел писать об идеале - работа, заведомо обреченная на неудачу. Я никогда не любил и не полюбил бы ее. Знал одно: что присущие девушке качества, могли привести в движение лучшие свойства ее души, перейдя во внутреннюю, осмысленную работу ее сердца, результатом которой я видел нечто еще более абстрактное - человеколюбие. Больше я ничего не могу сказать. Я свой ход сделал. Ответный указывал, что переоценил партнера. Она вообще отказывалась делать какой бы то ни было выбор, понятно, что это был ее выбор. Все варианты были просчитаны, партию я доигрывал без особого интереса, возможно, и она. Возможно, что так:
- А если запретить тебе играть и придумывать новые игры? Что останется? И вообще, можно прожить, не играя? Ты не устаешь играть?
- Друг мой, я не играю, я не умею играть, я живу, живу, как могу, как умею. Я устаю, часто устаю жить. Потому столь внимателен к твоим увлечениям, потому и ставил условием нашей игры любовь к кому угодно, только не ко мне. Твоя способность влюбляться феноменальна. С уважением и интересом отношусь к этому и не иначе, потому что лишен этой способности. Любовь и конкретная женщина для меня несовместимые понятия, хотя никогда не ложился в постель не любя. Но что такое ночь по сравнению с жизнью, с тем потрясающим многообразием ее проявлений?.. (Этот вздор можно молоть бесконечно. Она не умела любить. А я задумался о том, не перед зеркалом ли я стою?)
- А ты знаешь, я иногда устаю играть. Но тогда мне хочется снять парик, смыть грим и отклеить улыбку. Посмотреть в свои глаза и убедиться, что они пусты. Обернуться и... начинается новая игра, а потому это неинтересно.
- Пусты глаза у слепого. Или ты всегда видишь перед собой черную дыру зала, не находя своего отражения? А я подхожу к зеркалу и начинаю корчить рожицы - получается забавно. Так вот когда надоест играть, скорчи не по сценарию рожицу партнеру, смейся, когда нужно расплакаться, плачь над комедией, наконец, сходи на панель и отдайся первому встречному - и сразу окажешься за пределами театра. Быть может, мир преобразится. Но бывает, ума не прибавляется. Желание, чтобы мир пал к твоим ногам естественно, но не дыши на него с такой чувственностью.

Да, пожалуй, я бы так и сказал, только на одно предложение этого абзаца у меня нашелся бы десяток комплиментов, которые для краткости опускаю. Мы дружно смеемся, Ведь речь идет бог знает о ком, но только не о нас с ней.

Похоже, она нашла преданного человека. А он, обладая умом и сердцем, опрометчиво взялся за ее воспитание. Его можно понять. Она же наконец нашла преданного человека, в котором может быть уверена, который все простит, все понимая.
- Быть может, возьмешь меня в любовники?
- Ну что ты, я к тебе хорошо отношусь.
  Ответь она иначе, я бы, пожалуй, растерялся. Любовник ей нужен, внутренне она уже приняла решение, но при этом ей нужна если не страсть, то сильное увлечение. И слава богу.

4. Натурщица и актриса. Велика ли разница? Я говорю о свойстве человека. Собственно, не каждому дана способность обнажать свое тело перед человеком, с которым ты не связан достаточно тесными узами. Я не говорю о внутреннем содержании натурщицы. Но художник, имея в себе идеальный образец, уловив пластику своего настроения, доступными ему средствами создает совершенно самостоятельный образ, вкладывая в определенную форму свое содержание, насыщая образ своим духовным содержанием... Впрочем, не о том. О героине. Заподозрив в человеке поэтический дар, она готова тут же обнажить перед ним свою душу, хотя любви здесь может не быть. Но, не видя своего поэтического отражения, она не на шутку затоскует, если даже и подозревает, что образ далек от прообраза.

Глава 3.
В интимном разговоре с близким человеком мы часто забываем о присутствии некоего третьего лица, назовем его общественным надзирателем или цензором. Он в нас, он не покидает нас даже в часы самых задушевных бесед, хотя нам кажется, что мы одни. Похоже, что в эти минуты мы просто находим некую удобную форму. Он не вмешивается в разговор, но запоминает каждую фразу, и как только мы расстанемся с другом, этот некто подвергнет тщательному анализу каждую мысль собеседника. Этот некто (иначе - представитель принятых средой моральных и эстетических стереотипов, часто чуждых нашей исконной природе, но в силу официальной принадлежности данной среде мы подчиняемся ее законам) тотчас встает между нами, как только ты лишаешься возможности следить за реакцией собеседника на высказываемые тобой мысли по выражению его глаз, по интонации речи, выражающей его отношение. Когда же ты начинаешь излагать эти мысли на бумаге, то этот вездесущий цензор встает уже в полный рост, завладевает твоим другом, и последний пытается оценить твои рукописи с позиций некоего идеального общественного читателя, образ которого представлен в нашей критике. Из близкого, понятного, хорошо знакомого человека ты превращаешься в некоего отвлеченного, самодостаточного, вынесенного во вне тебя автора, к оценке произведений которого этот отвлеченный идеальный читатель подходит с теми же отвлеченными идеальными мерками.

Есть иной путь к сердцу читающего строки, ложащиеся на белое полотно бумаги по моему произволу, - превратить излагаемый материал в письмо, адресованное определенному человеку, с меткой принадлежности исключительно ему. Но этот вариант не может удовлетворить меня, здесь я должен предоставить своему адресату гарантии неприкосновенности к этой интимной сфере. Откровение обесценивается, если мой друг узнает, что этими мыслями я поделился не только с ним. Вот этот характер собственности на твои откровения и раздражает меня, хотя основания такого положения вещей понятны: откровениями можно спекулировать, шантажировать, локальный рынок или среда дает такую возможность. Если ты не дорожишь своими откровениями, то какого твое отношение к откровениям товарища? Но друг мой, я не прошу от тебя ни любви, ни откровенности. Как же избежать обвинений в душевном стриптизе, пошлости и бесстыдстве. Это я и попытаюсь выяснить, проанализировав свою работу. А пока пускай этот пресловутый цензор отягощает атмосферу диалога своим присутствием, сальными шуточками, торжествующе и презрительно взирая на жалких людей, копошащихся в мусоре своих страхов, подозрений, сомнений... Вся моя работа питаема надеждой, удача или крах которой лишь подтвердит мои догадки о необходимости устранения цензора...
        * * * *
Когда впервые я понял, что бездарен на выбранном мною поприще, признаюсь, после некоторого замешательства, даже обрадовался, поскольку каждый шаг к вершинам науки мне давался с большим трудом. Но все оказалось гораздо проще: я топтался на месте, поэтому предсказуема та легкость, с которой я плюнул на все и бросился ловить бабочек, вдыхать аромат трав, слушать шум леса, говорить все, что вздумается, не отдавая себе отчет ни в словах, ни в поступках... Ерунда! Не прошло и двух недель, как я почувствовал, что кто-то пристально наблюдает за каждым моим шагом, что-то взвешивает и более того рассчитывает, что мною потеряно, а что приобретено. И этот кто-то - Я! Подобное откровение спокойно пережить было трудно. Это был крах. И после первой же стопки водки  я признался другу: мой идеал - вообще ничего не делать.
Впрочем, оставим это, и послушаем, что на это ответил друг:
- Напиши об этом. Уверяю, занятно.

         Глава 4.
         «Звуки умертвив,
         Музыку я разъял, как труп. Поверил
         Я алгеброй гармонию».     
         «Моцарт и Сальери» А.С.Пушкин

Пластика линии, формы, движения. Пластика женского тела. Подобно тому, как сливаются наши тела в этом древнем безумном танце, и каждая клеточка твоего ненасытного тела отвечает каждому моему движению, предчувствуя, предугадывая его. Нам не нужны слова.
Пластика души. Любовь лишь как культура бытия, но не обладания.
Пластика языка. Каждое неверное неискреннее движение болью отзывается в моем сердце, и я проклинаю свое бессилие. Немая душа. Мысль и чувство, скованные в нищете моего языка, бьющиеся в угловатых жестких окостеневших формах безликого языка. И жизнь, болью рожденная и болью лелеемая.
Плавное движение кисти, живая линия, руки и глаза, созданные для любви.
Бессилие чувства, обреченного искать опоры в знании, приносящего его себя ему в жертву, тревожащий зов судьбы, вина - вечно с тобою.
Как ностальгический обман. Тоска по тому, чего не было, но могло быть. Тоска по тому, что могло бы быть, но не будет.
И тысячи судеб в твоей одиноко мятущейся душе.
Тревога, посетившая тебя на распутье дорог, и ты выбираешь вновь и вновь свою судьбу, единственную. Но умоляю тебя, не глуши в себе эту музыку! Не надо быть гением, чтобы понять, что жизнь бессмысленна. Но не надо быть идиотом и бравировать пониманием этого.
Настроение, исходящее из вечности и в него упирающееся, оно неуловимо, неумолимо, необъяснимо, сверхчувственно, иррационально, это ничто, никогда, нигде. Это все, везде, вечно... Слепота. Музыка молчания, чувство вины, с которым рождаются люди. И лишь его следы и множество сломанных судеб. Твой взгляд упирается в следы, тревогой и предчувствием объятая душа, крик, захлебнувшийся в сладостном отчаянье предрешённости: не догнать, не постичь, не найти Слова... ну и к черту! И ты рвешься выпасть из времени, несущего тебя в никуда, из пространства, в которое втиснут, в котором скован твой мятежный... или страдающий дух. Пространство и время - координаты повседневности, страна забвения.
Но умоляю тебя, не глуши в себе этой музыки! Трепет и зов чей-то души, неясные черты которой можно лишь предугадывать и никогда не увидеть. Прислушайся к музыке, звучащей в тебе. И ты пытаешься уловить неуловимое, подозревая в нем истинную гармонию. Но рассудок бессилен, но чувство бессильно, твой взгляд упирается в следы.
Но умоляю тебя, не глуши в себе эту музыку!.. Пусть тебе даже ничего не остается, кроме твоего одиночества и веры в любовь, следы которой - это любовь к женщине, всю жизнь сопровождавшей тебя, предчувствие любви к женщине, тобой сотворенной, вырванной силой твоей любви из объятий в никуда устремленного времени, в никуда распростертого пространства, невыразимой. Ты по крупицам собираешь это сокровище, рассыпанное господом во вселенной, розданное каждой из тех, кого ты любил и будешь любить... чтобы увидеть в глазах этого божества - самого себя, увидеть человека, любящего и всесильного.
       * * *
Я устал жить среди зеркал. Я начинаю тихо ненавидеть себя. Или плоскость зеркал. И для меня не имеет значения, искажают они или нет. А попытка войти в этот мир всегда кончалась одинаково безуспешно: ты упирался лбом в гладкую холодную поверхность стекла и понимал, что находишься по эту сторону зеркала.
Открой мне свой мир, распахни свою душу и заставь забыть о себе.
Напрасно я искал забвения в играх. Игра в нашем возрасте невинной быть не может. Потому что она - жизнь.
Жизнь... И ни одно движение не исчезает бесследно. И каждый ход в игре ты рассчитываешь, пряча в иронии свою неуверенность, готовя себя к любой неожиданности, лелея наивную надежду на что-то, но на что - этого не знает никто. Меняются условия игры, меняются партнеры, но ее смысл остается прежним: защитить себя от мысли, что все бессмысленно. Ведь не выигрыша ты ждешь. И ты вселяешься в душу играющего с тобой, и вы начинаете думать друг за друга, доставляя тем самым друг другу сомнительное удовольствие беспокоиться за это второе Я, перекочевавшее в голову партнера. И рано или поздно проигравший найдет основания обвинить победителя и оправдать себя, а победитель умилостивит проигравшего своим сочувствием и забудет о нем... О том ли я? И я решил придумать антиигру...

        Часть 2.
Ты мне предлагаешь любить того,
чье отражение я вижу в твоих глазах?
Любить, когда я его ненавижу?
Воспоминания о тебе и о днях кромешного
одиночества и бессилия нераздельно преследуют меня.
Рядом с тобой человек, которого я стыжусь.
Мог ли я простить тебе это?
Ты не в состоянии помочь мне возлюбить самого себя.
Есть твои мысли обо мне, но этого недостаточно
для доказательства того, что есть я.

        Глава 1.
Прежде чем читатель приступит к чтению следующей главы, хочу познакомить его с обстоятельствами зарождения этого замысла. Я  придерживаюсь того мнения, что первое чувство, первая любовь - самое яркое, самое удивительное, доверительное явление в жизни любого человека. И тем не менее, как часто оно превращается в пер¬вое и самое сильное в жизни разочарование. Возвышенная романтическая история первой  любви оборачивается трагикомическим фарсом, где все одинаково хороши в поисках оправданий себе и обвинений в адрес партнера, в подсчетах выигранных и проигранных очков. Можно ли обвинить кого-либо конкретно? Нет, конечно, Но и оправдывать кого-либо занятие столь  же бессмысленное. Невинность или невежество? Возвышенность или низость - грани между  ними стираются, если не придерживаться узколобой мещанской морали нашего общества. Так или  иначе, результаты печальны: потеря доверия, прагматичность, граничащая с продажностью, потеря способности к самопожертвованию, способности самозабвенно любить. Смог ли я найти тот порог, за которым кончается самоотречение и  расцветает пышным садом собственническое отношение к объекту любви? Не совсем это волновало меня. Приходит время, когда слова "люблю", "я твоя" начинают внушать тебе безотчетный страх. За ними видится иное: ты мой, мой и больше ничей, за дар моей любви ты должен любить только меня, отныне я для тебя твоя  жизнь.  Царский жест, жертва, за которой разверзлась бездна жажды безраздельной власти. Но что такое душа? И какое отношение к этому удивительному явлению имеет собственническое "мое"? Разве что в постели, когда третий действительно лишний. Меня же волновала оборотная сторона явления. Что такое душевное бессилие? И почему идеалом человеческих отношений становятся те отношения, которые ни к чему не обязывают?

Согласитесь, нередко приходится слышать, что в каждом человеке есть нечто, что он должен оставлять при себе или в себе. О чем это? Очевидно, не о добром и светлом. В противном случае, какой смысл таить в себе сии сокровища? Животное, притаившееся во мраке глубин наших душ, пресловутое второе Я, изводящее нас своими попытками вырваться из-под власти сознания, ОНО - в данном случае не важно, как мы назовем это чудовище. Но смысл душевной работы сводится к тому, чтобы удержать в узде этого монстра. К чему же сводится данная работа? К откровенному насилию, подавлению качеств, признанных нами отрицательными. Развязка иной быть не может - готовый клиент для обработки средствами массовой информации. Но быть может, не спешить заглушать в себе голос страха, ревности, зависти и т.д., будто природа подобных свойств однозначно отрицательна, и причины, вызвавшие их к жизни, определенны и неизменны, но разобраться в них. Предполагаемая работа индивидуальна, интимна, и меня интересует лишь возможность сделать некоторые обобщения.

Итак, я увлекся играми (оставим это слово). Не ново, но и не старо, жизнь приобрела несколько иной интерес - уже неплохо. Я и себя стал рассматривать как объект психологических опытов. Брались обыденные ситуации, достаточно заурядные отношения. Отказываясь от некоторых стереотипов, я вводил иные условия, ограничения, правила, ставил иные цели. Ситуация приобретала совершенно иную эмоциональную окраску. Конкретные люди скоро выходили из игры, мы расставались, но образы оставались столь же живыми, вымысел становился реальностью. Но в конце концов могло прийти и пресыщение, если бы не одно занятное откровение.

В ходе одной из очередных игр, которой я не шутку увлекся, полагая, что нашел друга и единомышленника, я вдруг почувствовал, что меня надули, купили не за грош, тогда как комбинация, над которой я усиленно думал, казалась мне безукоризненной - я видел на несколько ходов вперед. Видит бог, я не держал дурных помыслов и был честен, ничего не требуя от человека. Это было истинным потрясением. Я нашел выход. Я вывернул себя наизнанку, добродушно и весело при этом улыбаясь. Откровения произвели на партнера не менее потрясающий эффект, хотя в них не было ни намека на то, что мое отношение к нему изменилось. Чем откровенней и доброжелательней был я, тем недоуменней становилось выражение его лица. Я наслаждался плодами этой откровенной мести, видя, что неуязвим, что торг не состоялся, и мы оказались в разных измерениях. Быть может, он не ведал, что творит, но это не могло служить оправданием. Я до сих пор не могу забыть сиятельных минут, когда чувствовал себя бабочкой, нанизанной на иголку. Шла откровенная торговля, я чуть не оказался в руках хищника, прибавить к этому, что хищником была женщина. И здесь мне впервые пришла мысль о некоем невидимом рынке откровений. Шла торговля душевными переживаниями. Они - ярки, мимолетны, мы забываем их, отказываемся от них, признавая очень скоро заблуждениями, но они имеют свою цену, и, наверное, спрос, они подвижны, изменчивы. Это достаточно скоропортящийся продукт, но на него можно купить жизнь. Когда человек, упоенный сознанием, что в его руках трепещет блистающий мир переживаний, связанных с ним, вдруг обнаруживает, что в его ладони крепко зажат всего-навсего жалкий окурок, а душа выпотрошена (как же! Ведь я беспредельно доверял, он становится автором и исполнителем главной роли благородного героя самой банальной драмы. Искренность оборачивается откровенной ложью. Но ты расслабленная лаской спешишь расплатиться откровениями о своих любовях и ошибках, резюмируя, что наконец-то поумнела, научилась брать. Что это? Ласка мести или непосредственность. И что ты требуешь взамен? Сказать, что ты несомненно лучше моих прежних увлечений? Вздор. Ничего взамен не надо? Но тогда, как расценивать твое желание знать, чем занята моя голова? И что мне теперь прикажешь делать с твоими откровениями, с этим бесценным сокровищем, которому грош – цена?
Итак, возникло два вопроса:
Что такое искренность?
И что такое искренность?
И я пытаюсь разобраться в особенность новой игры. И хочу начать с искренности в качестве самозащиты…
- Не верю ни одному слову. Ты что-то оставляешь?
- Да ничего. Слишком отчетливо дыхание смерти. Смерти, внушающий то ужас и страстное желание жить, во что бы то ни стало, то успокоение, приходящее с мыслью, что все рано или поздно кончится. Жизнь и смерть, образующие хрупкую ткань твоей души, крайности, ни одна из которых собственной ценности не имеет, лишь в затейливом переплетении в нашем сознании. И смерть – как воплощение фантастического постоянства, она всегда рядом, с тобой, в тебе. И жизнь – изменчивая, капризная, страстная и холодная, стремительная и вялая, неуправляемая и непредсказуемая, твоя и уже не твоя.
- Да ничего. Что стоят те чувства и переживания, которыми ты был полон вчера? Да ничего. Вы спросите: но душевная боль, память, любовь? Они умирают вместе с тем, кем ты был вчера. Во мне сегодняшнем они приобретают иные свойства, память избирательна и подвластна нашему настроению, отнюдь не сознанию. Меня занимает движение этой жизни, ее пластика, пластика души, пластика любви, собственно, настроение. Это нечто большее, чем всплеск всепоглощающего чувства, чем озарение мысли. Может, это озарение без мысли…

       Глава 2.
       Можно выбросить все из головы,
       С той же легкостью, с какой писалось.
«Здравствуй, нерешившаяся назваться. То обстоятельство, что я не помню ни твоего имени, ни твоего лица, надеюсь, не помешает мне достаточно членораздельно выразить мысли и чувства, вызванные твоим письмом…»
Закуривая сигарету, я начинаю счет изорванным листам.
«И я очнулся в сказке – и растерялся».
Иная версия была прозаичней:
«Мне кажется, я у кого-то выкрал эти грустные и утомленные глаза, мягкий и добрый голос… и письмо, которое получил сегодня. Мне плохо знаком тот, кому оно адресовано, и я совсем не знаю того, кто его писал».
В памяти воскресает известная страница из «Евгения Онегина», что не может не раздражать.
«Я постараюсь ничего не объяснять, ни в чем не убеждать и не разубеждать тебя, все равно ты найдешь в письме то, что захочешь найти. Если ты решила придумать своего героя таким, а не иным – бог с тобой, я же буду писать только о себе и за себя».
Что значит быть честным в такой ситуации? Не могу отправить подобное, чувствую, что читать это тяжело и больно. С другой стороны, не оставляет мысль, что, как бы она ни была готова к любому ответу, в каждой строчке будет искать надежду. Надежду. Глупое слово. И все же я завидую человеку, которому она пишет. Счастьем так писать и чувствовать обладают немногие. Я не хочу терять ее. Это я знаю. Но я не хочу становиться и причиной ее боли…
«Ты совсем не знаешь меня, а я не вижу в зеркале отражения того, кому ты пишешь. Очень редки в моей жизни всплески добрых и светлых чувств, чувств, которым я в состоянии поверить сам. Я всецело принадлежу своему поколению, по крайней мере, достаточно значительной его части, той, что отравлена ложью и водкой и далека от восторгов, связанных с грандиозными планами перестройки, которую осуществляют те, кто вчера без стеснения проституировал. Но трагедия заключается не в том, что это поколение потеряло веру в идеалы общества, оно разуверилось в людях, оно разуверилось в себе – а это плод многолетнего кропотливого труда преданных народу и партии товарищей. Я не отказываюсь ни от одного своего поступка, ни от одного своего слова – это я, это моя жизнь. И боль тоже моя. И не ищи мне оправданий, я в них не нуждаюсь. Кто в этом мире может судить нас? Я таких не знаю…»
Перечитываю и понимаю, что пишу вздор. Зачем это ей? Собственно, не сочувствие же ты ищешь. Свои романтические сопли не стоит вытирать о первую юбку. Круг начинает замыкаться, грозя превратится в порочный. Кипу изорванной бумаги не объяснишь ее плохим качеством. И я посылаю все к черту.
«Не спеши, прошу тебя. Не сходи с ума. Да нет, вру. Я завидую твоему чувству. Я просто пуст, выпотрошен. Я не знаю, что такое любовь. И все равно, не спеши. Я ничего не могу сказать. И не нужно. Ты должна во всем разобраться сама. Я не знаю, что такое жизнь и есть ли в ней смысл. Но догадываюсь, что смысла нет, когда нет любви и надежды. Оттого мучаюсь, оттого не вправе что-либо советовать тебе. Но бога ради, избавь меня от участи жить по воле твоей фантазии…
Я надумал сказать прости. И не скажу, понятно почему.
И все же не спеши. Я не знаю, что такое любовь, или забыл. И оттого бесконечно беден. Я верю тебе. Я не верю себе, я боюсь себя, я устал приносить людям разочарование и боль, я устал от бремени вечной вины, я просто устаю жить… Что сказать? Мой ум бессилен, а чувство… где оно? Быть может, таким, каков я сейчас, сделала меня моя первая любовь? А может, все, что пишу, - ложь? Что сталось с моей любовью? Где то очарование, безрассудство, счастье и боль? Я не знаю. И никто не знает.
Немного боюсь тебя… и за тебя. Чувствую, что принадлежу сейчас не только себе. И это страшно. Страшно, когда превыше всего ценишь (пусть это только прекрасный миф, но я верю в него) свою свободу, и не склонен кому бы то ни было отдавать отчет в своих поступках…»
Через день, перечитывая эти строки, я искренно удивляюсь обнаруживаемой в себе временами способности растрогаться по поводу неизвестно чего. С достаточно ясной головой я берусь за новый вариант:
«Я хотел написать свою жизнь. Неоправданные претензии. Мой ум слишком слаб для подобной работы. И это заключение, кстати, не менее вздорно, чем то, что было изложено во всех предыдущих письмах, отправить которые решительности мне так и не хватило. Верь только своему сердцу. Разувериться в нем успеешь, но тогда яркий мир превратится в притон умалишенных. Ты забудешь запахи цветов и во всем будешь слышать животный запах особи противоположного пола, запах врага. И этот кошмар отныне вечно будет преследовать тебя.
Я пишу, не думая, какую реакцию вызовет мое письмо. Устал думать. Шучу, не умею. Что касается мифов о моей жизни…»
Опять вздор. Вмешивается Вишну, поучавший некогда Брахму: «Хоть ты знаешь веду, ты совершил преступление, которое не совершит даже убийца. Женщина есть пальцы природы и драгоценные камни мира. Мир Брахмы – мир радостей. Зачем ты укротил свои страсти? Если женщина неожиданно воспылает любовью к мужчине и придет к нему, мечтая о соединении с ним, мужчина, пусть он и не испытывает страсти к ней, не должен отвергать ее. Если же он отвергнет ее, то в этом мире навлечет на себя различные несчастья, а в том мире попадет в ад. Мужчину не осквернит связь с женщиной, добровольно ищущей его общества, даже если она куртизанка или замужем.»
Я сажусь писать последний вариант, который постигнет участь всех предыдущих:
«И все же прости. Я не принадлежу тебе. Сказка же, которую ты придумала может остаться с тобой навсегда. Но тогда и письма пиши, и люби, и страдай по тому, кто живет в твоей сказке. Я так не похож на него. И не могу и не хочу читать чужие письма, и выслушивать слова любви, предназначенные другому. Я слишком люблю себя, чтобы брать то, что мне не принадлежит, и обещать то, чего не имею. И прости меня, хотя я не сделал тебе ничего плохого – это-то и плохо…»
        Часть 3.
        Ты искренно любишь –
        И это еще один повод к войне
        Глава 1.
Жизнь не забывает своих любимчиков. Я вновь убеждаюсь в этом, чувствуя, как меня захлестывает волна давно забытого животного страха. Я пытаюсь подавить в себе это чувство, отвечая дерзостью, но не преступая еле ощутимой границы.
Фантазии вполне достаточно вида этих тупых равнодушных лиц: я рассчитываю, как и кого ударю, от кого ждать удар самому, а потом… потом меня топчет четыре пары ног, вряд ли я сразу потеряю сознание…
Если это не патология, то им необходимо основание, чтобы развязать драку. Как ни странно – понравишься или нет. Показать, что ты уважаешь их силу и понимаешь превосходство, но в тебе нет страха. И балансируешь между двумя безднами: взгляд теряется в пропасти страха и беспомощности и в то же время в душе нарастает чувство ненависти. Не сохранишь равновесия, и этот день, если не окажется последним, останется навсегда черным. Шок после падения подспудно начинает диктовать тебе волю страха. Так начинают бояться удара, уходят из спорта, отказываются от замыслов, идеалов, себя. Этот шок страшен особенно в детстве и юности, когда только формируется психика человека.
Уютная светлая комната. Я сажусь за машинку и печатаю: Анатомия страха. Я пытаюсь найти ту грань, которая позволит определить, где страх спасает тебя, апеллируя к разуму, и где страх подавляет всякие проблески здравого смысла, давая тебе лишний раз убедиться в том, что ты далеко не ангел, если не подлец.. Что тут искать! Дырку от бублика. Мой автор покупает водки и идет искать одного из них, старшего.
Любопытство с примесью недоверия. Оно и понятно. Мы изрядно выпили. И мне показалось, что он поверил мне. Я обнаружил в нем своеобразные ум и честность, хотя осталось впечатление, что он не удержит себя от нового преступления. Поразило же другое. Казалось, все, что он рассказал о себе, я уже знал и пережил. Я уже прожил эту жизнь, несмотря на то, что он был старше меня почти на десять лет. Возможно, в этом истоки моего страха. Бесшабашная молодость, драки и пьянки, любови, преступление, годы тюрьмы, семья, работа с тоской, с пожизненной ностальгией по жизни иной, дерзкой и яркой…
Глава 2.
Это могло выглядеть забавно. Минуло два года, смог ли я до конца осознать, что же произошло? Поспешным был бы утвердительный ответ. Но считаю себя обязанным поделиться некоторыми впечатлениями сегодня.
Армия, то, чем она жила, что в ней процветало, на чем она покоилась, - не более, чем яркая иллюстрация того, что представляло из себя наше общество. Перед нами те же взаимоотношения, только в более концентрированном, обнаженном, ярком виде.
Армейская иерархия – идеальная копия иерархии в нашем обществе. Это образчик военного коммунизма: четкое разграничение функций, беспрекословное подчинение приказу, должности – согласно возрасту и компетенции. Человек как функция. Плох думающий солдат.

        Глава 3.
Два года службы я делю на три периода:
= скотство унижения, беспомощности и одиночества,
= скотство твоей же собственной жестокости,
= скотство лени и тупого безразличия ко всему происходящему.
1. Унижения, вернее будет сказать, чувство униженности, не поддающееся описанию, черная грязная работа от зари до темна, когда часто не хватает времени написать письмо, бессонные ночи, тупая беспробудная усталость, пьяные дембеля, избиения молодых солдат, потакание дедовским порядкам со стороны офицеров, вернее – беспомощность офицерского состава, неспособность справиться с организацией службы, хорошо бы службы, - ничегонеделания, травля молодежи в виде развлечения, часто драки внутри призыва, национальная неприязнь, часто вражда. Ненависть и злоба. Страх. Одиночества и заброшенность. Отмашка, даже блеск ненавидящих глаз – наказание. Отказала выдержка, ты ударил старика – и тебя пинает десяток старослужащих.
2. Но год миновал. Кто сломался, унизился, теперь до конца службы будет вылизывать туалеты. А другие. Где наши внутренние обещания не трогать молодых?! Все вздор. И ты смакуешь каждый точно выверенный удар.
3. Но приходит время, когда ты понимаешь, что лучше все же вернуться домой, избежав дисбата. В душе воскресает чувство, похожее на совесть. Сознание бессмысленности всего происходящего и оставшийся срок меняет тебя. Ты думаешь только о доме, уже ничего не делая. Водка – хорошо, ее нет? – брага, нет браги, сойдет и одеколон, весьма занятны разговоры о вкусовых качествах различных одеколонов и пр.. Становится стыдно перед теми, кто служит в Афганистане. Многие подали заявление. Никого, впрочем, не взяли. Хотя патриотизм можно было объяснить желанием уйти от бессмысленности нашего времяпрепровождения.
Прошло время, и только сейчас я понял, насколько глубоки впечатления этого периода в моей жизни. Скотская жестокость, удовольствие, получаемое от вида корчащейся массы под твоими ударами, сладость власти. Это говорит человек, который никогда крутым не был, ни озлобленным, ни жестоким. Ударить человека, ему казалось, это невозможным. Это не было местью, это была твоя функция, твоя обязанность, иначе армия бы просто развалилась. Да, ты был слеп. Но ты не мог иначе. Военная машина ломает непокорных – это и можно внушать детям, это им и внушают. Согласно сроку и образованию ты занимаешь освободившиеся ячейки в иерархии нравов.
И не в этом дело. Ведь и подлецов среди нас не было…

        Глава 4.
Эти сто двадцать ступенек упирались в преисподнюю.
Она во мраке наших душ.
Он открыл дверь и долго нащупывал выключатель. Запах мочи, обшарпанные грязные стены. Служба в Органах. 60-е. Тяжелое ранение. Годы в госпиталях. С 23 лет – новый отчет жизни, никому не нужной. А глаза – чтобы видеть в глазах другого не сострадания, а отвращение.
Сегодня прогулка затянулась. Он без стеснения стонал, приволакивая свою левую ногу. Я придерживал его за локоть парализованной руки, пытаясь скрыть свое отвращение. Через минуту он появился на кухне – в черепе зияло углубление с мой кулак. Он взял мою руку и провел ею по этому месту. Я не отдернул руки.
Совестливый сын, при том, что мог остаться, ушел служить. Жена после нескольких лет мучений и борьбы с капризами нашего героя оставляет его.
- Что ж ты не залез в петлю, - хотелось спросить мне. Я ненавидел его. Или этот мир, в котором изобилует физическое и нравственное убожество.
Он не спился, он не захлебнулся в блевотине собственного отчаянья, чтобы внушать страх и отвращение таким чистоплюям, как я. Мои глаза устали от избирательности моего зрения.
Я не нашел в себе силы заглянуть к нему еще раз. Пусть один пьет свою водку. Неприятно? Меня тошнит. И что я могу сказать ему? Что нужно жить? Зачем?
Эти молодцы вешались, глотали иголки, резали себе вены, убегали, лишь бы не видеть разложения своего представления о мире, забыть о своем ничтожестве, страх, унижение. Мы презирали их, ловчее цепляясь за свою жизнь. В скотских условиях мы становились скотами, мы мужали. В наших душах росло и крепло ожесточение. И вот под твоими ногами корчится тот, кем ты был вчера. Завтра он будет также воспитывать новое поколение солдат. Каждый из нас молодец. Трудно отмыться от этого. Нам повезло. Мы ходили на судебные фарсы, где на скамье подсудимым сидели подобные нам. Где на скамье подсудимых сидели те, кто год назад проклинал эту абсурдную жизнь, с помощью друзей подымаясь на второй ярус с отбитыми почками. В забытьи ты клялся, что убьешь, убьешь обидчика, ярко представляя, как нож в твоей руке распарывает брюхо этой скотины, как ужас и боль искажают ненавистное тебе лицо… Но и здесь мерещится решетка. Разъедающий мякоть твоих мозгов страх.
Быть может, сама природа армии бесчеловечна? Ведь ты должен научиться убивать…
А завтра невзначай тебе проломит кастетом голову пацан, которому ты не успел что-то объяснить. Им мог быть и твой сын. Но нам-то ведь повезло. И я знать не хочу, о чем будет плакать мать этого сопляка, ею могла быть женщина, которую ты мог некогда оставил.
Я знал, что никогда не вернусь. Я знал, что меня в тот же миг настигнет безумие, проснется столь долго дремавший во мне зверь, и отныне власть его надо мной будет безгранична. Я знал, что я потенциальный убийца.
У тебя хватило терпения дочитать до этого места – не чувствуешь ли ты себя обманутым? Боже упаси! Я не мог избавиться от преследования призраков философии абсурда и… отказа… Больших усилий стоило мне подавить желание уничтожить свои рукописи, напиться и забыть обо всем. Я стыдился тех вдохновенных минут, когда текст, казалось, помимо моей воли, ложился на бумагу, сердце до боли увлекалось мыслью, что это работа нужна. Впрочем, я знал, что, лишив мысли и образы жизни на бумаге, я не смогу заглушить их голоса в себе. Но также знал, что на бумаге они оставляют лишь свои следы: жизнь, прикоснувшись к этим листам, тут же оставляла их. Пора и мне вслед за ними.
    
                А.Чилли
                Феномен монолога.
                Часть 2 «Апологии чувства»
                (июнь, июль, сентябрь 1987)