Чёрное

Я тогда пила чёрное португальское вино и думала, что последняя мандала, раскрашенная по обыкновению за день, вышла из букета альстромерии. А пёстрый розово-фуксиевый пучок прорвался в тёмный дом, кажется, в пятницу. Но откуда пошли эти узорчатые, геометрически выверенные, пахнущие жжёной фанерой раскраски? Убийцы времени и денег. Ну, допустим, у Элизы была цель — одиннадцать рубашек из крапивы, чтобы спасти братьев. Садако превращала бумагу в журавликов во имя исцеления. Что, если накрасить много-много мандал, мир наконец-то придёт в гармонию?

Я всё время пробираюсь через узкие, труднодоступные ходы, холодные, шершавые, царапающие тело, словно тиски, они норовят меня сцапать и умертвить там, неизвестно где, и мне всегда умопомрачительно страшно не проскользнуть туда, где есть выход.
Да, видимо, я ищу выход из всего этого дерьма, зловещей воронки, куда всё стремится. Бросьте меня разубеждать, как прекрасна жизнь. Что вы о ней знаете?

Милый друг наконец-то нашёл любовь и укатил к морю. И пока я давила тугой, хрустящий и бодрый чеснок на куриные сердечки, упругие, в жирных средневековых воротниках, мне думалось, как вкусно ему будет пить вьетнамское холодное пиво и раскусывать хрустально-желейную медузу в салате, если он отважится её заказать.

Я — отважная и храбрая девочка, плакала пару месяцев назад, узнав, что пчёлы, ночующие в чашечках цветов, это старые и больные работяги, которым не суждено вернуться в улей. Но если повезёт, одна из этих мемных трудяжек сможет встретить рассвет.

Мы любим такие истории, пограничные, на стыке грубой материи и хрупкого прорастания семени. Надысь как раз пропитались ботаническим нарративом об удовольствии гинко двулопастного. Пока медитативная картинка фильма нежно утюжила мозг, А. полёживал на белой мякоти бедра, покуда пальцы мои петляли по заученному на память ландшафту. Невозможно представить, что однажды клетки наших предков могли дать осечку, и вся эта вечерняя идилия — коту под хвост. После таких медитативных киношек практически всегда непонятно что делать с жизнью. Впрочем, никогда не было и не будет понятно. Подсказка в билете. И он, как обычно, к морю. Только там, в маслянистой и густой взвеси зелени, можно наконец-то затеряться от всех и вся, чтобы соединиться с собой, даже будучи в толпе вечно улыбающихся азиатов и европейцев.

— Миру нужно прорасти обратно, в утробу, в семечко. Вспять. Пластиковая скорлупа разъела умы, — кто-то говорит мной и водит рукой по дереву, пока его волкна жадно впитывают краску.

В чёрном вине висит моя память, и она не боится смерти.