Книга II. Одиннадцать лет спустя. Глава 5

     Король Франции больше не отправлял авантюристов на завоевание форпостов Англии. В отчаянии он вращался в колесе бедствий, которое запускали беспомощные действия Неккера, Калонна, Бриенна*  и остальных - в колесе, которое остановилось лишь на гильотине.
     Остров Джерси, как разведчик на границе вражеской страны, смотрел поверх акватории Св.Михаила на те провинции, где тлел вандейский мятеж, готовясь нанести Франции удар изнутри, в то время как Англия, а вскоре и вся Европа, готовились напасть извне.
     Война, или предчувствие войны, витало в воздухе. Островитяне, живущие в окружении чудес природы и под властью природы, были глубоко суеверны; по мере того, как вести о чёрных деяниях, совершаемых в Париже, расползались из Картерета и Сен-Мало, а военные корабли бросали якорь в водах прилива, и английские отряды, готовясь к худшему, прибывали на транспортных судах в гавань Сент-Хелиера, жителей начали посещать странные видения. Один крестьянин раз слышал, как ведьма в Рокберте пророчествовала о грядущей бойне; ещё один видел, в той стороне, где Минкье, огромную армию, возникшую над морем как мираж; другие заявляли, что у беженцев на острове дурной глаз, и они портят скот; одна женщина, обезумев от горя из-за внезапной смерти своего ребёнка, повстречав маленького француза, шевалье дю Шампсавуа, на Рю-де-Тре-Пижон, бросила ему в лицо вязальную спицу и сотворила крёстное знамение для защиты от дурного глаза, хоть и была протестанткой.
     Суеверность и фанатизм народа  то и дело прорывались вспышками неконтролируемой ярости и насилия.
     16 декабря 1792 года свет утра внезапно померк, чёрное облако заслонило солнце, и жители Джерси, работающие в полях, собирающие водоросли в скалах, или занятые вязанием на пороге своих домов, в ошеломлении подняли головы и начали гадать, что же это значит.
     Некоторые начали молиться, кто-то в смятении побежал к своему тайному хранилищу, - будь то дыра в стене, в очаге, постель, или ямка в земляном полу - чтобы достать чулок, полный банкнот и золота, который – Бог милостив! - поможет им пережить бедствие или же начать новое дело в другом углу мира. Кто-то богобоязненно распевал гимны, а кто-то безбожно ругался.  Эти последние были, в основном, перевозчики, которые и обыкновенно приветствовали друг друга ругательствами – ведь дороги на острове были страшно узкие – или моряки, для которых божиться было так же естественно, как дышать.
     В Сент-Хелиере народ начал собираться на улицах. В основном, толпились в том месте, где сходятся Рю д’Дриер и Рю д’Ижипт. Тут находилось здание старой тюрьмы, и само место называлось Вир-Призн.
     Мужчины и женщины, оторванные от завтрака, обменивались своими страхами. Торговка лобстерами, крича, что пришёл Судный День, инстинктивно поправляла свой чепец, разглаживала флисовую юбку и даже надела сабо, чтобы встретить его в полной готовности.   Плотник, услышав её, тоже сунул ноги в сабо, наклонился, причитая, к потоку, что бежал из улицы д’ Ижипт и начал умываться. Дюжина его соседей занялась тем же. Некоторые женщины, тем не менее, продолжали упорно вязать, бормоча молитвы и не сводя глаз с быстро чернеющего солнца. Вязать для джерсийских женщин было так же естественно, как дышать или сплетничать, вязание было частью их жизни, они могли бы вязать с закрытыми глазами и не упустить ни одной петли.
     Спустились сумерки, подобные тем, что спустились в своё время на Помпеи и Геркуланум. Трагедия сочеталась с бурлеском. Серые каменные стены домов стали тёмными и словно нависали над ошеломлённой истеричной толпой. Кто-то выкрикивал команды воображаемой милиции; тут же старуха предлагала бесплатно, в виде утешения, симнель** и чёрное масло***;  известная в городе нечестивица кричала из окна, что она слышала ночью, как дьявол и ведьмы Рокберта  устраивали оргию в подземельях тюрьмы.  Длинноволосый фанатик, бывший цирюльник, имевший дар к красноречию, увлекавший его слушателей, вскочил на Помп-де-Бриганд и, провозгласив наступление Последнего Дня,   разразился криками:
- Дух Господень на мне! Он послал меня возвестить  свободу тем, кто пленён и в узилищах!
     Кто-то передал ему факел. Он в неистовстве размахивал им, простирал руки к зловещему мраку и приказывал открыть двери тюрьмы. Появились ещё факелы и свечи, и толпа трепетала, охваченная возбуждением.
- Тюрьма! Откройте Вир-Призн! Разбейте двери! С нами Бог! Гоните прочь демонов! Освободим пленников! Освободим бедолаг! – орала толпа, бросаясь вперёд с палками и оружием.
     Арка тюрьмы изгибалась над улицей, как когда-то Темпл-Бар над Стрендом. Люди столпились под аркой, прогнали тюремщиков и разбили двери, призывая заключённых выходить.
     Они ожидали увидеть моряка, который был осуждён за то, что свистел в воскресный день, крестьянина, что осмелился войти в паттенах**** в церковь, другого крестьянина, который не снял шапку перед Коннетаблем*****, и какого-то неряшливого милиционера, который явился на парад в сабо, тем самым оскорбив облачённое в пурпур достоинство Королевского Суда.
     Вместо того появился маленький француз весьма изысканной и необычной наружности. Голубой кафтан подчёркивал крайнюю бледность его безмятежного лица и высокий широкий лоб. Волосы красивого серебристого оттенка, которым припудрило их время, были заплетены в косу. Его кисти казались хрупкими и изящными, как у леди, плечи были узкими и слегка сутулыми, взгляд отличался отрешённостью и снисходительностью. Одет он был удивительно опрятно, но его платье не было новым, а напротив выказывало знакомство с щёткой для чистки и иглой для починки. Вид его был одновременно аскетический и простодушный, как у ребёнка, при этом он казался умудрённым. Общее впечатление было такое, что его может унести порывом ветра. В руке он держал тросточку, такую как носили при дворе Людовика Пятнадцатого. Луи Капет самолично подарил её ему. Он охотнее расстался бы с жизнью, чем с этой тростью, украшенной миниатюрным золотым бюстом несчастного монарха.
     Он спокойно остановился на ступенях тюрьмы, глядя на волнующуюся толпу.
- Боюсь, здесь какая-то ошибка, - сказал он, покашливая. – Я не имею права на вашу доброту. Я – шевалье Орвилье дю Шампсавуа де Бомануар.
     Некоторое время толпа в остолбенении взирала на эту странное создание, похожее на фарфоровую раскрашенную фигурку с полотна Франсуа Буше. Шевалье Орвилье дю Шампсавуа де Бомануар вынул из кармана часы и посмотрел на них, затем взглянул поверх голов на солнце, которое чуть-чуть выглянуло в этот момент из-под своего чёрного капюшона.
- Должно было показаться без семи минут восемь, - сказал он. – Так и есть! Точно по часам!
     Его, казалось, ничуть не заботила колышущаяся толпа перед ним;  ему не было до неё дела, он был поглощён затмением.
- Это французский колдун! У него дурной глаз! Бросьте его в море! – закричал фанатик со своего возвышения.
- Это ведьма, обернувшаяся мужчиной! – завопила пьяная женщина из окна. – Дайте ему огненное колесо в кузнице!
- Точно! Дьявол его забери! Огненное колесо обратит его обратно в каргу!
    Маленький джентльмен запротестовал, но они схватили его и стащили со ступеней. Перекидываемый как мяч - настолько лёгкий он был - он изо всех сил сжимал свою трость, и заверял, что он не ведьма, а бедный французский беженец, которого арестовали прошлой ночью за то, что оставался на улице после девяти часов, что было против приказа Королевского Суда.
     Многие знали его по виду, но сейчас они были слишком возбуждены, чтобы действовать разумно. Темное облако немного отодвинулось от солнца, и как будто бы Судный День откладывался; маятник качнулся снова в направлении нормальной жизни, но он нёс с собой один ядовитый предрассудок этой местности, а именно, крайнюю ненависть ко всему французскому, ненависть, которая могла затихать, но никогда не умирала.
     Жена ловца устриц из бухты Розель, который жил в постоянной вражде с ловцом устриц из Картерета, полоснула его по щеке раковиной моллюска. Сборщик картофеля из Грувиля ударил его по голове мотыгой, ведь он работал за меньшую плату, чем джерсийцы, и этот маленький француз должен за это ответить! Орудие просвистело мимо шевалье, зато уложило сотника, который, хотя и был муниципальным служащим, обезумел подобно своим соседям. Этот инцидент лишь сильнее разъярил толпу, и ещё одно преступление было возложено на голову иностранца. Контрабандист пнул его в бок.
     В этот миг из верхнего окна дома на площади раздался крик возмущения, вырвавшийся из груди девушки. Шевалье, очевидно, знал её, ибо, несмотря на критичность своего положения, улыбнулся.  Но тут над толпой раздался другой голос, гневный, сильный и решительный.
     С Рю д’Дриер быстрым шагом приблизился высокий атлетического сложения мужчина. На плечах у него была корзина мастерового, в которой виднелись кораблестроительные инструменты. Увидев, что шевалье в опасности, он забросил корзину с инструментами в открытое окно дома и проложил себе путь сквозь толпу, распихивая всех налево и направо, и сбив с ног пару-тройку громил, попытавшихся противостоять ему. И всё это время он поносил толпу последними словами. Ловко схватив маленького джентльмена и подбежав с ним к открытой двери кузницы, он втолкнул его внутрь и преградил толпе путь, встав на пороге. 
     То было удивительное зрелище: фанатичный проповедник, подзуживающий сброд с непристойной радостью; зияющие ворота опустевшей тюрьмы; взволнованные лица во всех окнах; церковный колокол на Вир-Марши, что трезвонил изо всех сил; нормандцы, вдруг восставшие из своей тупой летаргии; и решительный человек, один удерживающий  две сотни!
     Над ними, в окне крытого соломой домика, виднелась девушка. Она высунулась наружу, прижав руки к щекам, распахнутыми глазами наблюдая за потасовкой.
     Как все сборища черни, это тоже не имело ни причины, ни смысла. Их злобным намерениям помешал этот человек, мастер Ранульф Делагард, это всё, что они знали. Кто-то бросил в него камень, но промахнулся.
- О! Какой стыд! – закричала девушка, содрогаясь. – Стыдитесь, вы, трусы!
     Она гневно ударила рукой по подоконнику. Трое или четверо мужчин бросились на Ранульфа. Он отшвырнул их. Кое-кто пошёл на него с оружием. Толпа напирала с угрозами и проклятиями. Девушка исчезла и тут же снова появилась с мушкетом в руке.
- Стойте! – закричала она, в то время как Ранульф схватил кузнечный молот, чтоб отразить атаку.
- Стойте, или я стреляю! – закричала она снова и прицелилась в нападавших.
     Все лица обратились к ней, ибо её голос прозвенел как лопнувшая натянутая струна. На мгновенье стало тихо. Хотя всё тело девушки трепетало, не приходилось сомневаться в её решимости.
     Послышался новый звук: топот бегущих ног. Под аркой тюрьмы появился офицер королевского флота и с ним матросы. Офицер выхватил шпагу, матросы – абордажные сабли, и толпа рассеялась перед ними, как стадо испуганных овец.
     Делагард отбросил молот и приветствовал офицера. Маленький шевалье церемонно поклонился и поспешил всех заверить, что ничуть не пострадал. С немного комичным достоинством он предложил свою табакерку офицеру, который вежливо отказался. Повернувшись к окну, новоприбывший приветствовал девушку с уверенной галантностью.
- Маленькая Джильда Ландресс! Такая же, как всегда! Узнал бы её везде!
     И он повернулся к Ранульфу.
- Ранульф Делагард, верно? – спросил он дружелюбно. – Ты не помнишь меня? Я – Филип д’Авранш, с «Нарцисса».
     Ранульф действительно не мог узнать его. Стройный юноша превратился в крепкого мужчину с бронзовой кожей. За те одиннадцать лет, что протекли с сражения на Джерси, события, происшествия и ответственность сильно его изменили. Ранульф же просто вырос и раздался в плечах; выражение его лица было по-прежнему выражением простого нормандского парня, хотя и умного, и решительного.
     Девушка не забыла ничего. Она вспомнила слова д’Авранша: «моё имя Филип; зови меня Филипом». Её настроения менялись быстро, и теперь она улыбалась, вспомнив о том дне, когда швырнула шляпу бальи в поток. Но тут же она стала серьёзной, вспомнив о том, как он спас её от ятагана турка. Её сердце забилось учащённо, но она снова улыбнулась, вежливо и немного лукаво.
      Филип д’Авранш ответил на её улыбку. Затем обратился к оставшимся на площади и, не тратя даром слов, велел им разойтись. Они заколебались – ведь они признавали только свой Королевский Суд – но моряки двинулись на них, и площадь Вир-Призн опустела. Оставив полдюжины своих людей охранять тюрьму до появления городской стражи, д’Авранш собрался уходить и повернулся к Делагарду.
- Вы оказали мне добрую услугу, месье д’Авранш, - сказал Ранульф.
- Когда-то ты звал меня Филип, - с улыбкой ответил д’Авранш.
- Теперь всё изменилось.
- Ничего не изменилось, - беззаботно возразил д’Авранш, протягивая ему руку с почти незаметной снисходительностью. Затем, повернувшись к шевалье, он сказал, указывая на Ранульфа:
- Месье, поздравляю вас с таким защитником, - и добавил, обращаясь к Ранульфу: - И тебя – с такой защитницей.
     Он снова помахал девушке в окне.
- Я ваш покорный слуга, месье, и ваш тоже, месье, - ответил маленький джентльмен, поворачиваясь от одного к другому с изысканным поклоном, прижимая к себе треуголку, выставив вперёд правую ногу и делая грациозный жест тонкими пальцами. – Но я … я, правда, думаю … что мне следует вернуться в тюрьму. Меня же ещё не освободили формально. Я выходил прошлой ночью в неурочный час. Я заблудился и …
- Ничего подобного, - прервал его д’Авранш. – Здешние сотники слишком много себе позволяют. Я поручусь за вас, месье.
     Он повернулся идти.
     Маленький человечек с сомнением покачал головой.
- Но, по чести, я, правда, думаю …
     Д’Авранш засмеялся.
- По чести, я думаю, вам пора завтракать. A la bonne heure, Monsieur le Chevalier! ******
     Он взглянул на окно. Девушка была там. Темнота пропала, и солнечный свет лился широким потоком. Это было как второй рассвет после болезненной ночи. Рассвет окрасил лицо девушки, заиграл на рыжевато-каштановых волосах, свободно и легко ниспадавших на лоб. Она была так хороша, что д’Авранш вздрогнул.
     «Какая красивая!» - сказал он себе, когда их глаза встретились, и он снова помахал ей.
     Ранульф заметил этот обмен взглядами и нахмурился. Он тоже вспомнил, как одиннадцать лет назад Филип д’Авранш спас девочку от смерти. Ему стало досадно, что этот кавалер тогда и теперь явился и забрал себе всю славу. Он был уверен, что и один справился бы с толпой.
- Месье … месье шевалье! – позвала девушка. – Дедушка говорит, вы должны позавтракать с нами. О, пожалуйста! Иначе мы обидимся! – добавила она, видя, что  Шампсавуа колеблется и бросает взгляды в направлении тюрьмы.
- По чести…, - упорствовал маленький человечек, касаясь груди тростью Людовика Пятнадцатого и отступая к тюрьме. Но тут Ранульф вежливо, но настойчиво подхватил его под локоть и ввёл в дом, сам же, остановясь на пороге, спросил:
- Могу я войти, сьер де Мопра?
     Послышалось приветливое приглашение, произнесённое дрожащим голосом, к которому добавились ещё слова, сказанные по-французски тихо и ясно:
- Тебе тут всегда рады, ты сам знаешь, Ро.
- Тогда пойду и возьму свою корзину, - весело отозвался Ранульф и, воспряв духом, пошёл через площадь.

Примечания переводчика:

* Неккер, Калонн, Бриенн -  Жак Неккер, Шарль Александр де Калонн, Этьен-Шарль де Ломени де Бриенн, французские государственные деятели, которые занимали пост генерального контролёра финансов в период, предшествовавший Французской революции
** симнель - лёгкий кекс, который ели в предпасхальный период в Великобритании, Ирландии и некоторых других странах
*** чёрное масло  -  соус из растопленного сливочного масла, доведённого до коричневого цвета, с лимонным соком и петрушкой 
**** паттены – башмаки на деревянной подошве с железным ободом, надевались для ходьбы по грязи
***** Коннетабль – высшая военная государственная должность
****** A la bonne heure, Monsieur le Chevalier! [французский] – В добрый час, месье!