В поезде

СЕРГЕЙ ГОРЛОВ







В ПОЕЗДЕ








 

© 2024   –   Сергей Анатольевич Горлов

ISBN   978-1-7947-0745-0

All rights reserved. No part of this publication may be repro-duced or transmitted in any form or by any means electronic or mechanical, including photocopy, recording, or any information storage and retrieval system, without permission in writing from both the copyright owner and the publisher.
Requests for permission to make copies of any part of this work should be e-mailed to: altaspera@gmail.com or in-fo@altaspera.ru.

В тексте сохранены авторские орфография и пунктуация.

Published in Canada
by Altaspera Publishing & Literary Agency Inc.
 



В ПОЕЗДЕ




– Лучше подоткните мне одеяло, – чуть сонно проговорила Алёна, повернувшись спиной к нему и лицом к стенке. – И не забудьте погасить большой свет, – попросила она.
Вагон чуть покачивало от быстрого хода поезда. За окном с занавесками была ночь. Чуть слышно и привычно глухо стучали колёса. Впрочем, если их слушать, то не так уж и тихо. Вполне достаточно, чтобы отвлечься от других мыслей. Серёже нравился этот звук, хотя специально он его не слушал. Точнее, не имел такой привычки.
Как и все нормальные люди.
Да и вообще, ему нравилось быстрое движение скорого поезда дальнего следования с мелькающими за окном тёмными кустами и деревьями лесополосы и медленно проплывающими в отдалении огоньками невидимых сельских домов. То ли в посёлках, то ли на отшибе, какого-нибудь местного железнодорожного обходчика.
Ночью…
На ближние деревья и кустарник падал свет из окон купе, мелькая по тёмной зелени и изредка вырывая из темноты какую-нибудь старую телегу или сложенные брёвна, или маленькое болотце с кувшинками.
Но сейчас его занимало не это.
Уж слишком непривычно было для него это внезапное соседство. Конечно, в купе поезда дальнего следования всегда едут разные люди, и ничего особенного тут не было.
Особенно для него.
Он довольно часто ездил в поездах дальнего следования. Иногда даже не один раз в год. Например, сначала в пионерлагерь в Сочи, а потом к дяде Пете в Тбилиси. Хотя это было только один раз, после шестого класса. И обычно его отправляли одного. Ведь родителям надо было работать, да и от него отдохнуть. Что ему, правда, никогда не приходило в голову.
А сейчас он окончил девятый класс.
Он считал свой возраст не по годам, а по классам. Наверно, как и все его сверстники. А вообще ему было шестнадцать лет. И неожиданно остаться в четырёхместном купе одному с симпатичной и привлекательной девушкой было для него совсем непривычно.

*********

Они ехали уже целый день.
Сначала он не обратил на это внимания, думая, что конечно скоро кто-нибудь придёт на оставшиеся места. Он вообще не помнил, чтобы в купе на скорых поездах были когда-нибудь пустые места. Но за весь день никто не пришёл. Хотя поезд делал три или четыре остановки. А может, пять или шесть.
Он их не считал.
Хотя каждый раз выходил на нагретый солнцем перрон. Ему всегда нравился воздух неведомых перронов со спешащими незнакомыми людьми у безвестных вокзалов в чужедальних городках. Все города, кроме Москвы и Тбилиси, казались ему скорее городками.
К вечеру он стал замечать своё положение. Точнее, создающееся положение.
Днём он спокойно разговаривал с этой попутчицей. Они познакомились как соседи по купе, и один раз он даже купил ей бутылку лимонада на вокзале в каком-то городке. Она тогда ещё пошутила, что осталась бы одна, если бы он отстал от поезда.
Но он был не такой дурак.

Конечно, ему было приятно разговаривать с симпатичной и довольно приманчивой девушкой с хорошей фигурой. Как подросток, он всегда обращал внимание на фигуру женщины. Чаще даже в первую очередь. Хотя далеко не был испорченным или пошлым парнем. Наоборот, он был неисправимым романтиком, особенно в вопросах любви.
И когда влюблялся в девочку, никогда не смел ей даже заикнуться об этом. Его любимым писателем был Грин, а теперь ещё и Гофман.
Просто возраст...
      И к вечеру его постепенно начало бросать то в жар, то в холод.
      Сначала скрылось за лесной полосой красноватое солнце. Потом за окном начали сгущаться сумерки. Серёжа иногда поглядывал на свою попутчицу, но она не показывала никаких признаков, что вокруг происходит что-нибудь необычное.
Да и что особенного?
Как любой девятиклассник, он более или менее представлял себе жизнь за пределами школы или дома. Ну, может быть, чуть меньше некоторых, в определённом отношении.
Но не намного.
Чего ей?
Небось едет сейчас к своему мужу…
Или вообще... Просто так.
А он для неё просто подросток, оказавшийся в одном купе. Девятиклассник. Конечно, девятилассники бывают разные. И он это прекрасно знал. Так ему казалось.
Но какое до них дело взрослой девушке?
У которой свои дела?
У него было нижнее место напротив неё. Недоумевая, почему никто не занимает остальные места, и сидя за столиком у окна, Серёжа становился всё более немногословным по мере того, как снаружи всё больше опускалось красное солнце.

А потом сумерки…
Алёна сидела напротив и читала старый том «Виконта де Бражелона». Он не разглядел, какую часть. А спросить почему-то стеснялся. Наверно, чтобы не создавать впечатления, что ему чего-то надо. Ведь на самом деле он был совершенно смирным и деликатным человеком.
В этом отношении.
Наконец она попросила его включить свет, не желая вставать с уже заранее постеленной полки. Когда она принялась стелить постель уже часов в восемь, он только чуть удивлённо посмотрел на неё и остался сидеть на своём месте. Что ж... У каждого свои привычки.
Он это понимал.
Ему самому было тоже не свойственно стремление быть как все, и совсем не из желания выделиться. Он был равнодушен к моде совершенно искренне, без всякой рисовки. И даже не особенно замечал своего равнодушия.
Из непривычки к саморефлексии.

Вообще-то, у него тоже была книжка на дорогу. И весьма неплохая, «Мир приключений» за 1967 год. В серо-голубой обложке. Он начинал её читать несколько раз, но больше получаса за раз не получалось. Днём то были какие-то дела, то с ним заговаривала Алёна.
Она была в короткой серой юбке и облегающем старом свитере. Сначала она расспрашивала у него, откуда он, и куда едет, и всё тому подобное. Правда, один раз спросила, есть ли у него знакомая девочка. Он подумал, что она над ним подрунивает, но смутился и пробормотал что-то о «своём классе». Oн не совсем понял, о чём она спрашивает.
В каком смысле.
Потом Алёна ходила в вагон-ресторан, но и тогда он как-то не мог сосредоточиться, и прочитал лишь несколько страниц.
Дело шло уже к вечеру.
У неё с собой была коробка конфет, и один раз, ещё в самом начале, она его угостила. Он взял из вежливости одну штуку. А потом из той же вежливости больше не брал. Раз она больше не предлагала. Хотя она сказала, чтоб он не стеснялся и ел, сколько хочет. Вообще, он тоже любил ехать в купе на верхней полке, читать интересную книгу и есть конфеты.
Сразу три удовольствия.

Когда снаружи стало темно, она переоделась, попросив его выйти на минутку из купе. Минуты через три она открыла дверь и доброжелательно пригласила его обратно. Вместо короткой юбки и старого облегающего джемпера под горло девушка была в светлом ситцевом халатике. Он не так подчёркивал её фигуру, но всё же... Халатик был тоже выше колен.
И вообще…
      А сейчас он сидел, повернув голову к окну и весьма невнимательно всматривался в мелькавшие за тёмным стеклом листья с ветвями, уходящие в лес грязные колеи и изредка путевые будки со светлыми окошками. Наконец девушка в старом свитере под горло оторвалась от книги и чуть потянувшись, посмотрела на свои часы.
– Ой, уже спать пора, – спохватилась она, захлопывая толстую и потрёпанную зелёную книгу. – Вы будете ложиться? – спросила она, подняв на него зеленоватые глаза. – Уже без десяти десять.
У неё было округлое лицо с чуть серо-зелёными глазами и зачёсанными назад волосами. В таких он обычно не влюблялся. Его идеалом была Лина Бракните из «Трёх толстяков». Весь фильм для него состоял только из неё. Остальные сцены были лишь необходимым соусом. Хотя и высшего качества. Вот в кого он был по-настоящему влюблён. С начала позапрошлого года, на зимних каникулах.
Хотя любовь понемногу таяла.
– М-м... да, – ответил он, чуть пожав плечами.
Конечно, дома отец прогонял его спать даже раньше, в пол-десятого. Но в принципе, это было детское время. Даже у них в лагере в Мамайке на окраине Сочи настоящий отбой был только в десять часов. Правда это был особый лагерь, апээновский. Такой, в котором были дети генералов, режиссёров и тому подобное.
Серёжина мама работала в АПН.
– Тогда выключайте свет, – посоветовала она.
Собственно, для этого она его и спросила. Ей же не хотелось спать со светом. Ну, маленький свет для чтения ещё можно было терпеть.
Он не особенно мешал.
– Ладно, – ответил он, и стал готовить себе постель.
И тут она чуть сонно сказала, повернувшись от него к стенке:
– Лучше подоткните мне одеяло… И не забудьте погасить большой свет.
А чего тут забывать-то?..
Но его слегка ошеломило не это... Он уже смотрел фильм «Три дня Кузяева Валентина», и ему были близки переживания того парня, когда он попал за городом в дом молодой женщины, у которой вроде бы не было мужа, и она предложила ему переночевать. Просто потому, что поезда уже не ходили. Было поздно... Но потом появился с работы муж лет тридцати, и без дальних разговоров прогнал его из дома. То есть, этого парня, Кузяева.
А теперь...
После этой просьбы со стороны совершенно незнакомой девушки Серёже как-то сама собой пришла на ум эта сцена из фильма. Ночью в пригородном доме с одинокой молодой женщиной… Которую он впервые видит.
В смысле, этот Кузяев.
Ведь и Серёжа оказался сейчас в подобном положении. В чём-то... Конечно, сейчас никто не предлагал ему переночевать. У него было своё законное место в купе.
Под номером тридцать шесть.
Но всё же...
То есть, «совершенно незнакомой» эту девушку назвать было нельзя. Всё-таки уже целый день ехали в одном купе. Хотя он был от природы неразговорчив, но отнюдь не нелюдим, и она сумела его разговорить. Утром и днём, пока не настали тёмные сумерки.
И за ними вечер.

Поезд отошёл с Курского вокзала в одиннадцать часов утра. Серёжа вспомнил провожавшую его маму, и как она помахала ему рукой.

Легко сказать, «подоткните»...
А как, если это не не твоя бабушка, страдающая от ревматизма? Правда, его бабушка не страдала от ревматизма. У неё было давление.
– Как? – немного растерянно спросил он.
– Что как… – всё так же полусонно пробормотала девушка, не оборачиваясь. – Вы же знаете, там выключатель.
– Да-а... а потом? – глуповато протянул он.
– Что потом? – спросила она, уже не так сонно.
– Э-э... ну... насчёт одеяла, – всё так же невразумительно промямлил он.
Он стоял между полками, не зная, что делать. И что ещё сказать. Чувствуя себя не в своей тарелке, он немного покраснел.
– А что одеяла? – переспросила она, чуть повернувшись на постели в его сторону.
Ещё вечером он заметил, как аккуратно она стелит постель, подворачивая ослепительно белый накрахмаленный пододеяльник ровной полоской вдоль бежевого шерстяного одеяла. И сейчас она чуть вопросительно посмотрела на него своими зелёноватыми глазами, слегка повернув голову на белой подушке. С такими же зачёсанными назад каштановыми волосами. Она не стала особенно готовиться на ночь в скором поезде. Даже не стёрла красную губную помаду.
– М-м... – неловко произнёс он. – Ну-у... не знаю. Вы же сказали…
У него покраснели уши.
Она посмотрела ему в глаза и с явным удовольствием повернулась на другой бок, чтобы получше его видеть.
– Чего? – настойчиво спросила она.
– М-м... ну... это... – он совсем запутался в междометиях, и наконец выговорил:
– Подоткнуть...
– А что... вы не умеете? – невозмутимо спросила она.
– Не-ет... – протянул он, краснея как рак.
И как у него обычно получалось, без всякой на то причины. Во всяком случае, уважительной... Или хотя бы понятной.
Со стороны.
– Что нет? – не совсем поняла она.
У него был не такой уж убедительный тон. Так что понять можно было по-разному. В совершенно противоположном смысле.
– Э-э... умею, – выдавил он из себя, стараясь выйти из поля зрения девушки.
Он чуть придвинулся к верхней полке на её стороне. Так, чтобы не было видно его головы. Точнее, залитого краской лица.
– А чего вы так смутились? – промолвила она. – Разве вас об этом никогда не просили?
– О чём? – туповато пробубнил он, прислонившись подбородком к верхней полке и смотря на бежевую стенку купе над нижней полкой.
Теперь она видела его снизу только до воротника синей клетчатой рубашки. Но этого ей было мало.
– Ох ты боже мой, – нетерпеливо произнесла она, чуть приподнявшись на локте. – Ну а о чём мы сейчас говорим, как по-вашему?
– Н-не знаю, – пробормотал он, незаметно для себя пожав плечами.
– Отойдите от полки, – приказала она.
Но он этого даже не заметил… Что она собственно не его школьная учительница или родитель. Разговор зашёл слишком далеко, и они оба не обратили на это внимания.
Как что-то в купе переменилось…
Ничего не говоря, он послушно отошёл от полки, и она увидела его красную физиономию со слегка взъерошенными волосами.
«Хорош...» – подумала она.
Сама не зная о чём.
Вообще, он был не очень высокого мнения о своей внешности. Синие глаза и тёмные волосы... Нос с почти незаметной горбинкой. В целом, заурядное зрелище.
Но сейчас было гораздо хуже.
Стесняясь оттого, что покраснел, он чуть отошёл в сторону закрытой двери с обычным зеркалом, как во всех купе. Он заставил себя посмотреть на девушку, накрытую до шеи бежевым шерстяным одеялом с белым пододеяльником, и у него ещё больше запылали уши.
– Сядьте, – приказала она, уже войдя в свою роль.
Он покорно сел на своё место, только ближе к закрытой двери с зеркалом. Скорый поезд всё также нёсся сквозь ночь, постукивая колёсами на стыках. Серёжа повернул голову, начав смотреть в окно. За тёмным окном всё так же мелькало пятно света. Девушка чуть повернула на подушке голову, тоже посмотрев в окно. Что он там такое увидел... За окном было теперь не так светло, потому что большинство пассажиров в других купе уже потушили свет. Собственно, мелькал свет только из их окна. Mожет быть, ещё из одного... С её подушки это было видно.
А с места Серёжи почти у самой двери - нет.
– А вы дверь заперли? – вдруг вспомнила она.
Ведь уже ночь...
– Не-ет, – протянул он, немного отходя. – А зачем? – случайно добавил он.
– Сам подумай, – наставительно пояснила она. – Мало ли что…
Она и сама не знала, зачем это добавила. Ведь все запирают свои купе на ночь. В этом не было ничего необычного.
Отнюдь.
– Ну запри, – сказала она.
Видя, что он не особенно шевелится. Но в данный момент он переживал совсем другое. По правде сказать, его слух сильно кольнуло это её «сам подумай». И дальнейший переход на «ты», которого он совсем не ожидал. То есть, он застал его врасплох. Как будто тебе дали подножку. Правда, в данном случае, совсем не обидную. Он сидел и переживал это со смешанными чувствами. Для него это было большое событие. Тем более в такой необычной обстановке. Ведь эта стройная девушка с тонкой талией совсем не была школьницей.
Он вдруг почувствовал захватывающую дух романтику происходящего. Как будто всё вокруг было не наяву, а в одной из тех замысловатых и чистых романтических историй, которые он обычно представлял себе перед сном. Или вообще, когда больше нечего было делать.
А он был не так уж занят.
В общем и целом.

На уроки у него уходило полчаса, не больше.
Он не особенно старался, как отличники, но получал в основном четвёрки. По математике были чаще пятёрки. И все учителя его любили. В разной степени, конечно. Потому что он мог, но не стремился быть лучше всех.
Ему это было неважно.
– Ну? – напомнила она о себе. – Чего вы там задумались?
«Опять на «вы»...» – с удивлением подростка подумал он, не успев ничего ответить.
– Чего вы боитесь? – с подковыркой спросила она. – Думаете, я вас съем?
– А-а… – чуть осмелев, спросил он. – Почему вы сказали мне «ты»?
– Я? – удивилась она. – Когда это?
– Вот... недавно, – чуть развёл руками он.
– Случайно, – успокоила его она. – А вы что подумали?
– Я?.. – ничего, – виновато сказал он, снова краснея.
– А надо всегда думать, – наставительно произнесла она. – А то попадёте в неловкое положение.
Он промолчал, не зная, что сказать.
– Поняли? – спросила она.
Он невольно кивнул.
– Вы наверно ещё стихи пишите, – почему-то добавила девушка. Она села на постели, обнимая под одеялом колени. – Как все школьники… Вроде вас.
– М-м... да, – зачем-то признался он.
Хотя писал он в основном начало или отрывки одного давно задуманного им произведения. Про увлекательные, романтические и благородные приключения одной компании. В которую входил и он сам. Только под другим именем. Но получались только отрывки. А стихов он написал только штуки три, и то явно неудачных. Он ведь прекрасно это видел.
Неудачных по форме, конечно.
Без которой нет и стихов.
– Ну почитайте мне что-нибудь, – предложила она.
Девушке и вправду хотелось узнать, насколько правильное она составила о нём мнение. Она и сама не знала, зачем.
– Не-е, – смущённо отказался он.
Это было для него слишком личное.
– Ну тогда заприте дверь, – невозмутимо предложила она.
– Ладно, – сказал он.
Он встал, запер дверь, и снова сел на то же место. Его кожаная полка была по-прежнему голой. Он так и не успел постелить себе постель.
«Надо было раньше, когда она», – почему-то подумал он.
– А чего вы не стелите себе постель? – с подвохом спросила она. – Вы спать не собираетесь?
Но его по-прежнему занимало совсем другое.
У него была одна особенность. Он совсем не понимал женщин. Не считая старых, вроде своей бабушки. Чего там понимать-то? И поэтому его особенно преследовали мысли о том, почему девушка то перешла на «ты», то вдруг снова на «вы». На минуту они полностью им овладели.
– Собираюсь, – сказал он, уже не такой красный.
Он встал, начиная готовить себе постель. От свёрнутого матраса, который он достал с третьей полки, и до подушки, на которую он надел белую как снег наволочку. Неторопливо делая всё это, он чувствовал внутреннее облегчение от того, что она забыла про своё дурацкое одеяло... И слова. Всё это время девушка молча наблюдала за ним, накрывшись одеялом до подбородка.
– Серёжа, – вдруг сказала она, когда он наконец уселся на приготовленное для сна одеяло с полоской белого пододеяльника возле подушки.
Она замолчала.
– Чего? – спросил он.
– Вы что, на меня обиделись?
– За что? – спросил он.
Вообще-то он не чувствовал никакой обиды. Ведь её не было. Но с другой стороны, его покалывала какая-то досада. А почему?..
Он и сам не знал.
– Ну, за то, что я перешла на «ты», – слегка виновато призналась она.
– Н-не… – пробормотал он, сидя на своём одеяле.
Временный жар в голове прошёл, и стало немного прохладно. Вверху через щёлку чуть приоткрытого окна задувал прохладный ночной воздух. Отражаясь от стенки над верхней полкой, он слегка шевелил белую ситцевую занавеску на его стороне. А он сидел на одеяле в летней рубашке.
– А почему? – спросила она.
– Не знаю... – тихо сказал он.
Не мог же он признаться ей в появившихся у него разнообразных чувствах. Тем более, что он и сам не мог бы в них разобраться.
Если бы захотел.
– А почему же вы не захотели подоткнуть мне одеяло? – не совсем логично спросила она.
Впрочем, тут наверно и была какая-то связь. Ведь всё в мире связано. А тем более слова человека в беседе с другим человеком.Только он не знал, какая...
В отличие от неё.
Отчасти.
– Ну-у, – сказал он, снова начиная краснеть. – Я не умею...
Она чуть приподнялась, прислонив подушку к стенке и полусела в своей постели, опираясь спиной на подушку и накрывшись одеялом с белым пододеяльником. Только уже не до самого подбородка. Показался светлый голубой халатик с открытой шеей. И чуть ниже... Верхняя пуговица плохо застёгивалась.
– Да-а? – слегка иронически протянула она. – А кто говорил недавно, что умеет?
В её тоне вновь проскользнули учительские нотки. Она посмотрела ему в глаза, чтобы увидеть, что он на это скажет. Он был всё ещё немного взъерошенный, но уже немного поостыл.
Серёжа опустил глаза.
Не оттого, что попал в неловкое положение, а просто постеснялся чуть насмешливого и одновременно манящего взгляда девушки. Но и от этого тоже... Надо было выкручиваться.
Она ждала его ответа.
– Ну-у... я пошутил, – придумал он.
Она прыснула со смеху.
– А чего, – невозмутимо пожал плечами он.
У себя в классе он не был первым комиком, но тоже иногда любил позабавить общество. Его номером было громкое чихание. Не нарочно, а просто когда нос чесался.
Правда, учителя не очень обижались.
– Ты чего, двоечник? – с любопытством спросила она.
За тёмным окном всё мелькало пятно света от их окна. Попадая то просто на неразличимую в темноте зелень, то на телеграфные столбы, то ещё на что-нибудь.
Глухо стучали колёса.
– Почему? – удивился он.
Уже почти не обратив внимания на это «ты». Граница была уже пройдена, и второй раз показалась не такой важной. Всё равно она годилась ему в учительницы. Недавно к ним как раз пришла новая математичка, только что из института.
И ничего.
– Ну, шутишь так... – она не сказала «по-дурацки».
Но это было понятно… Ведь он не был двоечником. Он посмотрел в тёмное окно, и его вдруг снова охватило чувство чего-то неизведанного и захватыващего. Как порыв свежего полевого воздуха в деревенских просторах прохладным летним вечером. И как вообще часто бывает в юности.
Она проследила его взгляд.
– Ну конечно, – поучительно произнесла она. – Свет так и забыли выключить?
– Ага, – сказал он, поднявшись к выключателю, в бежевой стенке около двери.
Стало совсем темно.
– Вот ещё, – сказала она, чуть надув губы. – Чего это так темно?
Он не видел, но это чувствовалось по её тону.
– Сейчас, – пробормотал он, быстро нагнувшись к встроенной в стенку лампе у своего изголовья и щёлкнув выключателем.
Его подушка осветилась, а на одеяло упал более рассеянный свет. Это были новые немецкие вагоны из ГДР. В чём-то более удобные... Но ему лично больше нравились старые, со старомодными плюшевыми занавесками малинового цвета и настольными лампочками с кружевными абажурами. Ведь он путешествовал на поездах дальнего следования с пяти лет. Тогда ещё в международном вагоне, со сдвоенными двухместными купе. В 1958 году, когда они поехали за границу.
Сначала в Австрию.

– А теперь заприте дверь, – снова приказала она. – На защёлку.
У него появилось чувство, что девушке с серо-зелёными глазами нравится им помыкать. Но в данном случае он ничего не имел против. Сам не зная, почему…
– Ладно, – протянул он, снова встав и подойдя к двери.
В дверь постучались.
Серёжа вмиг покраснел, как будто его застукали в одних трусах. Или у них тут было что-то неприличное. На пляже в трусах он конечно не стеснялся.
Но это был другой случай.
– Кто там? – спросил он, немного поколебавшись.
Было уже совсем поздно, и он имел право задавать вопросы. Он оглянулся на полусидящую на подушке девушку. Она с любопытством смотрела на него.
Как будто заранее знала, что сейчас будет.
Ему вдруг пришла в голову неприятная мысль об отсутствующем попутчике. Пока что... Как раз недавно вроде была остановка на каком-то полуосвещённом вокзальчике в стиле бело-розового барокко. Поезд был скорый, но кто их разберёт.
Он слегка растерялся.
– Проводница, – глухо донеслось из-за двери.
Серёжа подвинул в сторону дверь, чуть мигая от света круглых потолочных ламп в коридоре. Он вообще быстро привыкал и к темноте, и свету.
– Добрый вечер, – сказала полная пожилая проводница в синей форме, заглядывая в купе. – Вам ничего не нужно?
– Нет, – подала голос Алёна со своей постели. – Спасибо.
– Ну хорошо, – сказала проводница, чуть заметно хмыкнув.
Проводнице было лет пятьдесят. Или немного побольше. Дверь задвинулась.
– Ну? – спросила Алёна.
– Чего? – спросил он.
– Довольны?
– Чем? – недоумевая, спросил он.
Но она видела его насквозь. Да и не мудрено... Ведь он был всего лишь подростком. Которому только кажется, что все его мысли и чувства скрыты за семью печатями.
В данном случае, чувства.
– Тем, – снова непонятно высказалась она.
Но уже яснее… Не в смысле мыслей, а в смысле чувств. Поезд стал поворачивать, делая в темноте за окном длинную дугу, и Серёжа чуть покачнулся.
– Ну заприте дверь, – сказала она. – Больше никого не будет.
«Хм... откуда она знает», – скептически подумал он.
Эти поезда всегда делают ночью две-три остановки, хотя они и скорые. А ночью даже интересней… Почувствуешь, что поезд остановился, донесётся дальний крик проводника или дежурного по вокзалу, полупроснёшься, повернёшь голову к окну... И вот уже снова тихо лязгают колёса вагона где-то внизу, чуть прижимая тебя к стенке.
Поезд тронулся.
– Откуда вы знаете, – сказал он, вдруг осмелев.
– Знаю, знаю, – беспечно сказала она.
– А если... – начал он.
– А если надо, снова откроете, – сказала Алёна, словно чуть спохватившись. – Сама проводница откроет... Постучит и откроет, – добавила она, словно пожалев его.
Он сел на своё место, только сейчас сообразив. Весь день в закрытом купе скорого поезда до самого затянувшегося вечера, плавно перешедшего в ночь, она была для него взрослой полузнакомой девушкой Алёной. Просто соседкой по купе... А сейчас, неожиданно для него, она стала для него просто Алёной. Как будто родственница, вроде Наташи.
Почти.
– Ну ладно, – снова вздохнул он.
Поднявшись со своего одеяла, он подошёл к двери. Он так до сих пор и не переоделся. И теперь не был уверен, хочется ли ему переодеваться. При ней он чувствовал себя неудобно. В одних трусах и майке.
– И на задвижку, – напомнила она хозяйским голосом.
– Зачем? – спросил он, чуть покраснев.
В самой ситуации не было ничего такого. Все так делали, на ночь. Он смутился совсем по другой причине. А спросил просто так… Что-нибудь сказать. Он ведь никогда еще не ездил ночью наедине в одном купе с девушкой, которая его сильно привлекала. Она была очаровательна и соблазнительна, как дриада.
     Недавно он прочитал роман Роберта Янга «Срубить дерево», и там было немного про ускользающую в зелёной листве дриаду на огромном дереве на другой планете. Дриада была в полупрозрачной зелёной накидке из листьев.
Как в сказке...

      – Там видно будет, – непределённо сказала она.
Она кинула быстрый взгляд, исподтишка посмотрев, как на него подействовали её слова. Но он ничего не заметил.
– А-а... – протянул он.
У него снова покраснели уши.
– Серёжа, – промолвила она, чуть помолчав и мельком заглянув в тёмное окно.
На этот раз там была полная темнота. Непроницаемая, почти как в ночной деревне. Он знал, потому что пару раз ходил по деревне ночью со стукалкой. Вместе с Сашкой, своим двоюродным братом. Год назад тому было лет семнадцать.
– Чего? – отозвался он.
Он снова сел у столика возле своей стороны окна и сильнее подвинул занавеску, чтобы лучше видеть ночную тьму за окном. Иногда мелькали просветы, и в них одно горящее окошко невидимого дома. Какого-нибудь смотрителя...
Стук колёс был привычен до незаметности. Но он завораживал, наполняя душу терпким запахом дальних странствий. Как от горящего ночью на поле костра с картошкой, у них в Ховрино.
– А почему вы меня никак не называете? – очнулась она от задумчивости.
– Я? – чуть удивился он.
Он подумал и вспомнил, что и вправду ни разу не назвал её по имени. Даже днём, когда они разговаривали о всякой всячине. Вообще-то, он знал, почему.
Но не стал говорить.
– Угу, – сказала она.
Она тоже знала… Но хотела узнать, что он на это скажет. Ей совсем не хотелось спать. С ним было интересно. Но не как с мужчиной, вроде Олега Янковского. А просто как с человеком.
Девятилассником.
– А что?.. – наконец сказал он, вместо ответа.
– Ничего, – сказала она. – Я ведь вас называю по имени. А вы что, стесняетесь?
– Ну-у... почему, – пожал он плечами.
Она попала в самую точку.
– А как вас называть? – выкрутился он.
– А вы не знаете? – чуть иронично спросила она.
– М-м... знаю… – он опустил глаза, посмотрев в стол.
Для разнообразия.
– Ну говорите, – сказала она повелительным тоном.
– Чего? – снова спросил он.
Немного глуповато… Но что можно сделать, когда тебя нарочно ставят в глупое положение? Тем более, если ты об этом даже не догадываешься?
– Чего-нибудь, – сказала она, как учительница.
У них была одна такая, Вера Васильевна. Учительница по английскому. Как кто-нибудь замнётся у доски, так она и скажет ему.
«Чего-нибудь».
Он промолчал, не зная, что на это сказать. В отличие от английского языка, который ему давался без особых проблем.
– Вы что, ложиться так и не собираетесь? – поинтересовалась она.
Видя, что он прочно замолчал.
А у неё было своё понимание этого предмета. Не английского, конечно. А всего, что происходило вокруг. К тому же она была лишь двадцатипятилетней девчонкой. Это ему она казалась взрослой женщиной. Человеком совершенно непонятным.
В основном.
– М-м... собираюсь, – ответил он.
Недоумевая, что за этим последует. Просто, вообще... У него не было на этот счёт никаких особых мыслей. Если не считать невразумительных обрывков.
Только чувства.
– Ну давайте, – посоветовала она.
– Чего? – снова глуповато повторил он.
– Чего, чего, – вышла она из терпения. – Ложитесь.
– М-м... куда? – спросил он.
Просто случайно… Девушка его совсем заморочила своими полуночными разговорами. Она быстро взглянула на него из-под опущенных ресниц. Это было что-то новенькое... но она так и думала. Он ничего не имел в виду.
– Хм… куда надо, – посоветовала она.
- А-а, - протянул он.
Он не понял своего промаха.
- Понятно? – подбавила она.
      – Угу, – пожал он плечами.
– Ну вот и начинайте, – сказала она.
– А-а... ну ладно, – смущённо протянул он, вставая.
Ему было неловко просить её выйти. Тем более, когда она давно уже легла. Правда, она и не думала спать, но всё же…

Вообще у Серёжи была хорошая интуиция в отношении людей, за исключением одного. Как к нему относится данная женщина. В широком смысле, начиная с девяти лет.
Что она чувствует.
Или думает.

Он смущаясь начал снимать свои чёрные брюки, под внимательным взглядом полусидящей на подушке девушки с зачёсанными назад тёмно-рыжими волосами.
Волосы были не очень густые.
«Может, крашеные?» – подумал он, стягивая штанину.
Хотя какое ему дело. Вообще-то краситься было не совсем в моде. Не общепринято... Но некоторым нравилось. Как ихней Вере Васильевне по английскому. Он не знал, что у той просто разные парики. Про парики он даже и не слышал. Только теоретически...
В театрах и романах.
      – Ну что ж... – чуть иронически протянула она. – Вот и дело в шляпе.
Полусидящая в постели девушка поцокала языком. Она наклонила голову, придирчиво рассматривая Серёжу в чёрных трусах и белой майке. Он быстро лёг, накрывшись одеялом.
– Спокойной ночи, – сказал он.
Протягивая руку к выключателю в стенке у себя над головой, он вдруг заметил, что она на него смотрит. Как-то не так…
– Вам не нужен свет? – предупредительно спросил он.

У него вообще был кроткий характер. Про которых говорят «и муху не обидит». Муха была конечно под вопросом, но человека он обидеть не мог. Во всяком случае, нарочно. 

– А вы что, любите заниматься этим в темноте? – невозмутимо спросила она.
– Э-э... чем? – пробормотал он, залившись предательской краской.
– Беседой, – пояснила она.
– А-а…
Он немного отошёл.
«Нарочно...» – подумал он.
– А вы думали, чем? – безмятежно спросила она, пошевелившись.
Она подняла подушку повыше, чтобы сесть поудобнее, протянув ноги под бежевым одеялом с белым пододеяльником. Тихо стучали колёса мчащегося в ночной тьме поезда. Точнее, не очень тихо... Но этот звук был на краю сознания.
– Я?.. м-м... не знаю, – пожал он плечами.
Раз она просто развлекается, ничего особенного нет. Шутки он понимал. Только не в таком щекотливом направлении.
Особенно сейчас.
– Ну тогда не выключайте, – сказала она.
Он положил руку на одеяло, и тоже подвинул подушку к самой стенке, чтобы сесть в постели, как эта девушка.
Алёна.
– Мне надо у вас кое о чём спросить, – добавила она.
– О чём?
– Как вы ко мне относитесь?
Этого он не ожидал.
В самом вопросе не было ничего особенного. Но каждое слово имеет для человека свою цену, которая формируется окружающей обстановкой.
В том числе.
– Ну-у... – протянул он со своего места.
У него чуть покраснели уши.
– Ну? – спросила она, устав ждать.
Он не мог ничего придумать.
– М-м... хорошо, – наконец выдавил он.
– В каком смысле? – не отстала она.
– Э-э... а в каком вы имеете виду? – додумался спросить он.
Он догадался, что она снова подзуживает его, и уши стали быстро бледнеть. Но ей и этого было достаточно.
– В самом любимом для вас, – сказала она.
– Как это? – не совсем понял он, заглянув в тёмное окно.
Чтобы отвлечься от её расспросов. В запертом на ночь купе с двумя случайными попутчиками было полутемно. Почти как снаружи. В чуть приоткрытое сверху окно слегка задувал зябкий ночной ветер. Чуть колыхалась ситцевая занавеска.
– Попробуйте догадаться, – снисходительно предложила она.
Он вдруг догадался. И от этого немного покраснел. Неизвестно почему… Ведь она не могла читать его мысли, как фокусник в цирке.
– Во всех смыслах, – смело заявил он.
Он ничего не терял. Это было всё равно, что ничего не сказать. Он не был себе на уме, но и душой нараспашку тоже. Ему было гораздо легче высказывать свои мысли, чем чувства. Как впрочем и любому другому.
– Ну ладно, – согласилась Алёна. – Обойдём этот вопрос… Как вашу брестскую крепость.
Он почувствовал, что она собирается к нему вернуться, и основательно. Ведь у брестской крепости не было шансов.
Она была обречена.
– А кто вам больше нравится, Безухов или Болконский? – спросила она.
– Где? – спросил он. – В «Войне и мире»?
– Ага.
– Болконский вроде ничего, а Безухов дурак.

В его определении различных людей преобладала школьная или книжная лексика. На этот раз они совпали. А вообще в данный момент у них в Ховрино самое модное слово было «дурак». До того, что стало употребляться просто как звательное местоимение, между приятелями.
«Эй, дурак, пошли костёр жечь»...

Но тут он имел в виду буквальное значение.

– Сам ты дурак, – обиделась она.
Она его серьёзно спрашивает, а он... Несколько разочаровавшись в своём юном собеседнике, она повернулась, собираясь положить подушку как следует и спать.
Было уже поздно.
– А ты дура, – вырвалось у него.
Он осёкся. Просто на секунду он представил её тоже школьницей, вроде Тани Мурашовой, с которой он сидел в шестом классе. Ведь сказать взрослому «ты» было немыслимо.
Табу.

     Независимо от того, сколько ему лет. И не только для Серёжи, а даже для последнего хулигана и шпаны.

– Ты чего, рехнулся? – поинтересовалась она.
– Ой... я нечаянно, – извинился он, покраснев. – А чего... – начал было он.
Но застывшая от удивления девушка успела его оборвать. Она быстро сообразила, что подвернулся удобный случай.
– Да ладно, – смилостивилась она. – Не обращай внимания. У тебя есть двоюродная сестра?
Он удивился, как она угадала.
Серёже было шестнадцать лет, и он о многом пока не думал. В том числе о том, что двоюродные сёстры есть почти у всех.
Или троюродные.
– Есть, – сказал он.
– А сколько ей лет?
– Восемнадцать, – быстро подсчитал он.
Ведь она была на два года старше него. Это была та самая Наташа, которая жила в Тбилиси, дочка его дяди Пети и тёти Ноны.
Куда он и ехал.
– Ну а мне двадцать пять, – сказала Алёна. – Какая разница… Представь себе, что я на её месте.
– Да?.. – он чуть приоткрыл рот.
Ему почему-то казалось, что ей лет тридцать. Может быть, из-за её прельстительной фигуры... А может, из-за причёски с гладкими волосами.
Кто его знает.
– А что, ты думал, я совсем старая? – догадалась она.
Алёна прекрасно знала все их завихрения. Она уже третий год работала в школе учительницей русского языка и литературы.
В восьмых-девятых классах.
– Н-нет... – сказал он, оправдываясь.
– А сколько ты бы мне дал? – с интересом спросила она.
Не совсем бескорыстным.
– Тридцать, – сдуру сказал он.
Не успев очухаться от такого быстрого темпа… Своих мыслей, чувств и переживаний. Который она нарочно ему навязала.
Чего он не знал.
– Ну да? – немного огорчённо протянула она. – А почему?
– Э-э… – смущённо протянул он.
Не зная, что ответить. Сразу ведь не придумаешь. А причину своей ошибки он вообще-то и сам не знал. И не думал, что узнает.
Когда-либо.
– Ну ладно, хватит мекать, – сказала она. – В общем, представь на моём месте Наташу. И шпарь, что придёт в голову.
– А-а... – протянул он.
Не зная, что сказать.
– Только без вольностей, – поправилась она.
Мало ли что ему в голову придёт. Она примерно представляла, что он за тип. Но пока ещё не совсем полно.
– Угу, – кивнул он.
– Ну, спроси у меня чего-нибудь, – предложила она.
Догадавшись, как трудно ему перешагнуть через этот невидимый барьер. Сейчас снова начнутся детские привычки. А в данный момент ей захотелось поговорить не со школьником, а просто с человеком. Она и сама не знала, почему.
Но чувствовала.
– А чего? – спросил он.
– Что угодно… Только не это, – сказала она.
Последние два слова она произнесла медленно и чётко. Как будто учительница в классе. Ученику у своей парты с опущенной головой.
– Э-э... сколько времени? – спросил он.
– Ты что, издеваешься? – вскинулась она. – Спрашивай с местоимением второго лица в единственном числе. Ну как, понял? – добавила она.
Снова как учительница.
– Ага, – сказал он.
Слишком фамильярное обращение девушки сдвинуло его с мёртвой точки. Помогло и их достаточно давнее знакомство.
С самого утра.
– Вы... ты на море едешь? – наконец решился он.
– На море, на море, – пренебрежительно ответила она. – А почему тебе не нравится Безухов? Ты наверно и книгу-то не читал?
Хотя она была уверена, что читал.
Но напрасно.
– Ну и что, – сказал он. – В учебнике всё написано… Всё, что надо.
– Что, даже не заглядывал? – удивилась она.
С виду он был довольно интеллигентным и послушным мальчиком из хорошей семьи. Он и на самом деле им был. Только не совсем таким, как все.
В общем.
– Читал немного, – объяснил он. – Но неинтересно... В основном, ерунда. Есть только отрывки хорошие. Более или менее, – добавил он.
– Да? – колко произнесла она. – А что ж тебе тогда нравится? Мир приключений?..
Она кивнула на столик с лежащей на нём закрытой книгой.
По тону девушки с зеленоватыми глазами было видно, что «Мир приключений» она ставит ниже романов Льва Толстого.
Даже гораздо ниже.
– Ага, – сказал он.
Он отнюдь не стеснялся своих вкусов. А наоборот, считал их образцом для подражания. Независимо от возраста.
– А кто у тебя любимый писатель? – зашла она с другой стороны.
– Грин, – сказал он. – Гофман... и другие, – добавил он, вспомнив об О.Генри, Стивенсоне и прочих.
– Хм... Грина я читала, в шестнадцать лет, – поддела она его.
– И я, – сказал он.
Она захлопала длинными ресницами. С виду он был довольно обычным парнем. Правда, он сразу ей понравился. Но теперь всё вдруг стало интересней.
– А в двадцать пять? – спросила она. – Что ты будешь читать?
– То же самое, – спокойно ответил он. – А-а... а ты?
– Что я? – посмотрела она на него.
– Чего читаешь... обычно?
– Сам видел, – ответила она. – Но не только это, как ты.
– А что ещё?
Он явно перехватывал инициативу у неё из рук. Но это совсем не входило в её планы. Ни ближние, ни более дальние.
В принципе.
– Мал ещё, – сказала она. – Много будешь знать, скоро состаришься. Лучше скажи, сколько у тебя троек за год… И по каким предметам.
– А тебе что? – сказал он, почему-то быстро войдя в свою роль.
Точнее, в её…
Ту, которую она ему подсунула. Кто знает, откуда берутся причудливые движения человеческой души? Да она и сама сказала, «как с Наташей»... Тем более, что этому способствовало полутёмное купе мчащегося ночного поезда, с полузнакомой и привлекательной девушкой.
Под стук колёс.
– А ты думаешь, кем я работаю? – колко спросила она.
– Откуда я знаю... – проворчал он.
– Учительницей в средней школе, – сказала она.
Вообще-то школьные учителя были не в моде. Даже меньше, чем простые инженеры. Но она была воспитана совсем по-особому. И была довольна своей работой.
Во всех отношениях.
– По-какому? – со знанием дела спросил он.
Всё-таки он и сам был далеко не чужд обычной средней школе. Как школьник, каждый день проводящий там по четыре или пять часов. И уже не первый год.
А всю жизнь.
– По русскому и литературе.
– А, – немного пренебрежительно сказал он.
В его глазах настоящей наукой были только физика, химия и алгебра. Ну и всяческая биология.
Отчасти.
– Ну так что же? – спросила она снова, как учительница на уроке.
– Чего? – не понял он.
– Сколько у тебя троек за год? – поинтересовалась она, чуть поджав в полутьме вишнёвые губы.
От помады.
– Да ну, – отмахнулся он.
– Говори, а то буду спать, – пригрозила она.
Она прекрасно знала, чем его можно урезонить. И собиралась применять все средства. Как обычные, так и особые.
По возможности.
– Ну ладно, – протянул он. – Две...
– По-какому? – спросила она.
Чуть быстрее, чем надо.
– По истории и физкультуре, – сказал он. – И ещё по труду.
– Ну да? – удивилась она. – А почему?
Она уже поняла, что в таких отвлечённых вещах он не врёт. Отвлечённых от его отношений к женскому полу. Вот тут он замолкнет, как пень.
Видела она...
– Не знаю, – сказал он. – Всё время забываю чего-нибудь. А дома не читаю устных уроков.
– Почему? – снова спросила она.
– Ну-у... неинтересно, – признался он. – Вот в пятом классе была история Древнего мира, интересная. Я даже учебник оставил, на память.
Алёна понимающе кивнула.
Она знала этот учебник. В своё время он наделал много шума. 1965 год, самое начало косыгинского времени. Только школьники об этом конечно не знали.

Слишком мало идеологии…

– Ну ничего, – утешила она. – Вот поступишь в институт, и истории не будет.
Она была уверена, что он будет поступать в технический, типа МИФИ. Конечно, там тоже история Партии. Куда от неё денешься.
Но там это уже не главное.
– Да ну, – сказал он.
С явной неохотой вступать во взрослую жизнь.
– Ты что? – удивилась она. – Не хочешь быть взрослым?
– Не, – сказал он. – Он помялся, ещё не совсем привыкнув к своей собеседнице.
Далеко не так, как к Наташе.
– Ну говори, – подбодрила она, с пониманием.
– Ну... один писатель сказал, что основная жизнь только до четырнадцати лет. А потом ерунда... Новозеландский.
– Вот ещё, – недоверчиво сказала она. – Маори, что ли?
– Нет, – чуть обиделся он.    

Он и раньше не особенно уважал дикарей. Мягко выражаясь... И тех, кто с ними церемонится, вроде Миклухо-Маклая. А в начале девятого класса стал делать интересные открытия в расовой сфере. Все подростки делают для себя открытия, но не все одинаковые.
Со всех сторон.
      
      – Белый, – добавил он.
– А ты что, расист? – с интересом спросила она.
Сознательных расистов она никогда не встречала. Кроме своего папы…
И его друзей.
– Да нет… – ответил он, из чувства такта. – Но вообще-то расы сильно отличаются.
– Чем? – поинтересовалась она.

Он хорошо помнил, как летом позапрошлого года, когда в Москву приезжал их армянский родственник, переселившийся в СССР из-за границы, и останавливался в квартире у тёти Иры в Текстильщиках, один раз разговор коснулся негров. Каро сказал, что не сел бы за один стол с негром.
Серёжа удивился.
Он смутно понял, что это шло от несоветского воспитания. Каро был из Ливана. Ни тётя Ира, ни Серёжа его не поняли. Они считали, что раса – это просто цвет кожи. Как и все нормальные советские люди.
Точнее, обычные.
Но с прошлого года он уже начал понимать, что дело тут не так просто. А совсем наоборот.
Во всех смыслах.

– Ну... наверно, всем, – сказал он. – Ведь не случайно только у европейцев есть великие люди. Во всех областях…
– А как же Конфуций? – с интересом спросила она.
Она знала ответ… Но такой, в который бы он не поверил. Во всяком случае, пока не готов был поверить.
От неё.
– Ну, это мало, – не очень уверенно сказал он.
Хотя этого действительно было мало. Если вспомнить даже обычную школьную программу. Даже советскую... Которую нельзя было заподозрить в расизме.
Так он думал.
– Так что, только умом? – догадалась она.
Впрочем, так думали все, у кого были заметны начатки полусознательного, чисто советского расизма. Все, с кем она разговаривала.
Кроме своего папы.
– Ну да, – сказал он. – А чем ещё?..
– Эх ты, – сказала она. – Философ...
– Подумаешь, – сказал он. – А ты учительница.
Это было гораздо ниже философа. По его мнению... Хотя в данном случае былa неувязка. Потому что она назвала его философом просто так.
В насмешку.
«Опять осмелел», – отметила она про себя.
Это было хорошо… Ей надоело возиться с детьми в школе. Не хватало ещё и в поезде... Тем более, в такой пронзительно щемящей обстановке ночного купе. Под тёмными небесами.
Вдвоём.
– Конечно, – с готовностью согласилась она, чувствуя в душе что-то необычное. – Вот я тебя и учу...
Она почувствовала себя, словно путник в дремучем лесу, попавший в очарованное место. На полянке с красной земляникой, на пригорке среди вековых развесистых дубов.
– Чему? – спросил он.
– Уму-разуму, – пояснила она.
– Подумаешь, – сказал он. – Научи чему-нибудь другому...
Без всякой задней мысли… Он вообще говорил только то, что думал. И не скрывал от людей своих мыслей и поступков. Что же касается проступков, то его никогда не наказывали. Потому что их не было.
      – Например?.. – спросила она.
Она помолчала секунду, соображая, что сказать дальше.
– Не знаю, – сказал он. – Сама придумай.
Да-а... Серёжа и сам не заметил, как она ловко раскрепостила его от условностей. Мало того, что она была совсем взрослая, но к тому же призналась, что она учительница. А он спокойно говорил ей «ты»…
– Сейчас, – пообещала она.
Он промолчал. Он вообще был молчаливый. Пока его нарочно не разговоришь. Вот тогда он начинал высказывать свои мысли.
И вкусы.
– Чему же тебя научить, – проговорила она в задумчивости. – Вообще, есть идея...
Скорый поезд мчался в ночи, глухо постукивая колёсами. За окном проплывали залитые белой луной пейзажи.
– Да ну тебя, – сказал Серёжа.
- Хм…
Она была не уверена, стоит ли проводить такие глубокие опыты. Если посмотреть со всех сторон… Да и сбивать человека с толку своими познаниями. С того, что учили в школе, по всем предметам.
И не только.
Вообще, она была подлинной учительницей по призванию. А с другой стороны, в ней был дух вольности. Не от воспитания, а всегда присущий духовной аристократии любого народа. К которой и принадлежал её отец.
В том числе.
«Тоже мне... задача с тремя неизвестными», – слегка иронично подумала она про себя.
Точнее, про свою неудачу.

      Ведь она совсем не случайно устроила себе такое путешествие. С помощью папы... Мама имела свои сомнения на этот счёт. Но... ведь она и до этого уже начинала беспокоиться, что дочка не выходит замуж. Все её институтские подружки вышли.
Кроме самых некрасивых.
А теперь они оба восприняли то, что случилось, как семейную трагедию. Особенно мама... Ведь Алёна была их единственная дочь. Поэтому отец скрепя сердце пошёл поговорить к своему начальнику.
Начальнику Управления.
У Сергея Мартыновича были хорошие отношения с начальством, включая самого Босса. Он был не только настоящим чекистом, о которых говорят «холодная голова, горячее сердце и чистые руки», но и очень способным человеком. Достигнув больших успехов по службе, он считал, что один раз в десять лет не грех обратиться и с личной просьбой. Пусть даже и немного эксцентричной. Но он родился двадцать третьего января, и в нём была приключенческая жилка.
Как и у всех настоящих чекистов, осенённых духом, чтобы охранять свой народ. А человек, ощущающий прикосновение Духа, не может не ощущать бьющего в лицо свежего ветра Удачи с поросших хвойными лесами заснеженных гор Судьбы.
Под ослепительным солнцем.

      Первую неделю после приезда Алёна всё время плакала, и её мама Аглая Петровна совсем упала духом. А потом Алёне приснился сон про поезд... И они с папой пересилили. Это было вроде игры в «чёт-нечёт». Или гадания по воску в снегу. Как раньше на Рождество. Но сейчас Рождество не отмечали. О нём даже не все знали.
Только старушки.
Церковь ещё не вошла в моду. И никто не знал, что войдёт, года через два. А что будет потом... не знал совсем никто.
Почти.

– Что, пора спать? – с подковыркой спросила она.
– М-м... ну скажи, – снизошёл он.
Как послушный и кроткий мальчик, он всегда уважал всех взрослых. Просто потому, что они взрослые… Кроме уголовников.

Но постепенно расставаясь с детством, он понял, что это уважение вовсе не обязано распространяться на их умственные и прочие способности. Включая и давно умерших классиков. Он не считал себя лучше других, а просто относился ко всем без предубеждения.
Собственно, это и было той особенностью, которую она пока не могла в нём раскусить. Полная независимость мыслей и вкусов... Но не от гордости, как обычно бывает, а совсем по другой причине.
Из стремления к объективности.

       Он ожидающе посмотрел на замолчавшую Алёну, лежащую с локтём на подушке.
     – Потом... – промолвила она.
– Чего? – спросил он.
– Там видно будет, – вздохнула она, задумавшись. – Ты ещё тут на мою голову… Ничего ты не понимаешь.
Она в задумчивости повертела радио. Как ни странно, оно работало. То есть шла передача… песня «Красная Москва». Серёжа её узнал… Та самая, которую они учили со своей учительницей ещё в Турции, когда он был в четвёртом классе. А во всей школе было десять человек, и помещалась она в двух комнатах за библиотекой и биллиардной, на верхней каменной площадке у ступенчатого четырёхэтажного дома на обширной территории посольства. А он сидел в самой библиотеке с высокими тёмными книжными полками до потолка.
Песня ему нравилась. И в четвёртом классе, и сейчас. Кроме припева... Он показался ему слишком самодовольным.
Сразу.
      
      – Серёж... тебе нравится эта песня? – спросила она, снова задумавшись.
Она подняла руку, посмотрев на часы. Серёжа тоже посмотрел на запястье девушки с часами. Она почему-то не удивилась, что радио работает в такой час. Ведь было уже около одиннадцати часов ночи. А может, и больше.
А Серёжа немного удивился.
Он точно не знал, но было такое впечатление, что радио в поезде дальнего следования выключают часов в десять. Или одиннадцать…
– Угу, – чуть запнулся он.
Для него это непринуждённое обращение было откровением. От девушки, в которую он уже сам незаметно для себя немного влюбился. Что и немудрено… Конечно, не такой небесной любовью, как в Лину Бракните.
Но всё же…

Он, конечно, мало что понимал… Но отлично сознавал разницу между совершенно бесплотной неземной любовью и необоримым душевным влечением к обаятельной и притягательной девушке. То есть, женщине. Неважно, какого возраста. До тридцати лет.
Или сорока.

Поэтому он больше заглядывался на девушек с хорошей фигурой. И очень часто мечтал жениться на такой девушке, пусть и намного старше него. Влечение было слишком сильное...

Против девочек он тоже ничего не имел. Но обычные девочки не привлекали взгляда. Наверно, тут нужен был более близкий контакт. Как у него случился с Таней Муршовой, с которой он сидел за одной партой. Но учительница их вовремя рассадила.
Или наоборот.

Сейчас он знал две более или менее знакомых девушки, которые ему нравились. Они были похожи на эту Алёну. Не внешне, а вообще... Одну звали Люда, и она работала лаборанткой у них в школе.
Эту он знал не так хорошо.
А другую звали тоже Люда, и она жила в его деревне, Трофимово. Обеим было лет по двадцать или двадцать пять. Он в этом плохо разбирался.

Вторая была ему просто знакомой, через его двоюродного брата Сашку. Когда Серёжа жил в деревне у тёти Нюры летом шестьдесят пятого года, и его впервые научили играть в «дурака». Эта девушка ему явно симпатизировала. Но в силу возраста просто как мальчику.
Что впрочем не меняет дела.

Серёжа ездил в папину деревню почти каждый год, с самого малого возраста. У него были о ней совсем детские воспоминания. Уже полностью отрывочные... Наверно, с двух лет.

Люду в деревне он знал гораздо лучше. Она была именно такой обаятельной и умной девушкой с чувством юмора, которую описал Грин в «Охоте на хулигана».
То есть, как тип.

– А Битлз? – спросила Алёна, прервав его воспоминания.
– Ерунда, – сказал он.
– Ну да? – удивилась она.
Она снова посмотрела на него, повернув прислонённую к стенке голову с каштановым хвостом волос. Он явно не вписывался в несколько обычных стереотипов своих сверстников, которые она знала по долгу учителя. Их было не так много.
Четыре-пять.
– Совсем? – спросила она, чуть помолчав.
Не отводя глаз от лица подростка через столик у окна. Он был ей виднее, потому что сидел под читальной лампочкой в стенке у себя над головой, а сама она была в тени. Она смотрела на него со своего места, ничего не говоря.
       – Ну-у, – сказал он. – Я их вообще мало слышал. Вроде есть одна хорошая песня… Более или менее. Но я люблю французские, – добавил он.
  У его отца на магнитофоне были только французские записи. Да и то всего две катушки. Не считая семейных записей, конечно. И ещё несколько пластинок, для которых не было проигрывателя. Поэтому они были у тёти Иры, в Текстильщиках.
– А какие? – спросила Алёна, пошевелившись и заглянув в тёмное окно.
Под полом стучали колёса.
– Ну-у, - протянул он. - Масьас, Азнавур… и ещё там, - добавил он. - Я не знаю…
Он не особенно интересовался именами… Так же, как именами актёров. Даже если они ему нравились. Вот писатели - другое дело. Он невольно запоминал все фамилии писателей, которых читал. Без имени автора книга казалась неполной.
– А, – кивнула она. – А Адамо... или Мануэль, Жак Брель, Брассанс, Далида, Мари Лафоре, Рози Армен, Эдит Пиаф, Джонни Холлидэй... знаешь кого-нибудь?
– Далида ничего, – сказал он. – А Эдит Пиаф похуже. А Джонни Холидэй – наверно, английский... Или американский.
– Много ты понимаешь, – снисходительно сказала она. – Он в Париже живёт.
Серёжа промолчал.
– А другие? – спросила она.
– А больше не знаю… Наверно, хорошие, – предположил он.
      У него в семье не очень разговаривали о культуре. Но он об этом не задумывался. Он принимал всё окружащее как данность, а думал о своём. Включая захватывающие приключенческие истории, которые он не просто придумывал, а жил в них.  Дома после уроков, или перед сном. И вообще...
А при случае рассказывая их ребятам, или своему другу Вовке Сотникову. Он рассказывал не по памяти, а придумывал на ходу. И если приходило в голову, его всегда слушали.
      – Ты так думаешь? – спросила она.
– Ага… а что?
– Но ведь Эдит Пиаф самая известная, – напомнила девушка.
– Подумаешь, – сказал он.
– Вот заладил, – сказала она с лёгкой досадой. – А других слов не знаешь?
– Ну и что, – сказал он. – Какая разница...
Она замолчала.
      У него не было почти никакого опыта беседы со взрослыми культурными людьми. Только в прошлом году он начал разговаривать на равных с тётей Ирой. А с ребятами разве такой разговор…
Он жил на самой окраине Москвы, и никогда не видел вблизи культурного еврейского мальчика. Сашка Рабинович из их класса не подходил. Он был умнее других, но драчун. Из таких, которые сами ни к кому не пристают. Вторая белая каста... Древняя военная аристократия, давно вмешанная в народ, как изюм в тесто. Достаточно редкая даже в Москве. Обычно один-два на весь класс.
      – Ты же меня поняла, – сказал он, вдруг снова почувствовав себя с этой девушкой в своей тарелке.
Всё же у неё был талант. И не один... Но он этого не знал. Пока.
– Угу, – смеясь, сказала она. – И этого достаточно?
– Конечно, – сказал он, пожав плечами.
С прошлого года он стал относиться к своему мнению как к последней инстанции. Но не только из-за самоуверенности подростка. И собеседник это чувствовал. Потому что самоуверенности не было.
Как таковой.
– А как же этикет? – поинтересовалась она, чуть отодвинув белую занавеску.
Чтобы разговаривая, смотреть в тёмное окно. Хоть там почти ничего и не было видно. Но в этой завораживающей мелькающей темноте был манящий дух дальних странствй. 
Без которого она не могла жить.
– Ну-у... подумаешь, – сказал он.
– Да ладно тебе, – с досадой сказала она. – Придуриваться… Что, все слова позабыл?
Стало похоже на урок в классе, в котором всегда есть несколько остолопов.  Она работала всего три года, но привычка уже въелась.
– Да ну тебя, – сказал он. – Чего пристала?
     Он незаметно для себя перешёл на тот язык, которым общался со своими сверстницами, которых он впрочем мало знал. В отличие от ребят со своего двора. Он не знал, что у тех был наставник в этом деле. Сашка Бадейкин, известный своими дикими драками, вместе со своим братом-близнецом Вовкой Бадейкиным. Тот был более культурный, и не так водился с мелюзгой. Но такой же хулиганистый. И дрались они вместе.
В основном…
К Серёже Сашка тоже относился хорошо. Так было принято, в своём дворе. Серёжа не отделял себя от своих дворовых товарищей, но по мере их взросления постепенно стал белой вороной.
Он не знал, почему.
     – Ну-ну, – сказала она, взглянув на него со своей постели из полутьмы под верхней полкой. – Поговори у меня ещё.
– А что? – с вызовом спросил он. – Из класса выгонишь?
Да-а... eсли бы только сейчас его мама или тётя Ира видели своего любимого сына и племянника. Они бы его совершенно не узнали. Они бы не узнали в нём того молчаливого, стеснительного и мечтательного подростка, к которому привыкли.
За долгое время.
      Алёна правильно выбрала профессию. В ней не пропала хорошая учительница. Даже бесподобная... Которая вертит своими учениками, как хочет.
– А если выгоню? – приторно спросила она. – Что тогда?
– Как это? – удивился он.
– Так... будешь сидеть в коридоре.
Под полом глухо стучали колёса несущегося во тьме поезда. Прохладный ночной ветерок всё так же раздувал занавеску. Он не понял, что она имеет в виду. В переносном смысле, школьный коридор...
Или тут за дверью.
– Очень просто, – сказала она. – А что, не пойдёшь?
– Да ну тебя, – сказал он. – Что я тебе, нанялся?
– А что? – с подвохом спросила она. – Нанялся бы?
Он чуть растерянно посмотрел на неё. Время от времени она выдавала что-то такое... К чему он не привык. Особенно от учительницы.
– М-м... на что? – спросил он.
– Что на что? – спросила она.
– Ну, чего делать? – спросил он.
– По-русскому тебе надо тройку, – с убеждением сказала она. – Не умеешь выражать свои мысли. Надо говорить не «на что», а «кем».
– Сам знаю, – пробурчал он.
– Ну тогда спрашивай, – сказала она.
– Чего?
– Дуралей, – благосклонно сказала она. – Не «чего», а «кем».
– Ну… – немного засмотревшись на притягательную девушку, повторил он. – Кем?
– Чего ж ты... надо использовать свою фантазию, – поучительно сказала Алёна, как на своём уроке. – И воображение.
– Да ну тебя, – сказал он. – Сама используй...
Она и так сбила его с толку своими поучениями по-русскому. И не только поучениями, а вообще... Поэтому он и отвлёкся, запутавшись в своих мыслях. Она умела поставить человека в неловкое положение. Особенно если ему шестнадцать лет.
Всего.
– А я что делаю? – она округлила глаза неразличимого в полутьме цвета, не отводя от него взгляда.
– Чего? – обескураженно спросил он.
– Ладно, – сказала она, вздохнув. – Тебе этого не понять...
– Чего? – искренне спросил он.
Он как всегда воспринимал всё буквально. Ну, почти всё… Он понимал иронию и всё такое, но всё же ожидал от человека его настоящих мыслей.
А не притворства.
– Ничего особенного, – пояснила она. – Остальное оставим на завтра… Если ты не возражаешь, – прибавила она, с непонятным выражением в голосе.
– Ладно, – послушно согласился он.
– Ну а теперь подоткни мне одеяло и давай спать, – вдруг добавила она, чуть зевнув.
– М-м... ладно, – нехотя согласился он.
Конечно, он был полон подростковых чувств. Но он прекрасно знал, что она его просто дразнит. Только не знал, почему. Ведь женские мысли были для него тайной за семью печатями. Он даже и не знал, что их, собственно, обычно не было. В полном смысле этого слова. В том смысле, который он ему придавал.
Судя по себе самому.
– А свет выключать? – спросил он, сидя на своём одеяле и чуть дрожа от ночной прохлады.
Чтобы потянуть время.
– Ты что, белены объелся? – колко сказала она.
Не уточняя. Так, как будто он предложил ей что-то неприличное… Даже не понимая всей чистоты его намерений.
      – Нет, – сказал он, оправдываясь.
– А как ты собирался это делать, – ядовито спросила она. – В темноте?
Он не ответил, краснея. Она подчеркнула слово «это». Но от полного сумбура в голове он совершенно не мог понять, почему. То есть, в каком смысле.
Как и она сама.
– Ну? – требовательно поторопила она.
Как будто в классе.
– Сейчас... – вздохнул он.
Он собирался с духом… Потом поднялся с места, подойдя к её полке. Алёна повернулась нему спиной, чтобы ему было удобней. Была видна только тёмная голова девушки на белой подушке, с гладко зачёсанными назад волосами.
– Ну что, сидишь? – едко спросила она.
– Нет... – чуть хрипло отозвался он.
Нагнувшись, он начал осторожно подтыкать под неё одеяло, начиная с самого лёгкого. Снизу, где ноги... Поездное одеяло было не очень толстое. Не то, что набитые шерстью белые одеяла у него дома, в Ховрино. Почувствовав тело девушки, Серёжа снова слегка покраснел. Но он знал, что это всего лишь притворство.
С её стороны.
Когда он почти дошёл до верха, она неожиданно повернулась, и он вдруг коснулся чего-то мягкого. Реакция была мгновенной. Такой, какая и ожидается от подростка. И не только… Правда, до сих пор он держался. Каким-то образом. Наверно, отвлекаясь на разговоры. Она его заговорила, своим милым и притягательным голосом.
Как у сирены.
– Ой, – он залился краской стыда в полутьме ночного купе, со светом у его изголовья.
На той стороне от столика.
Сейчас она резко повернётся и уставится на него, открыв изумлённые серо-зелёные глаза. А потом даст ему пощёчину. И после этого обольёт презрением его спину, когда он подойдёт к своей полке. С такой же белой подушкой и бежевым одеялом.
– Э-э... – неловко протянул он, разогнувшись в ожидании.
От этих мыслей у него живо всё прошло. В том числе некоторый жар в голове. Ведь всё оно так и было... Только без пощёчины.
И без презрения.
– Ну? – ехидно спросила она. – Чего ж ты не извиняешься?
В голосе девушки не было ни капли сна. Как будто она и не зевала, только что. Ведь была уже глубокая ночь. Но парень не почувствовал подвоха. Он был занят собой...
В основном.
– Извините, – виновато пробормотал он.
– За что? – тут же спросила она.
Как будто заранее знала.
– Э-э… – протянул он, в совершенной растерянности.
– Не знаешь, что ли? – съехидничала она.
– М-м... – протянул он с горящим лицом, в полутьме ночного купе. – Да ну, – добавил он, сообразив, что это явно очередная выходка, с её стороны.
Потом ему пришло в голову, что в полутьме он не увидел бы, какого цвета у неё глаза. Словно только в этом и было всё дело.
– Ну ладно, – примирительно сказала она. – Не обижайся…
Она ведь не считала его дураком. До этого было достаточно далеко. Она прекрасно знала своих подопечных. А тут ей попался немного необычный типаж.
Она пока не поняла, чем.
– М-м...
Он остановился, не зная, что сказать. Что вообще говорят люди в таком положении. Его жизненного опыта было для этого явно недостаточно.
Явно.
– Ну чего ж ты остановился, – пожурила его девушка. – Продолжай, – по-приятельски прибавила она.
Чтобы его подбодрить… Он не понял, о чём она. О том, чтобы подтыкать одеяло или чтобы он продолжил свою мысль. Пока невысказанную... И никому неизвестную.
– А чего?.. – спросил он в полусвете от маленькой лампочки у себя над изголовьем.
На той стороне столика с белой скатертью, на которой стояли два пустых стакана и полупустая бутылка грушевого лимонада.
– Сам не знаешь? – спросила она.
– Не, – упрямо сказал он.
Хоть и стесняясь этой девушки с гладко зачёсанными назад волосами. Ведь на самом деле она совсем не была его двоюродной сестрой Наташей. У него было две знакомых двоюродных сестры, и он относился к ним просто по-товарищески. Он знал их с самого детства.
Обе жили в Тбилиси.
      Хотя нет, ещё две двоюродные сестры жили в Ереване, куда он ездил в прошлом году на летних каникулах. Амалия была тоже немного постарше него, а Люда – такая же. Это были дочки дяди Артёма, у которого он жил.
Он относился к ним так же.
      – Ну подумай, – посоветовала она.
– Да ну вас, – сказал он.
– А почему это «вы»? – снисходительно спросила она. – С испугу, что ль?
– Не-е, – нехотя протянул он.
Хотя так оно и было…
– Тогда кончай свою баланду, – сказала она, посмотрев на него с белеющей в полутьме подушки. В купе мчащегося ночью поезда. – Нагибайся и подтыкай одеяло.
Серёжа хотел было сказать «нет», но не хватило решимости. Он вообще не любил конфликтов. К тому же ему совсем не хотелось идти спать.
В данном случае.
– А вы повернитесь на бок, – подал он идею.
Она нахально лежала почти на животе, под своим одеялом. И он отлично понял, зачем. Но теперь его больше не проведёшь…
Лицо уже не пылало.
– Да ну тебя, – сказала она. – Шуток не понимаешь…
«Тоже мне... шуточки», – подумал он.
Она послушно повернулась спиной нему. Он снова осторожно подоткнул краешек одеяла. Не очень сильно.
– Серёжа, – вдруг тихо сказала она.
– Чего? – остановился он, как вкопанный.
Впрочем, дело было сделано, общими усилиями.
– Нагнись на минутку, – попросила она.
Он чуть нагнулся над лежащей под одеялом девушкой. Всё так же глухо стучали колёса. Вагон еле заметно покачивался, и скорый поезд плавно мчался во тьме ночных лесов, полей и перелесков. Звёзд уже не было, и поэтому машинисты видели по бокам от кабины полную темноту. В основном…
Как ночью в деревне.
Но пассажиры в своих купе об этом не думали. Даже те, кто не спал. Может, их и было-то всего два человека на весь поезд.
Поезд ехал сам по себе.
Серёжа слегка наклонился над спящей девушкой. То есть, не спящей, а только собирающейся заснуть.
По-видимому.
– Нет, – сказала она. – Ещё ниже.
Она повернулась на спину, смотря на него вверх с белеющей в полутьме подушки. Цвет круглых глаз девушки и правда было не различить. Но лицо было хорошо видно. В целом.
Он послушно нагнулся ещё ниже.
– Да ну тебя, – сказала она нетерпеливо. – Совсем низко... я хочу тебе кое-что сказать.
Она протянула к нему руку, высунув её из-под одеяла. Серёжу ошеломила эта просьба, но после недолгой борьбы он её исполнил. Ведь в ней не было ничего такого, в конце концов. Ну, скажет ему чего-то на ухо. Этого он совсем не ожидал. Но почему бы и нет…
Он нагнулся почти к самому лицу девушки, она быстро притянула к себе его голову рукой и шепнула ему на ухо, тут же отпустив его:
– Ты хороший...
Он опешил, разогнувшись и не зная, что делать. Вот теперь пора было идти спать. Наверно... Он посмотрел вниз на лежащую на спине девушку с одеялом до самого подбородка, и вспомнил, как она сидела за столиком в своей серой юбке и облегающем красном джемпере. У неё была тонкая талия и стройная фигура.
И всё остальное.
Ему вдруг так захотелось настоящей человеческой теплоты. Не просто душевной, а совершенно полной и такой недосягаемо осязаемой… Этой симпатичной и привлекательной девушки, которую он встретил тут, в этом полупустом купе поезда дальнего следования. Но он вспомнил о чужом недоумённом взгляде, пощёчинах и душе холодного презрения.
И повернулся.
Совсем забыв, что ничего этого отнюдь не было. То есть, было… Но только у него в смущённой голове. А в голову шло из сердца. Как оно всегда и бывает.
У всех.
– Чего ж ты, Серёжа? – с непонятным упрёком промолвила Алёна, пошевелившись у себя на постели.
– А что? – спросил он, оглянувшись.
С надеждой чистого как дитя подростка.
– Хм, – чуть слышно произнесла она. – Спокойной ночи, вот что.
Он погасил свет.
Поезд мчался в темноте, стуча колёсами. За окном немного разошлось, и в окно стала заглядывать сквозь облака жёлтая луна. Серёжа повернулся на бок, но долго лежал, не засыпая. Он думал о девушке, спящей на нижней полке за еле видимым в темноте столиком у окна.
Не в силах заснуть.

*********

Ночью он полупроснулся, сонно посмотрев на промелькнувшую за окном небольшую станцию с двумя фонарями и старым зданием полуосвещённого вокзальчика. Потом сразу снова стало темно. Только в потолке купе светился синий ночник. На столе дребезжала чайная ложечка в стакане. Стакан в подстаканнике был еле виден в темноте. У головы сквозил зябкий ночной ветерок из щели наверху, в чуть приоткрытом окне.
Серёжа снова закрыл глаза.

*********

     Серёжа поморщился от солнца, открыв глаза.
– Доброе утро, – сказала Алёна, входя в раздвинутую дверь купе. – Выспался?
За окном с отдёрнутыми занавесками был широкий перрон. На большом здании вокзала было написано «Харьков». На больших часах под надписью было пол-одиннадцатого. По перрону сновали и прохаживались люди в летней одежде с вещами и просто так.
Народу было не очень много.
Дверь снова задвинулась.
Алёна повернулась к нему спиной, смотрясь в зеркало на двери. Серёже стало неудобно. Не оттого, что он так долго проспал, а потому что надо было ещё вставать и одеваться.
При ней.
– Ну вставай, – чуть толкнула она его в бок.
У девушки в руке была сетка с завёрнутыми в серую бумагу покупками. Серёжа догадался, что она ходила за едой в вокзальный магазин.
– А-а... вы не выйдете? – смущаясь, спросил он.
– Не-е, – протянула она. – Сам выходи.
Он промолчал, начиная нехотя вылезать из-под одеяла. Она нарочно повернулась от зеркала и положив свою сетку на столик у окна, села на своё место. Серёжа чуть покраснел, привстав и протянув руку за своими чёрными брюками. Они валялись у него в ногах, а рубашка в сетке над диваном. Поезд тронулся, лязгнув вагонами. Серёжа чуть покачнулся.
– Ну что, – сказала Алёна. – Ты всегда так спишь?
Она сидела и слегка иронически смотрела, как он пытается одеть брюки, не очень вылезая из-под одеяла.
– Не, – пробурчал он.
– Ври больше, – сказала она и нагнулась, протянув руку и чуть взъерошив ему волосы. – А во сколько встаёшь?
– Как обычно, – сказал он.
– То есть?
– Ну... у нас до школы семь минут.
– Подсчитал, – насмешливо сказала она. – Значит, встаёшь в восемь…
      Как ни странно, она угадала. В последнее время мама его только будила, а остальное оставляла на его совести. И он этим пользовался. Зачем вставать в пол-восьмого, когда можно в восемь?
– Угу, – пробормотал он, наконец сунув ногу в брюки.
Присутствие весёлой, беззаботной и привлекательной девушки ему сильно мешало. Ему было неудобно одевать брюки так, как он привык. Сидя на кровати и надевая сразу две штанины. Даже сев на диван нижней полки, девушка занимала место в маленьком купе. К тому же он стеснялся. Он не хотел случайно коснуться её голой ноги. Она была в той же серой юбке выше колен и старом облегающем джемпере.
– Здоровый детский сон, – сочувственно прокомментировала она.
Склонив набок голову с зачёсанными назад тёмно-рыжими волосами, она наблюдала, как он одевается. От приставучего взгляда девушки Серёжа никак не мог просунуть ногу в штанину. От вчерашнего панибратства в нём не осталось и следа. Он хорошо помнил весь вчерашний день. И ночь... Ну, не всю ночь, а примерно до одиннадцати.
Когда они стали спать.
Точнее, она.
– Ну что, оделся? – спросила она, когда он быстро натянул на себя свою яркую синюю клетчатую рубашку, торопливо застёгивая пуговицы.
За окном проплывали обычные привокзальные пейзажи. Путаница сходящихся и расходящихся блестящих и ржавых путей с чахлой травкой, грузовые платформы, будки, тёмные от времени столбы с проводами, покосившиеся заборы и прочее пыльное хозяйство.
– Да, – сказал он. – А почему меня не разбудили? – поинтересовался он.
Он знал, что проводницы утром на поезде всегда разносят чай, стучась во все двери. Только не знал, зачем. А он вроде не слышал.
– Кто? – спросила Алёна, склонив голову набок.
Она чуть облизала языком недавно накрашенные губы. Девушка смотрела на него, ожидая, что он скажет. Как он выкрутится. Она знала, что будет... Но всё равно было интересно. Она любила детей, включая и подростков. Но только тех, кто не потерял своего детства.
Не стал циничным.
Серёжа почувствовал, чего ей надо. Потому что это не касалось его «слепой точки», в отношении женских мыслей и чувств. Которая для него была даром небес.
В некотором смысле.
– Э-э... – сказал он. – Вообще...
– А я? – тут же спросила она.
– А... – запнулся он. – А-а...
Серёже было знакомо это ощущение. Прошлым летом, когда дядя Петя приехал в Москву, Серёжа вдруг пришёл в замешательство. Ни с того ни с сего... Он всегда был с дядей Петей на «ты», но тут на него что-то нашло, и он перестал понимать, как с ним следует говорить. Он сильно смущался и почти никак его не называл. Так прошёл почти целый месяц. В конце концов, он всё-таки вернулся к прежнему обращению. Но его приводило в недоумение то, что при этом сам дядя Петя никак не помогал ему разобраться в своих сомнениях.
Хотя видел, в чём дело. Серёжа это прекрасно чувствовал. Ему это было видно, как на ладони. Он всегда чувствовал, что в душе у человека. Но пока этого не понимал.
– Глубокая мысль, – заметила она. – Будешь есть?
– А-а…
Он опять осёскя.
Он хотел спросить, завтракала она сама или ещё нет. Но не мог облечь эту мысль в неопределённое местоимение.
– Чего «а»? – безмятежно поинтересовалась она, разворачивая свёртки.
– Ничего, – снова буркнул он.
– Тогда бери и ешь, – сказала она.
На столе были куски сыра, буженины, хлеба и пара красных помидоров. Всё это лежало на серой обёрточной бумаге. Серёжа уставился на две бутылки пива.
Лимонада не было заметно.
«Ничего себе», – подумал он.
Он никак не ожидал от полузнакомой девушки такой беспардонности. Это было не принято. Даже у незнакомых взрослых мужчин. Приносить пиво подростку...
А тем более от девушки.
– А лимонад? – спросил он, просто для приличия.
Он же видел, что она нарочно купила пиво.
– Перебьёшься, – пренебрежительно сказала она, откусывая бутерброд с бужениной. – Только принеси мне чаю, – добавила она.
– А ты что, не пила? – вдруг вырвалось у него.
– О, – она сделала большие глаза. – Что... собрался с духом?
– А что? – спросил он, смутившись.
Он не был уверен, что сказал правильно. Может быть, вчера была просто какая-то случайность… Вроде наваждения. Правда, он не верил в наваждения.
– Ничего, – сказала она. – Похвально.
У него отлегло от души. Ему не очень-то хотелось ещё целый день сидеть с ней и не зная, как её называть. Он и отчества её не знал, в случае чего.
Она не сказала.
– Ну-у... ладно, – сказал он, нерешительно поднимаясь.
Но она превосходно его понимала. Данный стреотип был ей не совсем знаком. Но отчасти был похож на «интеллигентного и безобидного драчуна». Ещё не знающего девочек. Она пока не знала, что он не драчун.
А совсем наоборот.
– Топай, – сказала она, жуя свой бутерброд. – И не забудь про себя. Я уже второй раз пью. По твоей милости.
Как будто он заставлял её снова завтракать. Серёжа неуверенно подошёл к двери с зеркалом. Он просто стеснялся того, что подумает про них пожилая проводница в синей форме. Ведь вчера ночью он прекрасно заметил её неприметно поджатые губы. Насчёт их двусмысленного положения в запертом купе ночью.

Ночью Алёна тоже не сразу заснула. И подумав, решила, что всё в порядке. Она ведь тоже входила в ту самую невидимую духовную аристократию мира. Которая любит новизну…
И приключения.
– А, принёс, – одобрительно произнесла она с едой во рту. – Давай сюда.
Второй бутерброд у неё был с сыром. Серёжа поставил свой стакан с чаем и стал мешать ложечкой сахар. Чай был довольно крепкий, но он не обратил на это внимания. По своей простоте. Да и вообще, в поезде качество чая не очень заметно. Не то, что в столовой. Впрочем, в столовой он наверняка был хуже. Серёжа об этом как-то не задумывался. Он привык думать о важном.
Для него.
– А зачем пиво? – спросил он.
Снова не решаясь назвать девушку на «ты».
– Вот нюня, – покачала она головой, посмотрев ему в лицо. – Ты чего, меня боишься?
– Не-е, – протянул он.
– А почему не называешь меня по имени? – поинтересовалась она, свободно откинувшись на спинку дивана у себя за спиной.
– Почему... называю, – соврал он, чуть покраснев.
– Ну назови, – приказала она.
Да-а... она не стеснялась пользоваться своими учительскими навыками. В любой момент…
Когда была необходимость.
– Алёна, – неожиданно легко произнёс он.
Наверно, потому что предложение было слишком односложным. Как говорится, слово-предложение. Звательного типа.
– Чего? – тут же отозвалась она.
Как будто только этого и ждала.
– М-м, – снова чуть покраснел он. – Ничего...
– А ты придумай что-нибудь, – посоветовала она, дожёвывая свой бутерброд и запивая его сладким чаем, в стакане с подстаканником.
– А чего?
– Ну, скажи, в кого ты сейчас влюблён, – невозмутимо произнесла она.
Как будто спросила, что он ел на обед. Правда, обеда пока не было. Но вчера был... Для него это было тяжким испытанием. Не обед, а вопрос. Особенно от такой малознакомой персоны.
Как эта девушка.
      Он вспомнил, как в третьем классе мама настойчиво допытывалась у него, любит ли он Милу Попову. Он не хотел говорить, но мама была так настырна, что в конце концов он признался. Он отбивался так, что она загнала его в ванную.
С этой девочкой он сидел за одной партой. И был в неё влюблён. Поэтому и написал её имя в своём дневнике.
А мама это заметила.
      Конечно, теперь он был несколько разумнее, чем тогда. Но нельзя сказать, что намного. Во всяком случае, в этом вопросе.
– Э-э… – промямлил он.
– Чего... стесняешься? – участливо спросила она, с высоты своих двадцати пяти лет.
И трёх лет учительницей в школе, с полным классом таких разгильдяев и охламонов, как он.
И прочего жизненного опыта.
      
      Включая недавнюю турпоездку в ГДР, где она влюбилась в простого немецкого парня. Который был похож на белокурого викинга на норвежском эсэсовском плакате времён войны. И того, что было потом, когда она вернулась. Всего месяц назад... Родители её не ругали, а наоборот, утешали.
     Но что они могли?
    
     – Не-е, – сказал он, чуть глотнув своего чаю.
     Она его так отвлекала, что он так и не попробовал ни кусочка буженины или сыра. И тем более помидоров. Чай с ложечкой в стакане почти не остыл.
Но всё было впереди.
Если так будет продолжаться... И она не даст ему спокойно позавтракать. Правда, ей самой эта беседа совсем не мешала.
А наоборот.
– Ну расскажи мне что-нибудь, – предложила она.
– Да ну-у, – сказал он. – Я ничего не знаю...
Как в «Трёх толстяках».
– А анекдоты любишь? – спросила она.
– Угу, – кивнул он.
– Ну расскажи, – попросила она, положив локти на стол и чуть подвинув замасленную бумагу с копчёной колбасой, бужениной и сыром.
Эту колбасу она вытащила из своей сумки под полкой. Серёжа покосился на её облегающий джемпер под горло, довольно поношенный. Он был в красный рубчик и охвачен в талии чёрным ремешком, чуть выходя из-под него на короткую серую юбку. Она была чуть длиннее, чем мини-юбки, появившиеся в прошлом году.
Но ему хватало и этого.
– Не... у нас Паньшин хорошо рассказывает, – сказал он. – А я не умею...
– Ну ладно, – сказала она, допивая свой чай. – Ты чего не ешь? – вдруг заметила она. – Совсем аппетит потерял? – с намёком прибавила она.
– Не-е... – протянул он.
Он не привык к таким летучим светским беседам, да ещё с девушками. Во всяком случае, в таком темпе.
Да и вообще.
– Ну давай, я тебе расскажу, – предложила она. – А ты пока ешь, а то чай совсем остынет. А это на обед, – добавила она, заметив его взгляд на две бутылки жигулёвского пива у самого окна.
– Ладно, – согласился он.
– Слушай, – сказала она милым притягательным голосом. – Можно ли построить коммунизм на Кавказе?
Серёжа пожал плечами, подумав, что она спрашивает его.
– Нет, – продолжила Алёна таким же нежным голосом. – В программе партии ясно сказано, что коммунизм не за горами.
Серёжа прыснул со смеху. Он любил юмор. Почти так же, как фантастику. Неважно, какой. Лишь бы было смешно… Правда, похабные анекдоты ему казались не очень смешными.
Она тоже рассмеялась.
– Слушай дальше, – сказала она с загадочным выражением. – Армянский радио спрашивают: хароший ли савецкий власт? Армянский радио атвэчает: савецкий власт хароший, только очен длинный.
Серёжа вообще расхохотался. Он никогда не стеснялся смеяться. Ему это не казалось плохим тоном. В силу простого воспитания. А скорее, просто никакого.
– Слушай ещё, – сказала она.
Она рассказывала с таким виртуозным выражением, что получалось не хуже, чем у Паньшина у них в классе.
– Во время доклада Брежнева был арестован человек, сидевший в зале, – продолжила она уже без всякого вступления. – Он оказался шпионом. Как вам удалось распознать врага? – спросил Брежнев майора Пронина. – Я руководствовался высказанным вами в докладе указанием: "Враг не дремлет!"
Серёжа хохотал до упаду. Алёна посмотрела на него чуть удивлёнными глазами, полуоткрыв красный от вишнёвой помады рот. Она не ожидала от него такой непосредственности. Почти детской…
И ей это понравилось.
Очень.
– Слушай дальше, – сказала девушка, смахнув со лба пару длинных каштановых волос. – Александр Македонский, Цезарь и Наполеон в качестве почетных гостей наблюдают парад войск на Красной площади. «Если бы у меня были советские танки, – говорит Александр, – я был бы непобедим!», «Если бы у меня были советские самолеты, – говорит Цезарь, – я завоевал бы весь мир!», «А если бы у меня была газета "Правда", – сказал Наполеон, – мир до сих пор не узнал бы о Ватерлоо!»
Серёжа уже хохотал без умолку.
– Советский воробей перелетел на Запад, – сказала она. – Что, в России плохо с кормом? – спрашивает его западный воробей. – Сколько угодно! Нигде не рассыпают на землю столько зерна, сколько там.
– Так чего же ты там не остался?
– Почирикать захотелось!
– Чего не успел Хрущев в жилищном строительстве? – продолжала она без всякой остановки. – Не успел сделать уборную проходной, объединить унитаз с ванной и соединить пол с потолком.
Серёжа чуть не захлебнулся от смеха, повалившись спиной на свою подушку. Алёна посмотрела на него с чувством глубокого удовлетворения. Как будто ей подарили рыжую лисью шубу.
На день рождения.
– По случаю приезда Брежнева в одну из братских стран был устроен орудийный салют, – сообщила она, положив локти на столик и опираясь подбородком на кулаки. – После второго залпа старушка спрашивает милиционера, почему стреляют.
– Брежнев приехал, – отвечает тот.
– Не могли, что ли, попасть с первого разу?
Девушка сложила губы в трубочку, с удовольствием глазея, как он хохочет. С таким осязаемым наслаждением, будто ест клубничное мороженое. Серёжа поглядел на красные губы девушки, и немного отвлёкся от анекдотов.
– Ладно, – сказала она. – Слушай дальше:
– Почему советские войска так долго находятся в Чехословакии?
– Они до сих пор ищут того, кто позвал их на помощь.
Серёжа не был антисоветчиком. Пока что… Но он хорошо чувствовал юмор. И поэтому умел им наслаждаться. За это он и любил раннего Чехова, Ильфа и Петрова или хорошие анекдоты. Но ещё больше Джерома Джерома.
Ну и других.
– Где живет Иван Иванович? – спросила она, сделав большие глаза.
Серёжа остановился в ожидании.
– Если вы имеете в виду того Ивана Ивановича, который жил напротив тюрьмы и к которому приезжали родственники из-за границы, так он теперь живет напротив своего дома.
Серёжа снова прыснул.
– С кем граничит Советский Союз? – продолжала Алёна, словно неисчерпаемый источник. – С кем хочет, с тем и граничит.
Серёжа залился смехом.
– Леня, я приказал открыть границу, – говорит Косыгин Брежневу.
– Ты что, с ума сошел?! Все удерут, вдвоем останемся!
– А кто второй?
Серёжа взорвался от смеха, снова упав спиной на свою подушку. Вместо того, чтобы слушать и есть, он только хохотал.
– Ну ладно, – сказала она. – Кончай умирать со смеху. А то голодный останешься.
Серёжа сел прямо, перестав смеяться. Он немного протёр глаза, посмотрев на столик с едой. Он и правда хотел есть.
– Только чай уже остыл, – предупредила она.
Она предупредительно стала делать ему бутерброд с копчёной колбасой. Серёжа немного удивлённо посмотрел на неё. Ему никогда никто ничего не делал. В смысле бутербродов и тому подобного.
Даже мама.
– Бери, – заботливо сказала она. – Запивай чаем.
– Спасибо, – сказал он, отхлебнув свой чай.
Чай действительно был уже тёплым. Но ему было всё равно. В своей жизни он не был избалован женским обществом, и сейчас Алёна отвлекала его от всякой еды и питья. Не считая родственниц, конечно.
Которые не в счёт.

А эта девушка была совсем не такая простая, как он сперва подумал. То есть, фигуру он приметил сразу. Но лицо ему показалось сначала не таким уж красивым. Особенно причёска. Ему больше нравились распущенные волосы. Которые как раз были в моде.
По случаю.
Только потом, поговорив с ней вчера, он почувствовал симпатию к милой девушке с правильным лицом, серо-зелёными глазами и гладко зачёсанными волосами. А потом и слегка влюбился.
Долго ли…
У девушки в красном свитере была та неизъяснимая женственность, против которой не имеет силы никакая внешняя красота.

Но про это он не знал… Люди никогда сразу не догадываются о том, что влюбились в кого-то. Так уж устроено тут, в этом мире.
– А что, вы только политические знаете? – поинтересовался он, вспомнив её анекдоты.
Девушка округлила глаза, с деланным удивлением посмотрев на него, но не стала делать замечания.
На этот раз.
– А тебе какие хочется? – с ехидством спросила она. – Скабрезные?
Он стушевался, чуть поперхнувшись чаем.
– Н-не, – произнёс он, чуть краснея. – Просто...
Вообще, она знала пару сальных анекдотов. Смешных до упаду. В учительской всегда чего-нибудь да услышишь.
В узкой компании.
– Ну, что будем делать? – спросила она, когда он покончил с едой.
То есть, съел один бутерброд с колбасой и выпил чай в стакане с подстаканником. Утром он никогда много не ел. Не успевал проголодаться.
И привык.
Поезд снова разогнался, и вдали под голубым небом медленно проплывали ещё не скошенные жёлтые поля, перемежаясь пробегающей мимо зелёной листвой лесополосы.
Всё так же постукивали колёса на стыках.
– Не знаю... – неуверенно проговорил Серёжа. – А сколько я вам должен за еду? – на всякий случай спросил он.
– Два поцелуя, – небрежно сказала она.
У него отнялся язык, и густо покраснели уши. Он не мог понять, почему она становилась всё более фамильярной. 
Даже слишком.
Для шуток.
– М-м... в каком смысле? – глупо спросил он, опустив глаза в стол.
– А ты в каком хочешь? – поддела она его.
– Я?.. – чуть растерянно произнёс он.
Сейчас он просто не мог понять, шутит она или нет. В отличие от всех остальных случаев.
Как ему казалось.
– Ага, – нахально сказала она.
Довольно глядя на его красные уши.
– Ну... ни в каком, – пробормотал он, смотря в сторону окна.
– Тогда нисколько, – простила она ему долг. – Но спрашивай поосторожнее... А то нарвёшься на что-нибудь.
– Что? – произнёс он.
Просто так, по инерции.
– Так... вроде этого, – туманно объяснила она.
Серёжа начал отходить.
Что делать, если она так шутит. Вообще, он не любил распущенности и пошлостей. Он никогда не ругался матом, даже про себя.
Вообще.
Алёна наблюдала за ним, чуть приоткрыв рот. Он случайно оглянулся на закрытую дверь с зеркалом. Купе было по-прежнему полупустое.
Она уловила его взгляд.
– Что, ждёшь попутчика? – с участием спросила девушка.
Со вчерашнего дня многое изменилось. То, что она учительница, потеряло для него свою значительность. То ли он к ней привык, то ли сама обстановка путешествия в поезде была такой, что постепенно стирала формальности обычной жизни. Но о главной причине он конечно не догадался. О том, почему...
– Да-а... нет, – сказал Серёжа. – Наоборот.
– Что наоборот? – уточнила она, забравшись с ногами на своё место у столика.
Серёжа в смущении отвёл глаза. Постель она давно убрала, ещё когда он спал. Дрых без просыпу, как будто после тяжёлой физической работы.
Да-а... законный вопрос.
– Непонятно, почему никто не приходит, – поделился он своей озадаченностью. – Всегда всё занято...
– Ты не ответил на мой вопрос, – напомнила она.
Снова давая ему почувствовать, что он только школьник. Но совсем не нарочно.
А наоборот.

Привычка давала себя знать.
Ведь она работала именно с восьмыми и девятыми классами. Иногда он напоминал ей задиристого парня из 8-го «Б» Киру Ершова. Конечно, Кирой она называла его только про себя... Иначе он обижался. Правда, тот был меньше похож на еврея. Особенно внешне...
Но обычные еврейские мальчики почти никогда не бывают самостоятельными. Они впитывают окружающую культуру. Или советскую, или современную западную. С европейским или американским уклоном. А этот был совершенно независим от моды в обществе, в любом её проявлении. Что было странным.
В таком возрасте.

«Как же его раскусить до конца...» – подумала она про себя, сидя с ногами на обтянутом кожей диване под верхней полкой и задумчиво разглядывая его пытливыми серо-зелёными глазами.
Довольно бесцеремонно.
«В зоопарке, что ли», – подумал он, отвернувшись в окно.
Такие взгляды его смущали. Если девушка ему нравилась… Если же она была как все, то он их даже не замечал. Не нарочно, а так получалось…
      – Ну, – пояснил он. – Всё равно ты не поймёшь.
– Это почему же? – скептически поинтересовалась она.
– Сама подумай, – сказал он, применив её тактику. – У него два смысла… Что бы я ни ответил, ты не поймёшь, что я имею в виду.
– У кого? – поинтересовалась она.
– У вопроса, – пояснил он.
– Значит, ты не хочешь, чтобы пришёл попутчик? – совершенно нелогично заключила она.
Он даже захлопал глазами. Не поняв, нарочно она придуряется или на самом деле не поняла того, что он сказал. Последнее допущение казалось ему глупым.
Но зря.
– Почему? – обескураженно спросил он.
– Тебе лучше знать, – невозмутимо сказала она.
– Да ну тебя, – сказал он.
– Ну ладно препираться, – миролюбиво сказала она. – Лучше расскажи о себе, ладно?
– Чего? – спросил он.
– Всё, – сказала она.
– Хм... – произнёс он.
Тоже мне, просьба... Сама не умеет выражать свои мысли, а его учит. Ведь «всё» значит «ничего». Это он давно уже понимал.
С весны.
      – Ну ладно, – согласился он. - Он подумал, как сказать. Покороче... – Ну-у... родился в 1953-ем году, в Тбилиси... в Грузии.
Он остановился.
– Потом... э-ээ... жил с родителями в Ливане… точнее, в Сирии, сначала. А потом в Ливане... полтора года, примерно. Потом в Москву приехал… В школу.
Он говорил о том, что было важнее, и потому сразу приходило в голову.
– Там был интернат, а школа отдельно...
Он остановился. Рассказывать о себе было не очень непривычно. Пока ещё не приходилось. Никогда... Девушка внимательно слушала, смотря немного в сторону, где за окном пробегали назад однообразные, но живописные картины с зелёными кустами и деревьями.
Чтобы ему не мешать.
– Ну-у... э-ээ... потом после интерната стали жить в Ховрино.
– Где это? – не удержалась она.
Название было уж очень непритязательное. Но на этот раз Серёжа не смутился. Там был его дом... И всё остальное, к чему он привык.
– Там... на окраине, – сказал он.
– А потом?
– А потом... э-ээ... ничего, – сказал он. – А, потом ещё в Турции жил год, в четвёртом классе, – вспомнил он. – Там я один в классе был.
– Как это? – не поняла она, повернувшись к нему.
– Ну, один в четвёртом классе. Там в посольстве школа... А в третьем классе всего четыре человека было... нет, пять. – Он вспомнил, что один мальчик приезжал из города.
Его друг, Сашка Сухов.

С которым они всегда гуляли по обширной, как парк на пологом склоне, посольской территории. По дорожкам из кирпичной крошки и просто так. И он всегда рассказывал Сашке удивительные истории. Такие интересные и занимательные, что Сашка слушал их по два часа подряд, и время шло незаметно.
Высокая ограда из белых металлических прутьев шла вокруг двухступенчатого жилого здания с жёлтыми и красными линиями балконов, большой спортивной площадки, рощицы со старыми миндальными и прочими деревьями на возвышении, обширной поляны на склоне, самого посольства повыше среди кустов красного барбариса, с прилегающим крылом для приёмов и теннисным кортом с другой стороны, асфальтовым проездом вдоль заднего края территории, с зелёной травой и грушевыми деревьями со спелыми красно-жёлтыми грушами у белого забора из металлических прутьев, за которым чуть круче поднималась гора... Проезд шёл к большому низкому гаражу и потом снова вниз по крутой горке позади жилого здания. С другой стороны двуступенчатого здания был такой же живописный двор с небольшим бассейном, качелями и крутым подъёмом к крылу с библиотекой и биллирадной, под огромной черешней, летом со спелыми бело-розовыми ягодами. Серёжа считал черешни и вишни ягодами.
Вообще, больше половины деревьев на территории были плодовыми, даже на старой ели вился до середины зелёный дикий виноград. В живописной зелёной рощице с подъёмами и спусками были деревья айвы, грецкого ореха и чёрной сливы. Но это было заметно только летом, а в другое время это были просто густые зелёные деревья.
На краю рощицы был наполнен водой маленький круглый водоём из камня. Один раз Серёжа поймал в нём довольно большую рыбу величиной с ладонь. Поймал рукой и принёс маме домой, чтобы она пожарила. Но она сказала отнести её обратно.
В сущности, территория с посольством и всё прочее были довольно роскошными, во всех отношениях. Для ребят было особенное раздолье.
Сашка жил не в посольстве, а в городе. Один раз Серёжа был у них в гостях. Там у них была большая квартира. А на улице тоже продавали мороженое... по одной лире, молочное. А у них за посольской оградой продавали только фруктовое, за двадцать пять куруш.
Но оно было вкуснее.

– Ну что? – спросила Алёна.
Он не заметил, как немного задумался, вспоминая самый лучший год в своей жизни. Если не считать года в Бейруте, прекрасном городе на берегу Средиземного моря. Но тогда ему было только шесть лет.
– А... ну потом так и жил в Ховрино, – сказал он. – То есть, живу.
– А кто у вас был в третьем классе? – поинтересовалась Алёна, слегка наклонив голову.
– Где? – спросил он.
– Ну там, в Турции, – пояснила она, непонятно смотря на него.
– Три девочки... и ещё один.
Он не мог говорить про себя и своих товарищей «мальчик». Это звучало довольно глупо.
– А как их звали?
Девушка смотрела на него, наклонив голову набок. За окном пробегали назад густые деревья с зелёными кустами.
– Ну-у... Нина, Таня и... там было две Тани, – сказал он.
– А сестра у тебя есть? – спросила она, пошевелившись на тёмном кожаном диване.
Под верхней полкой, в спальном вагоне поезда дальнего следования. Если не слушать, то постоянного стука колёс было уже незаметно.
– Не... брат.
– Старший?
– Не-е... ему шесть лет.
– А в какой ты школе?
– 251-ой.
– А ещё?
– Ну-у... папа работает в МИДе, – сказал он, не зная, что ещё говорить. – А мама в АПН. А я в девятом классе, – добавил он.
Пока он говорил, она внимательно слушала, обняв свои голые колени, в короткой серой юбке. Ему даже показалось, что слишком внимательно.
Как учительница.
– Ну хорошо, – согласилась она, чуть покусав губы, чтобы не засмеяться. – Это анкетные данные... Они тоже пригодятся. А где суть?
Как в своём классе, в школе на Новокузнецкой. Как раз в той, где учился его отец в тридцатых годах, и недалеко откуда жили сейчас его московские дедушка с бабушкой.
Но они этого не знали.
Пока.
– Не знаю… – пожал он плечами. – Теперь ты рассказывай, – прибавил он.
Собственно, ему это было вовсе не так интересно, как ей. По крайней мере, у него было такое впечатление. В данный момент…
– С ума сошёл? – поинтересовалась она.
– А чего такого... – чуть удивился он.
– Ага, – пообещала она. – Дожидайся.
– Ну тогда расскажи анекдоты, – предложил он.
Читать почему-то не хотелось… Да он и не мог, пока она с ним разговаривает. Не мог же он её оборвать. У него никогда не хватало на это совести. А тем более, когда интересно… Вот как теперь.
С ней.
Но у неё были совсем другие планы. По крайней мере, на сегодня. Она должна была успеть составить совершенно чёткое представление о человеке. А не просто о школьнике.
Лучше за один день.
– Тороплюсь и падаю, – сказала она.
Он немного растерялся.
– Ну тогда будем читать? – полуспросил он.
Немного разочарованно.
– Нет, – сказала она. – Расскажи мне одну из своих историй.
– К-какую? – огорошенно спросил он.
Он точно помнил, что ничего не говорил ей о своих историях. Только немного о стихах, и всё. Откуда она догадалась?
– Ну так что же? – спросила она.
Поняв по его лицу, что попала в точку. Тем лучше... Ведь по сочинениям человека легче узнать, чем по его вкусам. Если, конечно, он не будет врать. То есть, притворяться. Но похоже, у этого подростка не было такой внутренней цензуры. И он не станет врать.
Просто не скажет.
– А про что? – спросил он.
Он не особенно стеснялся рассказывать свои истории. Если только не на сцене. Но туда его ведь никто и не приглашал.
– Про что-нибудь, – небрежно предложила она.
Солнце за окном поднялось в летний голубой зенит, и его уже не было видно. Стало жарко... Алёна не спеша встала с места, подняла крышку нижней полки, достала из своей спортивной сумки «Советский экран» и стала им обмахиваться.
– Открыть окно? – с сочувствием предложил Серёжа.
– А ты думаешь, будет прохладнее? – с сомнением спросила девушка.
Она снова сидела с ногами у столика. Возле самого окна... И он старался туда не смотреть. Серая юбка была слишком короткой.
Для него.
– Посмотрим, – сказал он. – Там хоть ветер...
– Валяй, – сказала она.
...
– Ну начинай, – сказала она, когда он открыл окно до края верхней полки.
Дальше оно не открывалось. Не то, что в старых поездах. Которые он помнил… Там окно открывалось до самого конца. Так, что можно было вывалиться. Но очевидно, никто не вываливался… Наверно, были умнее.
В то время.
– Ладно, – сказал он. – Э-ээ... Мак шёл по лесу, и уже третий день ничего не ел. В лесной траве и старых иголках было много сыроежек, но Мак никогда не ел сырых грибов. Он привык их жарить… Или варить суп. Поэтому пришлось их не есть. Лес стал редеть, и Мак подошёл к глубокому прозрачному ручью с зарослями чёрной смородины по берегам. Он наелся до отвала чёрной смородины и пошёл дальше.
– Постой, постой, – остановила его девушка с хвостом каштановых волос. – Ты что, всегда прямо так и начинаешь?
«Вот ещё…» – подумал он.
Вспомнив о том, кто она. Значит, задаёт и сочинения... На разные дурацкие темы. Которые он не умел писать и получал тройки за содержание. За то, что не было ошибок.
Почти.
«Будет только мешаться...»
Он уже давно был не очень высокого мнения обо всей этой литературе, и тем более сочинениях на её тему. И не собирался его менять.
Даже ради неё.
Симпатичной девушки с веснушкой на носу и соблазняющей фигурой. Сидящей у окна с раздвинутой белой занавеской напротив него. Что толку менять правду?..
Она ведь не поменяется.
– Ага, – сказал он. – Когда как…
– Ужас, – сказала она.
– А что... Вы думаете, надо сначала сказать «жил-был», а потом уже всё остальное, вроде Толстого?
Тут он ошибался... Хотя нарочно упомянул Толстого, которого не любил. В первую очередь как писателя. Он читал его философию и ценил её выше. В ней была какая-то изюминка. Она была довольно интересна.
Лично для него.
Пока что.
– Ты чего? – спросила она. – Опять?
– Ой, – виновато сказал он. – Извините...
– За что?
Он не заметил своей нелогичности.
– Ну-у... за то, что я... это... сами знаете.
– Ну и как, поставить тебя в угол? – с серьёзностью спросила она.
– Как хотите, – сказал он, пожав плечами.
Сейчас он был готов пойти на это. Чтобы она не сердилась. А вообще, он всегда принимал подобные наказания без всяких эмоций.
Из принципа.
«Дошёл...» – подумала она.
С ощутимым удовольствием.
– Ну да? – спросила она.
Серёжа промолчал. Она получала над мальчиком всё большую власть. С каждым часом... На минуту ей стало не по себе от такой власти над человеком. Но это была просто минутная слабость. Она знала себя...
В общем.
– Ну тогда скажи: «Толстой великий писатель», – решила она проверить его.
– Толстой великий писатель, – с покорностью повторил он. – У вас.
– А у вас? – смеясь, спросила она.
– А у нас нет, – сообщил он.
– А если я дам тебе что-нибудь сладкое? – спросила она, проверяя перед собой почву.
Как охотник, забредший на лесное болото и тыкающий шестом в трясину. Но в этом лесу никакой трясины не было.
– Да ну тебя, – сказал он. – Конфету, что ли?
– Ну, – подтвердила она. – Конфету… Хочешь?
– Не-е, – протянул он.
– А чего ж ты хочешь? – спросила она, пошевелившись у окна с ситцевой занавеской и приняв более заманчивую позу. Случайно...
Почти.
      Это было против её правил. Но любые правила приходится нарушать. Когда-нибудь... Такова жизнь. На земле, в зачарованном царстве. Но они этого не знали.
Пока.
– Э-э… – чуть покраснел Серёжа. – Не знаю...
Конечно он знал, что уловки симпатичной и смешливой девушки лишь развлечение. То есть, игра… Без всякого реального наполнения, вроде игры в фантики.
Но только умом.
– Ну тогда продолжай, – милостиво позволила она, сев за столик обычным способом, с опущенными под стол ногами.
     Почувствовав свою неосторожность. Что может привести к последствиям… Не нужным ни ей, ни ему. Особенно ему... Она представляла себе силу привязанности, если она возникнет на романтической, девственной как целина и пропитанной идеализмом почве. Которую потом не разорвать, не оставив от неё полупустыни. А значит, надо быть осмотрительней. Про себя она конечно не подумала, как часто бывает.
Всегда.
– Ладно, – сказал он. – Потом он вышел из леса и пройдя миль десять, пришёл к большому городу с высокими белыми стенами…
......
– Ну ладно, – прервала его Алёна на самом интересном месте. – Всё ясно... У тебя хорошая фантазия. Но слишком много драк... и вообще. – Она чуть брезгливо наморщила нос, вспомнив подробности его рассказа. – Ты всегда такой кровожадный?
Он немного удивился, потому что все ребята всегда слушали его рассказы, затаив дыхание. Любые, от фантастических до смешных.
– Н-не... – пробормотал он.
Он старался не смотреть в её сторону. Она снова сидела с ногами на своём диване, подняв к подбородку колени. За прошедшее в поезде время она настолько привыкла к нему, что вела себя, как дома. Не обращая на него внимания. Впрочем, в данный момент эта поза не имела такого значения. Ведь она сидела за столом, у окна.
Как и он.
– А чего ж ты?
Но он всё-таки плохо соображал, пока она сидела, устроившись у себя на диване под верхней полкой. Он уставился в окно, где становилось пасмурно.
– А чего, – пожал он плечами. – Так на самом деле...
– А почему же тебе нравится Грин, – спросила она. – У него ведь больше про любовь, а драк вообще нет. Почти…
– Ну-у... – протянул он. – У меня тоже.
– Не... у тебя никто даже не целуется, – сказала она, вдруг остановившись.
Она немного покраснела. Она как-то позабыла, с кем раговаривает. Конечно, она с ним не церемонилась. Ей хватало школы... Но одно дело поддразнивать простодушного парня, а другое говорить о серьёзных вещах. Отношении к жизни… В ней заговорила не только школьная учительница, но и порядочное воспитание.
Не говоря уже о совести.
– М-м...
Он не знал, что на это ответить.
      У него в рассказах девушки только внешне играли эпизодические роли. Но на самом деле там была и любовь. Но именно такая, которую он знал.
Совершенно небесная.
Он пока не знал, что девушки любят романтические истории с приключениями. А те, кто попроще – просто про любовь.
В любом виде.

Алёна любила приключенческие романы.
Но нормальные, вроде «Белого отряда» Конан Дойля или «Хроника времён Карла IX» Мериме. А ещё лучше «Катриона» Стивенсона. Там тоже были стычки, но всё-таки не такие жестокие и тем более натуралистические, как у него. Она считала, что всё должно быть красиво. И в жизни, и в романах. А не реки крови и кровавые драки чем попало, со всеми подробностями. Тем более, учитывая его талант рассказчика. Где всё было в реальности… Почти как в кино.
Даже больше.

– Но вообще, странно, – тихо добавила она, в задумчивости.
– Что? – спросил он.
Они и не заметили, как за окном заложило тучами небо и начал моросить дождик. Редкие мелкие капельки попадали сквозь узкую щель приоткрытого окна на занавеску справа, около Серёжи. Одна попала ему на лицо.
Случайно.
– Недавно я читала один рыцарский роман, и там была похожая история. Особенно до морского побережья и корабля.
– Какой? – спросил он.
– Ну, ты не знаешь, – сказала она. – Это старая книга... Сейчас не продаётся.
– А как называется?
– «Королева Мелисента».
Серёжа позавидовал. У него часто случалось, что нечего читать. И тогда он читал какого-нибудь Вилиса Лациса или Бальзака. Ну, не так часто… Но достаточно.
Он не мог ничего не читать.
– Наверно, так всегда, – сказал он, задумавшись.
– Чего? – спросила она, всё так же сидя с ногами на диване перед столиком у окна, и изредка поглядывая на проплывающие пасмурные поля.
– Ну, всегда придумываешь то, что уже где-то читал... или видел, – сказал он. – Только по-другому, – добавил он.
Он случайно посмотрел на серую юбку, слегка покраснев.
– Да? – сказала она.
Видно было, что она про это не думала. Они не знали, что человек не может придумать ничего нового. Ведь даже Бог этого не делает. В общем-то… Впрочем, только девушка знала про Бога. А Серёжа об этом и не думал.
Пока что.
– Серёжа, – сказала она.
– Чего?
Алёна посмотрела на него в упор, чуть облизав языком красные как вишня губы. Она замолчала.
Под стук колёс.
– А что ты думаешь... обо мне?
Он чуть покраснел. От смутного предчувствия… Это было похоже на какое-то признание. Не любви… но явного неравнодушия. Подсознательно он как-то не считал себя достойным любви. В любом её проявлении. К тому же от такой девушки он этого никогда ещё не слышал. И вообще ни от какой.
И от девочки тоже.
– Э-э... – протянул он.
Он никогда не мог этого сказать, как и сейчас. По таинственному человеческому закону, когда гораздо легче сказать «нет», чем наоборот. Впрочем, если подумать... Он не такой уж и таинственный.
Она про это знала.
– Ну, подумай… мы ведь соседи, – попыталась она сломить его сопротивление. – А разве соседи не должны знать, что они думают о друг о друге? – спросила она, склонив голову набок.
Он подумал о рыжем Барсике у них дома.
– Ну-у... – произнёс он.
Несмотря на свою обычную проницательность, она не обращала внимания, как на него воздействует её обычная поза на диване под верхней полкой. Она просто сидела как всегда.
У себя дома.
– Ну ладно, – согласилась она. – Тогда я тебе дам бумажку, а ты нарисуешь плюсы, по десятибалльной системе. Ладно?.. – просительно заглянула она ему в глаза.
Перед такой просьбой со стороны взрослой девушки он не мог устоять. Было как-то неудобно совсем не отвечать.
До конца.
– Угу, – выдавил он.
У него покраснели уши. Она тут же достала из своей сумочки блокнотик, вырвала из него страничку, и стала быстро писать на расчерченной бумаге. Он посмотрел через стол, разглядев несколько слов. У него было отличное зрение. Правда, только правым глазом.
Левый был немного близорук.
      «Внешность... Косметика... Одежда... Обаяние... Причёска... Ум...», и так штук десять или больше. У неё был хороший округлый почерк. Как у учительницы...
По русскому.
– Ну вот, – сказала она, подвигая к нему листок.
Колбасу и прочее она давно убрала, сложив обратно в сетку и повесив на блестящий крючок над диваном, у себя в ногах. Так что на белой скатерти остались только два стакана с чайными ложечками и бутылка от лимонада. И две бутылки пива.
      Серёжа придвинул к себе листок. Читая, что она написала, он не очень смущался. Оказывается, всё можно было просто перевести в форму игры. Без личного интереса…
      Как будто.

– Начинай, – сказала она. – А потом ты мне напишешь, – прибавила она.
– Чего? – спросил он.
– То же самое, – сказала она.
Он хмыкнул.
Ставя крестики, он совсем отвлёкся от сидящей напротив девушки. С которой он спал тут прошлую ночь. В одном купе… Интуитивно он понял, что ставить меньше пяти баллов не стоит, независимо от вопроса. Однако это понимание ему не понадобилось. Хотя он всегда влюблялся только в девочек с голубыми глазами, даже на этот вопрос он поставил не пять, а восемь баллов. Теперь он уже воспринимал Алёну целиком, и поэтому девушке шёл этот цвет глаз. В достаточной степени, чтобы нравиться.
     Сейчас.
     – Ну что, застрял? – с любопытством спросила она, встав на колени и чуть налегая на столик, чтобы увидеть, что он там пишет.
     То есть, ставит.
     Вопросов было не десять, а двадцать один. В конце стоял самый каверзный вопрос, который неизвестно как туда попал. Потому что все остальные вопросы были довольно безличны, вроде «чувство юмора», или «кругозор»… То, что она была учительницей, придавало этим вопросам особую прелесть. От этого у него щекотало внутри и слегка покраснели кончики ушей. В самом конце стояло: «Если бы тебе было двадцать пять лет, женился бы ты на мне?» Для лёгкости она нарисовала после этого вопросы два кружочка, в которых было написано «да» и «нет».

Он, конечно, женился бы.
     Лина Бракните продолжала быть идеалом, но в данный момент стала более далёкой от реальности, отошла на второй план.

А рядом была пленительная девушка с притягательным голосом и бездонными серо-зелёными глазами. И с тонкой талией в облегающем красном джемпере.
– Ну давай, – поторопила она его. – Нечего сидеть до второго пришествия.
Типично учительский язык… Он вдруг почувствовал себя в классе, на уроке Клавдии Васильевны по новейшей истории. Эта история была ему довольно противна, и он никогда не заглядывал в учебник, разве только на уроке. Зато помнил всё, что он говорила, выезжая на своей памяти. Она тоже к нему хорошо относилась, но иногда приходилось его пристыжать. Перед внимательным классом.
– Угу, – ответил он и зачеркнул «нет».
Она ведь не давала шансов дать более подробный ответ. Впрочем, с объяснением ему было бы ещё труднее поставить «нет», потому что пришлось бы написать «если бы я не был больше ни в кого влюблён, тогда...» Что при его тонком ощущении души человека и деликатности было бы невозможно.
Он встал и одел свой чёрный свитер. Стало немного прохладно.
– Ага, – сказала она, с листком из блокнота в руке. – Так... так... так... – Она бегло просмотрела список и разглядывала зачёркнутое «нет», чуть закусив губу в раздумье.
Конечно, это была скорее загадка. Учитывая его натуру, как она это понимала. И как долго он думал над вопросом.
«Ну ничего», – решила она. – «Потом разберёмся…»
      – Ну теперь ты, – сказала она, перевернув листок и снова подвигая его на другую сторону столика, к Серёже.
– А что писать? – спросил он.
Сама по себе игра была занимательна. Даже завлекающая. Она снова переменила позу, сев на диване под верхней полкой и обхватив колени. Ему было приятно смотреть на обаятельную девушку с пленяющим голосом и завлекательной фигурой, и переписываться с ней комплиментами.
Как он это понимал.
– То же самое, – чуть рассеянно ответила она.
Её сильно занимала загадка в конце списка. В какой мере это была его тактичность, а в какой настоящее желание. То есть, отношение. И что заставило его так долго раздумывать. Кроме стеснительности, конечно.
– И косметику? – хмыкнул он.
– Нет, – сказала она. – Поставь вместо косметики свою застенчивость, – бессовестно посоветовала она.
В серо-зелёных глазах девушки была ирония. Словно она только что посмотрела старую комедию, и в глазах остался смех.
      – Да ну тебя, – сказал он.
Он решил во всём следовать её вопросам, кроме чисто женских. Кроме косметики, их пожалуй почти и не было. Но когда он дошёл до самого конца, возник тот же каверзный вопрос. Только уже наоборот.
Однако он посмотрел на листок и неожиданно для себя быстро выкрутился из положения, написав под номером 21: «А ты»? После чего подвинул листок назад к девушке по белой скатерти с двумя стаканами возле самого окна, около двух полных бутылок пива и полупустой бутылки от лимонада. После чего поднял глаза, всё так же стыдливо обходя взглядом позу девушки на диване под верхней полкой. Она недолго думая посмотрела на последний вопрос, и пришла в благодушное настроение. Сама того не замечая, девушка постепенно вовлекалась в игру. Желание угадать, что её ждёт в будущем, стало перерождаться в неосознанное, но совершенно другое желание.
Вовсе не предусмотренное.
      – Хм... и я то же самое, – тут же ответила она вслух.
Алёна украдкой бросила на него слегка удивлённый взгляд из-под длинных тёмных ресниц. Серёжа этого не заметил. Будучи совершенно рассудительным человеком, он пришёл в замешательство. Зачем она тогда задавала такой вопрос. Наверно, просто в шутку...
В своём роде.
      – Слушай, – вдруг сказала она. – А если бы можно было жениться в шестнадцать лет, тогда что? Ну, как в старинные времена...
Этот неожиданный вопрос его прохватил. У него похолодело в груди. Так близко с женщиной он ещё не соприкасался. 

Хотя нет, было пару раз с тётей Ирой, в седьмом классе. Особенно на каникулах, когда они вместе ездили в Кижи и потом в Ленинград и Таллин. В Таллине они сняли комнату в большом частном доме за городом, у эстонской пожилой пары.
Но в городе у тёти Иры была приятельница, примерно её лет. Лет сорока двух... Муж этой приятельницы работал в академгородке в Новосибирске. Он был доктором физических наук. А квартира в Таллине была пустая. Тогда Серёжу отвлекла книжка Томина про детей и любовь. Как будто кто-то нарочно подсунул ему эту книгу как раз в самый опасный момент.
Так сказать.

– Если бы можно... – протянул он, слегка заливаясь краской. – Тогда-а...
– Что тогда? – перехватила она.
– А тебе хочется? – вдруг спросил он.
– Чего? – раскрыла она глаза.
– Ну-у... – начал он, совсем смутившись.
– Ну ладно брат, хватит с тебя, – оборвала она подростка в чёрном свитере. – Чего-то мы с тобой далеко зашли. У тебя вообще по-моему раннее развитие, – добавила она, чтобы отвлечь его.
От всего этого.
      – В каком смысле? – подозрительно спросил он.
– Ну... вообще, – сказала она.
Это она проходила, у себя в педагогическом институте. Судя по лекции ведущего профессора кафедры, они пока не могли определять разницу между ранним развитием и одарённостью. Хотя это совершенно разные вещи. Во всяком случае, до критического момента. Примерно в шестнадцать лет.
– Да ну тебя, – сказал он. – Это у тебя раннее развитие.
– А что? – с интересом спросила она. – Тебе не нравится?
Он только хмыкнул. Дурацкий вопрос.
Нравится...
– А тебе? – спросил он.
– Ладно чушь пороть, – сказала она, убрав со лба волосы. –  Мне же не шестнадцать лет.
На неё тоже попала капля из окна. Стучали колёса мчащегося по ненастным полям скорого поезда с вагонами защитного цвета.
– Что ж я по-твоему, переросток? – чуть обиделся он.
Не потому, что это было само по себе обидно. Он не обращал особенного внимания на мнения о своей личности посторонних людей, независимо от их возраста и всего остального.
Кроме симпатичных девушек.
      – Ну ты даёшь, – прыснула она. – Тебе же говорят, раннее развитие. В смысле умственного развития. А ты что думал?
– Да ну тебя, – огрызнулся он. – Ничего я не думал…
Это выражение применялось в школьной педагогике обычно к девочкам после шестого класса. И совсем в другом смысле.
– Никакого развития у меня нет, – безоговорочно заявил он. – Просто люди все разные.
Она немного подумала.
– Да, пожалуй, – согласилась она то, что пришло в голову.
За окном начался сильный дождь. Он встал и закрыл окно почти до самого конца. В их купе стало тише. Только постукивали колёса на стыках.
Стало заметно темнее.
– Закрыть? – спросил он.
– Ничего, – сказала она. – Пусть свежий воздух дует.
      Он присмотрелся к девушке напротив, устроившейся с ногами на кожаной нижней полке за столиком у окна. В первый раз за долгое время, преодолев свою стеснительность. Потому что он тоже любил свежий воздух, и даже в мороз всегда открывал дома форточку, хотя бы чуть-чуть.
– А сколько времени? – спросил он.
В прошлом году дядя Петя подарил ему первые часы на окончание восьмого класса. Самые дешёвые, за шестнадцать рублей. «Ученические»... Но сейчас они не работали, и он оставил их в своём чемодане.
Под полкой.
– Пора обедать, – сказала она, взглянув на свои часы. – Пол-второго… Ты чего будешь есть? – поинтересовалась она.
Вчера он ел курицу, которую мама дала ему на дорогу, по давнему русскому обычаю. В то время, когда девушка ходила в вагон-ресторан. Он немного стеснялся есть при ней курицу, потому что курицу надо есть руками. А он был не совсем уверен, что это прилично, в данном случае.
При симпатичной девушке.
– Снова курицу? – спросила она.
Она видела эту недоеденную курицу, когда пришла из ресторана. Вечером он её не трогал, поев хачапури с чаем. Его мама хорошо делала хачапури. Да и не только... Она готовила, как в ресторане. Хотя и не всё, конечно.
– Наверно... – сказал он, немного стесняясь.
Своей варёной курицы, недоеденной вчера…
     – Да ну её, – предложила она. – Давай махнём в ресторан?
Серёжа обрадовался, но замялся.

У него были деньги...
Мама дала ему шестьдесят рублей, чтобы он передал их дяде Пете, на месяц его питания у них в Тбилиси. Серёжа по своей наивности надеялся, что дядя Петя по-родственному забудет про эти деньги, и тогда у него будет достаточно денег, чтобы поехать в Вильнюс. Он уже знал адрес Лины Бракните. И довольно давно, с весны седьмого класса.

С февраля 1967 года он развернул бурную деятельность по семи направлениям, которые он назвал «операциями» и вёл запись об их ходе в подаренном папой толстом красном ежегоднике с красивой картинкой русской зимы в начале. Ежегодник был советский, но очень хорошего подарочного издания, для иностранцев.
Такие печатали в Финляндии.

Потом ему наконец ответила одна девочка восьмого класса из одной вильнюсской школы, и в длинном личном письме дала адрес, который потом оказался неточным на один номер квартиры. После этого, весной восьмого класса он наконец накопил тридцать два рубля с чем-то на два билета туда и обратно, но не рассчитал и утром опоздал на самолёт. Шестнадцать рублей были потеряны.*

Он конечно не догадался, что девочка была подругой Лины. Да и вообще, он не знал, что Лина старше него на один год, и что её мама - полька. Девочка была с польской фамилией, и она поинтересовалась, почему он хочет узнать адрес Лины Бракните. Точнее, она спросила про это в своём письме.

      – Ну так что же? – спросила она Серёжу, видя, что он почему-то задумался.
И догадываясь, почему… Вообще, он ехал в мягком купе. Значит, родители были не такие уж бедные. Но кто знает, сколько ему дали на дорогу. Как учительница, она отлично понимала, что семьи бывают разные. Могут и вообще не дать. Или наоборот, дать кучу денег. Хотя это был явно не тот случай.
– Что, денег нет? – спросила она, опустив ноги под столик.
Посмотрев на него, она вдруг рассмеялась. Она только сейчас заметила, почему он обходил её взглядом. Когда он с облегчением перестал смотреть в окно и повернул к ней голову.
«Вот ещё... ребёнок на мою голову», – подумала она с некоторым смущением. – «Хотя кому ещё… как не учительнице», – смутно проплыло у неё в голове.
О том, чем она занимается. В данный момент… И вообще.
– Не... есть, – сказал он. – Но это не мои. Надо отдать их дяде Пете…
– А где же твои деньги? – спросила она, смутившись.
Сама не зная отчего… Он вдруг вспомнил, что у него было несколько рублей своих собственных денег. Почему он о них забыл... Он неясно подумал, что с ней обо всём забудешь.
Даже о деньгах.
– Да, – неловко сказал он. – У меня есть ещё... Четыре рубля.
Он немного смешался.

Вышло, будто он пожалел эти дурацкие четыре рубля. Хотя он был совсем не жадный. Все его друзья во дворе часто ездили на его деньги куда-нибудь на Динамо, в бассейн Москва или на Водный стадион. А особенно на ВДНХ... Во втором классе он всегда покупал конфеты по дороге домой на двоих с Толькой Косачёвым. На восемнадцать копеек, вместо сардельки в школе**. Один раз, ещё в третьем классе, он сдал бутылки на рубль с чем-то и они всей ватагой поехали со станции Ховрино на Ленинградский вокзал, купить себе мороженого. У них в Ховрино в киоске на улице Мира в тот день мороженого не было.
Наверно, кончилось.
Ребят с их двора было тогда человек семь, и он всем купил мороженое. А на электричке они ездили без билета. Кто будет спрашивать у такой мелюзги? Ребята были от первого до третьего класса. В тот раз это было его первое самостоятельное путешествие в город, как тогда называли Москву.
В Ховрино.

– И чего? – с подвохом спросила она. – Не хочешь тратить?
– Почему? – пожал он плечами. – Я просто забыл.
– Ну да? – удивилась она.
О таких приличных деньгах обычно не забывают. Во всяком случае, школьники. Но она знала, что он не врёт. Она его уже довольно хорошо раскусила. Он почти никогда не врал…
Только отмалчивался, если надо.
      – Ага, – сказал он.
– Ну тогда пошли? – спросила она, вылезая из-за столика и оправляя серую юбку.
Впрочем, оправлять было особенно нечего. В данном случае.
– Ага, – сказал он. – Только сейчас я деньги достану...
– А где они у тебя? – слегка улыбнулась она, приоткрыв алые губы.
Она всегда держала свои деньги в сумочке. У него сумочки не было… Но он мог бы держать их в кармане. Не все, конечно, но хотя бы эти четыре рубля. Сначала он так и собирался сделать, но потом позабыл, уже в купе.
Заговорившись с ней.
– Там, – сказал он, показав на диван под нижней полкой. – В сумке.
– Да ладно, – сказала взрослая девушка, чуть потянув его за рукав. – Не мелочись… Я заплачу.
– А я потом отдам, – согласился он.
– Ладно, – снисходительно произнесла она. – Отдашь, если не передумаешь.
– Конечно отдам, – сказал он, пожав плечами.
      
      Несмотря на щедрость и бескорыстие, он был щепетилен в таких вопросах. Впрочем, как и в остальных... Например, одно дело, если он просто дал Генке Елину с первого этажа пятнадцать копеек… А другое, если дал ему в долг. Тогда он рассчитывал на отдачу долга. Не из-за самих денег, а просто из-за своей особой пунктуальности. Он сам не знал, что в нём странно сочетались немецкий педантизм и мечтательность не от мира сего. Наверно, как у немцев.
До 1945 года.

– Да ну тебя, – потянула она его за рукав чёрного свитера.
Для неё это были такие копейки... Он и представить себе не мог. Конечно, за границей его отец зарабатывал гораздо больше. Но зато здесь в СССР – совсем наоборот. Он получал как генерал, но дело было не в этом. Есть ведь и другие привилегии, и поважнее. Но Серёжа в этом не разбирался.
      Они прошли через тамбуры пяти вагонов, и попали в вагон-ресторан. В узких переходах между вагонами грохотали колёса, и сквозь щели в гармошке был виден щебень между рельсами. Чуть пахло железом и ещё чем-то. В тамбурах иногда стояли люди с дымящейся папиросой.
Народу в ресторане было не очень много. Большинство в это время предпочитало сидеть в своих вагонах. Наверно, по привычке экономить. Да и не надо переться через весь поезд.
– Пошли сюда, – потащила она его к свободному столику.
Они уселись у окна с раздвинутыми белыми занавесками, друг против друга. Минут через пять ей надоело ждать, и она подозвала официанта за стойкой, поманив его пальцем. Серёжа чуть не прыснул. В отличие от своих товарищей по двору, он бывал в ресторанах, хоть и не так часто. Обычно так с официантами не обращались... Как с маленькими детьми.
Официант немного удивился и подошёл.
– Чего вам? – неприветливо спросил он.
Она порылась у себя в красной сумочке и вытащила нечто совсем необычное. Визитную карточку... Серёжа пару раз видел такую. За границей все дипломаты имели визитные карточки, даже самые молодые. Алёна чуть сжала карточку, чтобы она не упала с ладони и изящным жестом показала её официанту, как картинку в ладошке. Так, что Серёжа совсем не увидел, что там написано.

Там были просто имя, отчество и фамилия.

– Добро пожаловать, – сразу заулыбался официант. – Что вам угодно... вы уже выбрали? – кивнул он на лежащее на столе меню.
Его как будто подменили.
Алёна ничего не ответила, спокойно положив карточку обратно к себе в маленькую кожаную сумочку на красном кожаном ремешке. Она носила её на плече, по последней моде.
– Принесите обед, – просто сказала она. – Самый лучший... примерно сколько ждать?
– Не извольте беспокоиться, – с улыбкой отвечал официант. – Всего минут десять... в основном всё готово.
– Ладно, – сказала она. – А пока дайте нам бутылку Мукузани, и... э-э... сыру кубиками.
Официант молча кивнул и удалился, в хорошем настроении.
Вчера он её не видел. А ему хотелось, и не только из-за чаевых. Через пять минут он вернулся с бутылкой красного вина и тарелкой с кусочками голландского сыра.
– Спасибо, – сказала она, о чём-то задумавшись.
Она налила себе в бокал красного вина и рассеянно отпила глоточек, взяв с тарелки кусочек сыра. За столиками с белыми скатертями было мало народа.
Стучали колёса.
Девушка подняла задумчивые глаза и посмотрела на Серёжу, чуть склонив голову набок. Он протянул руку, чтобы налить себе вина.
– А тебе нельзя, – сказала она с непонятным выражением. – А то подумают, что я тебя спаиваю.
За соседним столиком тоже сидела пара. Пожилые люди сидели друг против друга у окна с открытыми, забранными в медные кольца занавесками и о чём-то тихо разговаривали.
Лет сорока.
– Подумаешь, – сказал он.
Дома ему не давали пить вино, но иногда папа давал ему выпить стакан пива. Правда, только пару раз. Он не очень-то любил пиво, в отличие от самого Серёжи. А коньяк для Серёжи был пока явно слишком крепок.
– Вот и подумаешь, – сказала она. – Слушайся, а то ничего не получишь.
– Чего? – спросил он.
– Шоколаду, – пошутила она, обидно намекая на его возраст.
– Да ну тебя, – сказал он, как пятиклассник.
«Может, бросить это?..» – подумала она, смутно почувствовав угрызение.
Конечно, она хоть сейчас вышла бы замуж. Но никого не было... А когда было, то нельзя. А теперь тем более... Она подумала о браке Керн. Но это было какой-то случайностью.
«Ничего нельзя…» – неясно подумала она.
– Слушай, Серёж, – сказала она. – Как ты думаешь... – девушка замолчала, оглянувшись в окно на проплывающий назад пейзаж с зелёной листвой кустов и деревьев, под ясным синим небом с белым пушистым облачком. – Керн была не совсем порядочная? – закончила она.
Но он не понял… Он был начитан, но бессистемно, без всякого руководства со стороны старших. Он не любил беспокоить других своими вопросами, и даже не знал, как произносить многие слова, которые ему не встречались в жизни. Например, в слове «вдова» он ставил ударение на первом слоге. Вот если бы она объяснила, о чём речь...
– В каком смысле? – спросил он.
– В таком, – чуть надулась она. – Сам не знаешь?
– Не-е, – протянул он. – А что?
В его представлении непорядочный человек был нечестным или подлым, как в романе про д’Артаньяна, или у Фенимора Купера.
В основном.
– Балбес ты, вот что, – снисходительно сказала она, потягивая вино.

Серёжа был наивен, как первоклассник. Даже в отношении обычных бытовых хитростей. Например, он до сих пор не догадывался, зачем три года назад Чика с другими ребятами летом оставили его сторожить чужие ласты на узком белом песчаном пляже возле воды, среди поросших растительностью песчаных холмов Левого берега. 
А сами убежали, на полчаса.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, – с упрёком произнесла она.
Он подумал, что сказать. По его мнению, это был дурацкий вопрос. С какой стати он стал бы думать, что эта Керн непорядочная? В каком смысле - как Паниковский, что ли? Тем более, все знали про стихи Пушкина.
– Ничего я не думаю, – сказал он. – А почему ты спросила?
Он вдруг вспомнил, как официант заулыбался, увидев её карточку. И проводница их не будила, своим чаем.
Серёжа не мог догадаться... Он просто всего этого не знал. А то, что знал, не подходило. Не могла же Керн быть всем известной куртизанкой, которую почитают за её близость к королю. Правда, он не очень понимал, что значило куртизанка.
В романах это не уточнялось.
Но в любом случае, он не считал влюблённых дам непорядочными. В таких делах он был довольно либерален, воспитанный на Дюма и тому подобном. Но с другой стороны, он был полным идеалистом и поклонялся небесной любви, как в романах  романах Грина и Гофмана.
Не говоря уже о собственном опыте.
      – Я? – сказала она, медленно допив свой бокал вина. – Хм... – хмыкнула она. – А ты хоть понял, что я спросила?
Пока она потихоньку отпивала сухое вино и смотрела на Серёжу, ей снова стало обидно. Ведь кто знает, что подсунет судьба.
Всерьёз.
– Ну, понял, – сказал он. – А что?
– Ничего ты не понял, – сказала она, мотнув головой с зачёсанными назад каштановыми волосами. – Ты хоть знаешь, что такое порядочная женщина? – с едкостью спросила она.
– Ну… знаю, – сказал он, чуть покраснев.
Не потому, что слишком стеснялся таких литературных понятий. А потому, что перед ним сидела симпатичная девушка с обольщающей фигурой и бездонными серо-зелёными глазами. Но главное не фигура... Пленяющая красота скрывается в неуловимой грации движений и в непостижимом отражении чувства в лице и глазах. И тогда волшебная статуя оживает, как в сказке.
       – Почему ж не ответил? – спросила она, кивнув официанту.
Тот принёс и стал молча раскладывать блюда перед ними. Обед состоял из солянки и эскалопа с зелёным горошком.
– А мороженое потом, – услужливо сказал он.
– Ладно, – кивнула она.
– Ещё что-нибудь? – любезно спросил он.
– Спасибо, не надо, – ответила она, не отворачиваясь от лица Серёжи.
Девушке было интересно, что с ним происходит. Но она конечно не думала, что это похоже на болезнь. Типа той, которая нашла на неё в ГДР. С тем же концом.
Почти.
– Не знаю… – отговорился он.
– Ну отвечай сейчас, – не отстала она.
– Учительницы не бывают непорядочными, – сказал он.   
Не понимая, что сморозил глупость. Она весело рассмеялась, прижимая белую салфетку к своему старому облегающему джемперу. Так, что он снова невольно обратил внимание на её фигуру. Он не понял, чего она смеётся, и немного обиделся.
– Ты так думаешь? – серьёзно спросила она.
– Угу, – сказал он.
– А если нет?
– Что нет?
– Бывают? – спросила она, заставив себя не смеяться.
Девушка сделала серьёзное лицо. Ей вдруг пришло в голову что-то совсем неожиданное. А вдруг они говорят сейчас как раз о ней? Впрочем, на себя она полагалась. Конечно...
– Да ну тебя, – сказал он, чтобы она отстала.
Он считал, что тут не о чем спорить.
– Ну ладно, – сказала с туманным обещанием.
Чтобы его поддеть… За окном с отодвинутой белой занавеской проносились редкие деревья с кустарником. Внизу от железнодорожной насыпи были травяные лужайки, а за ними начинались зелёные заросли, сквозь которые виднелись поля Донбасса. Вдалеке среди жёлтых полей поднимались два маленьких террикона.
Молодой парень принёс мороженое с клубничным вареньем. Алёна вспомнила о своём положении. Она не обернулась на официанта.
Ей стало грустно.
– Давай поговорим о чём-нибудь другом? – предложила она, мельком поглядев на белое мороженое с красной клубникой.
В вазочках.
«Клубника ещё тут...» – расстроенно подумала она.
Ей было не до клубники. И тому подобного...
– Давай, – сказал он, начиная есть мороженое.
Он любил клубничное варенье.
– Ты в какой институт будешь поступать? – спросила она, слегка отодвинув своё мороженое.
      Поставив локти на белую скатерть, она положила подбородок на сплетённые пальцы рук. Серёжа обратил внимание на то, что пальцы были изящные, с тонким серебряным колечком на безымянном пальце. С маленьким тёмно-красным камешком, вроде прозрачного красного рубина. Таких изящных пальцев он ни у кого не видел. Или не обращал внимания.
Пока что.
– Не знаю, – сказал он.
– Как это? – удивилась она.
Обычно такие подростки уже в восьмом классе всегда знали, куда они пойдут. А самые прыткие даже начинали уже готовиться. Со своими родителями...
Она с интересом посмотрела на него.
– Ну, кем ты хочешь стать? – спросила она.
– Раньше физиком, – сказал он. – А теперь наверно писателем.
– Значит, в Литературный? – подсказала она, придвинув к себе свою вазочку с мороженым.
Всё-таки это было аппетитно.
«Мороженое… и клубника», – подумала она.
Это смутно что-то напоминало… Но она отбросила в сторону свои мысли. Сегодня она решила расспросить его обо всём. И не только расспросить, но и проверить. То есть, посмотреть на него с разных сторон. Одного вчерашнего дня было недостаточно.
Для всего этого.
– Дура, что ли? – вылетело у него.
Своим вольным обращением она всё-таки сумела поставить его подсознательно на одну доску с собой. Она это умела, как учительница. Но не применяла на практике.
До сих пор.
– Ах вот как? – сказала она, перестав есть.
Она уставилась на него, чуть округлив серо-зелёные глаза. Остановив на полпути руку с маленькой ложечкой.
– Ой... извините, – виновато пробормотал он.
У него чуть покраснели уши. Но всё же не так, как раньше. Особенно вчера... Теперь он относился к ней, как к своей давнишней знакомой, хоть и старшей.
В какой-то степени.
– А почему дура? – поинтересовалась она.
В конце концов, она сама была виновата. Она ведь нарочно приучила его к таким приятельским отношениям.
– Ну... я же извинился, – понуро промолвил он.
– Я же спросила «почему», – пояснила она, снова поставив локти на стол. Она душевно посмотрела на него поверх сплетённых пальцев. – А не «кто»… улавливаешь?
– Улавливаю, – ответил он с некоторой дерзостью.
«Разошёлся», – подумала она.

С подростками это бывает.
В таком случае надо сохранять спокойствие и исподволь напомнить ему о том, как он вёл себя раньше, в подобных обстоятельствах. Но таких, как он, она пока не видела. В смысле типичности.
И вообще.

– Ну тогда отвечай, – подытожила она.
– Ну, сами знаете, – сказал он. – Какой дурак будет учиться стать писателем? Для этого надо вдохновение… и всё.
– Неужели? – ядовито сказала она. – А как же знание жизни, образованность, стиль?
– Да-а... конечно, – согласился он. – Но это должно быть само по себе, а не в институте. Как у всех писателей.
Он имел в виду рассказы Аверченко, Джека Лондона и тому подобное. Остальных он писателями не считал. Стоющими... Просто он не знал, почему люди идут в этот институт, и не только дураки.
А совсем наоборот.
– Да-а, – согласилась она отчасти. – Действительно, Эдгар По не учился в литературном институте. А тем более Шекспир… Ну а в какой же тогда? – спросила она. – Или это секрет?
Подростки бывают странными… А этот особенно.
– Наверно, в МИМО, – сказал он. – Там можно заграницу ездить.
– Не МИМО, а МГИМО, – поучительно сказала она. – Ты чего, совсем глупый?
Серёжа чуть покраснел. Он не хотел, чтобы его считали глупым. Не вообще, конечно... На это ему было плевать. А именно эта девушка. К которой он привязался, сам не зная того.
– Ну, МГИМО, – согласился он. – Я не знаю...
Папа пару раз упоминал при нём, где он учился. Но не ему лично, а в разговорах со взрослыми. Правда, был один случай, когда они ехали куда-то на такси по Крымскому мосту, папа показал на старинное светло-зелёное здание и сказал: «Смотри, вот в этом институте я учился». А вообще папа ему ничего не рассказывал.
Почти.
– А ты комсомолец? – поинтересовалась она.
      Она тоже могла запросто окончить этот институт, но не захотела. И не какой-нибудь малоуважаемый в высших слоях общества МЭО, а главный факультет МО, где готовили дипломатов. И даже там, не на каком-то Восточном отделении, а именно на Западном, где свободно можно было оказаться в одной группе с сыном союзного министра или академика, или внуком члена Политбюро.
      «Школьники» поступали туда только по весу их родителей, а «производственники» шли по путёвке комсомола и партии или по службе.
      Но он всего этого не знал.
      – Нет, – неохотно сказал он.
     Слово «комсомол» вызывало у него безотрадное и неприятное чувство чего-то бездушного и казённого, как армейская казарма. В принципе, он уже решил, что если писателем, то лучше действительно в МГИМО, где можно работать за границей. Почти решил... Тем более, что весной восьмого класса он сильно увлёкся французским языком, и вообще Францией. Ведь в то время она была действительно прекрасна, ничего не скажешь.
В духовном смысле.
И вообще.
Мягкий нажим мамы в сторону МГИМО сыграл небольшую роль. В таких вопросах он был самостоятельным.
В целом.
      – А чего ж ты? – озабоченно спросила Алёна. – Ты знаешь, что там надо получать рекомендацию?
Он знал только про комсомол, и весьма смутно понимал, что это означает, с его стороны. Он знал ещё с конца восьмого класса, что надо поступать в комсомол, но думал, что можно и подождать. Хотя бы ещё год...
А то и полтора.
– Да тебя всё равно не примут, – испытующе сказала она. – Ты знаешь, что там только по спискам принимают?
     Об этом мало кто знал.
Кроме тех, кого примут. Но она знала... Потому что её папа не советовал ей туда идти. По разным причинам. К тому же, он не хотел, чтоб на ней женился сынок министра. Конечно, могли быть и другие варианты. Но кто знает? Особенно в МГИМО... Где не скроешь, кто у тебя отец. Там ведь не такие разини, как в МГПИ.
А главное, ей хотелось учить детей, и именно русскому языку и литературе. Особенно подростков... Которых она хорошо знала. Потому что помнила себя в таком возрасте.
Это было её призвание.
В остальном она чувствовала себя за папой, как за каменной стеной. Даже в далёком будущем... О котором никто не думает.
В таком возрасте.
      – Как это? – не понял он.
– Ну-у... как… – сказала она.
Она не была уверена, что надо ему об этом рассказывать. Она бы и не стала, если бы... если бы не личные причины. Сочувствие к симпатичному тебе человеку.
Человеку, которому сочувствуешь.
– Очень просто, – сказала она. – Мест мало, а желающих много. И среди этих желающих достаточно тех, кто имеет право пройти. Поэтому составляют списки, во избежание недоразумений. Или претензий... Тех, кто не прошёл. Особенно их родителей.
– Как это? – он ничего не понимал. – Почему имеет право... и причём здесь родители?
– Балда, – с сожалением сказала она, склонив голову набок и посмотрев на него бездонными зеленоватыми глазами. – Потому что кое-что у нас делается строго по рангу. Или по знакомству... И это как раз тот случай. Со стороны туда просто не принимают, понял?
      Впрочем, она не очень-то жалела, что он наверняка не пройдёт в эту элитарную кормушку со всеми привилегиями загранработников. Девушка искренне желала ему добрa, a там надо делать карьеру. Да и вообще...
Конечно, есть цензура и интриги в союзе писателей, но всё же сейчас не пятидесятый год, и большинство хороших писателей пробиваются в люди… Становятся известными и печатаются.

Но… она не бывала заграницей, по-настоящему.

– Не может быть, – сказал он
Он округлил глаза, с некоторым возмущением против самой мысли о такой подлости. Серёжа давно уже не полностью доверял советской власти, но всё-таки в целом сохранил то, чему его научили с самого детства. И поэтому было трудно поверить, что при социализме такое может быть. Может быть, она его просто разыгрывает?
Он с сомнением поглядел на девушку с хвостом тёмно-рыжих волос. Она смотрела на него, поставив локти на скатерть и положив подбородок на сплетённые пальцы. На миг их глаза встретились и проникли взором в обоюдную бездонную глубину. Которая на самом деле была той же самой. Но этого никто на свете не знал.
Пролетела как будто неосязаемая бесконечная искра. Она забыла, о чём они сейчас говорили. Он позабыл обо всяких МГИМО.
– Ты чего? – в замешательстве спросила она, тряхнув головой.
Как только он отпустил её из заколдованной глубины, отведя в сторону свои глаза.
Через целую вечность.
– Я? – удивился он, сделав большие глаза. – Это ты...
Ведь это она отвела глаза, освободив его от своего зачарованного взгляда. Но на самом деле их освободил ангел. Потому что на земле не допускается небесное единство. Чтобы соединившись, люди не ушли в другой мир.
А им надо жить на земле.

Но это был особый случай.
Потому что полное небесное единство длилось три секунды. Отчего они и почувствовали, что душа уже становится бестелесной.

– Да ну тебя, – сказала она, с облегчением выдохнув.
Она осмотрелась вокруг, как будто заново знакомилась с этим миром. Он тоже невольно осмотрелся. Погода за окном показалась ещё более пасмурной.
И ненастной.
– Так о чём мы говорили? – осведомилась она, поправляя свою причёску.
– О какой-то ерунде, – махнул он рукой. – О комсомоле.
– Нет, – вспомнила она. – Кто у тебя отец?
– Дипломат, – сказал он.
Она расширила серые глаза.
– А чего ж ты не не сказал раньше?
Он сказал, но она не услышала. Пропустив не такое уж повседневное слово «МИД» мимо ушей.
– А ты не спрашивала, – сказал он.
      Он свыкся с Алёной и говорил с ней, просто как с Иркой Тимофевой или Голубевой, из своего класса. Но в то же время он не выходил из состояния упоения от свободного и дружеского разговора с девушкой, которая ему нравилась.
     И более того.
     – А что? – спросил он.
– Что... Тогда может, и примут. Говорят, у них там даже сыновей своих уборщиц принимают, по одному. Ну, если может экзамен сдать, – добавила Алёна, посмотрев на него.
Но она уже испортила ему настроение, своими откровениями.
– А ты откуда знаешь? – спросил он, вновь принимаясь за своё мороженое с клубничным вареньем.
Девушка глядела на него, чуть приоткрыв рот. На секунду ему тоже вспомнилось что-то имеющее отношение к клубнике.
– Папа сказал, – просто сказала она.
– А он знает?
– А то нет, – сказала она.
– А кто он?
– Генерал, – сказала она.
– А, – понимающе сказал он.
Он даже не спросил, какой генерал. Чего она всё равно бы ему не сказала. Потому что нельзя.
«Ничего нельзя», – сумрачно подумала девушка, чуть поджав ноги под стулом. – «Невезенье...»
Она смутно почувствовала, что в этом роковом невезеньи и заключается вся её жизнь.
С начала и до конца.
– Ну ладно, пошли? – спросила она, с горя не доев половину мороженого.
Хотя она его любила.
– А чего ты не доела? – спросил он.
По его мнению, без этого мороженого весь остальной обед не так много стоил. Особенно солянка. Он её не особенно любил. Правда, это смотря как сделать... Вот в Таллине они с тётей Ирой ходили несколько раз в ресторан, и один раз там был очень вкусный борщ. Он даже и не имел представления, что простой борщ может быть таким вкусным.
– А тебе что? – спросила она, уставившись на него своими серо-зелёными глазами.
Как будто он спросил что-нибудь неприличное. Она стала рыться в своей сумочке на длинном красном ремешке.
– Ничего, – беспечно сказал он, чтобы скрыть своё смущение. – Просто так.
Она не собиралась выдавать ему своих секретов. К тому же она следила за тем, чтобы сохранить свою бесподобную фигуру. Она поднялась, оставив на столе деньги.
Красную десятку.
Пока они шли обратно по вагонам и тамбурам, все курящие мужчины снова провожали Алёну взглядом. Девушку в старом облегающем свитере и короткой серой юбке.

Они сели на свои места, закрыв дверь.
– Закрой дверь на защёлку, – попросила она.
Серёжа был наивным,  но…
– Зачем? – тут же спросил он.
Вообще-то, она просто хотела вздремнуть после обеда. И ей не хотелось, чтобы проводница совала в это дело свой нос.
– Больно любопытный, – сказала она. – Там увидишь.
Это его заинтриговало, как подростка. Он встал и с чуть покрасневшими ушами пошёл запирать дверь.
«Пробрало», – подумала она, не без удовольствия глядя на скованные движения мальчишки в чёрном свитере.
Она развернула свёрнутый матрас с готовым пододеяльником, бросила на него подушку и посмотрела на стоящего у двери Серёжу.
– Я немного вздремну, – сказала она. – И тебе советую. Дневной сон очень полезен для здоровья, – поучительно добавила она, как воспитательница в пионерлагере.
– Не, – сказал он. – Я книжку почитаю.
«Угу... так я тебе и поверила», – подумала она.
Она его видела насквозь.
– Отвернись, – сказала она.
– Зачем? – не понял он.
Оттого, что был занят своими мыслями.
И чувствами.
– Спать в одежде вредно для здоровья, – наставительно сказала она. – Мне надо раздеться.
– Может, мне выйти? – с готовностью спросил он.
– Нет, – сказала она. – Только отвернись. А ты что, любишь подглядывать? – с ехидством беззастенчиво спросила она.
– Да ну тебя, – покраснел он.
Он повернулся спиной к ней и лицом к зеркалу. Но слишком поздно заметил, что в зеркале почти всё видно.
– Ой, – виновато сказал он.
Он повернулся лицом к верхней полке на своей стороне, с ещё больше покрасневшими ушами. Она тоже заметила, что он неправильно повернулся.
Но ничего не сказала.
– Я не нарочно, – оправдываясь, сказал он.
Ему совсем не хотелось, чтобы она плохо о нём подумала. В данном конкретном случае, после всего их знакомства.
– Угу... конечно, – невозмутимо подтвердила она.
Она надела свой халатик, одновременно любуясь плодами своей деятельности. Его горящими от краски ушами.
«Ничего, не умрёшь», – подумала она, с сочувствием и ехидностью.
– Поворачивайся, – разрешила она, накинув на себя одеяло.
Серёжа повернулся. Алёна лежала на спине, смотря на него с подушки. В её глазах было что-то подозрительное. Он спокойно сел за столик, смотря в окно и стараясь не выдать своих чувств. Которых он не мог бы назвать, при всём желании.
– Ну что? – спросила она с подушки. – Не передумал?
«Чего она пристала…» – подумал он, чувствуя растущий жар в лице.
Он на всякий случай ещё сильнее повернул голову к окну, смотря на проплывающие вдали зелёные перелески между полями. Чтобы она не заметила... Он не знал, что тут и замечать нечего.
Но чувствовал.
– Ну ладно, – вздохнула она с беспечным выражением. – Тогда я одна посплю.
– Ага, – ответил он, не поворачивая головы от окна.
– А чего ты не читаешь? – притворно поинтересовалась она. – Вон твоя книжка.
Книжка лежала на скатери у самого окна. Рядом с двумя тёмно-зелёными бутылками пива. А её толстая салатовая книжка – на столике с другой стороны от бутылок.
– Потом, – пробормотал он.
– Хочешь конфету? – приглашающе поддела она.
Недоеденная коробка с конфетами так и лежала посередине столика. На жёлтой коробке красовалась цветастая зимняя тройка.
Со вчерашнего дня.
Если бы это была его коробка, ни одной конфеты уже не осталось бы. Тем более, что он угостил бы и соседку по купе. Не то, что... ах, да... Он вспомнил, что она угощала его, но только один раз.
«Тоже мне», – со смешанным чувством подумал он. – «Разве так угощают…»
В этом чувстве было и сладкое сознание, что напротив его полки, на постели с белой подушкой лежит симпатичная девушка с нежным пленяющим голосом, а он запросто разговаривает с ней, и непонятное чувство обиды на самого себя и на неё. И досада на свою нескладность.
И ещё на что-то.
– Спасибо, – сказал он.
Он осторожно открыл коробку, взяв одну конфету.
«Сейчас опять начнётся», – подумала она, наблюдая за ним с подушки.
С интересом чуть повернув к нему лицо с зачёсанными назад каштановыми волосами и зеленоватыми глазами.
И угадала.
– А сколько я вам должен? – спросил он. – За обед?
– А ты что думаешь? – сердечно спросила она.
– Не знаю, – в замешательстве промямлил он, отводя глаза. – Сколько надо...
– Слушай, – пришла ей в голову мысль. – А если бы ты меня пригласил в ресторан, как бы тебе показалось - должна я тебе или нет?
– Н-не знаю, – произнёс он, снова смешавшись.
Он никогда не приглашал девушек в ресторан и потому не мог себе этого представить. Он не был из светских кругов общества. Ему было конечно известно, что мужчина не берёт денег у дамы, из литературы. Но если посмотреть на это шире...
Ему казалось, что если двое едят, то они поровну и платят, независимо от пола. Какая разница... Вот если бы он был влюблён, тогда совсем другое дело. Подумав об этой девушке, он совсем запутался. Он даже не знал, можно ли назвать это любовью. Скорее конечно нет… Ведь в своей жизни он испытывал совершенно другую, небесную любовь. Такую, что нельзя описать словами.
И не один раз, а три.
– Ну ладно, – согласилась она. – Предположим, ты никогда не бывал в таком положении, – допустила она. – Ну а в данном случае?
Тем более, что это интересовало её больше. Что он скажет в данном случае.
Он молчал.
– Ну так что же? – снова спросила она, как Сова в Винни-Пухе.
– Ну-у, – протянул он, чуть краснея. – Нет…
– Значит, ты относишься ко мне по-особому? – тут же спросила она.
Не упуская инициативу из своих рук. С какой стати... Это был не тот случай. А наоборот, как раз по её вкусу. Она не любила слишком предприимчивых мужчин.
Повидала, на своём веку.
– Ну... – начал он, снова застряв на этом слове.
– Баранки гну, – сказала она. – Живо говори… а то хуже будет, – туманно пообещала она.
– Чего? – спросил он.
Сам не зная, о чём.
Как и она.
– Чего чего? – уточнила она.
Он подумал, что для него выгоднее... какой вопрос. Конечно, второй.
– Чего будет? – спросил он.
Но её было не так просто обвести вокруг пальца. Да ещё такому юному дуралею, как он. Из девятого класса. Которых у неё было по двадцать человек в классе.
Не считая девочек.
– Угадай, – предложила она. – До трёх раз.
«Как в сказке...» – смутно подумал он.
У него и правда появилось чувство, что он попал в необычный сказочный мир. Как будто неожиданно переместился в другое пространство. Параллельное... О которых он хорошо знал из научной фантастики, своего всепоглощающего увлечения.

Не считая любви к Лине Бракните, которая начала угасать. Особенно сейчас, в этом купе.
На двоих.

– Сама угадай, – снова перешёл он на «ты».
– Сейчас, – пообещала она. – Это твоё дело.
– Почему? – спросил он.
– Ты ведь мужчина, – сказала она. – А не я.
Какой он был мужчина... Он конечно себя таковым и не считал. К его счастью, он сохранил в душе своё детство.
Доныне.
Правда, иногда ему сильно хотелось с ним расстаться. Как и любому подростку. Однако при этом он был вполне доволен своим положением девятиклассника. Мужчиной в полном смысле этого слова он стать не хотел. Он не очень уважал мужчин, судя по жизни. Конечно, не как пол… А как племя. Другое дело, мужчины в «Острове сокровищ».
Или в романах Фенимора Купера.
      – Ладно, – сказала она, устраиваясь поудобнее на своей подушке. – Перейдём к другой теме.
Сейчас ей совсем не хотелось спать. И она явно не собиралась. Насколько он видел. Он повернул голову от окна.
«Какой теме...» – подумал он.
Поезд стучал колёсами, проносясь мимо полосатого шлагбаума, за которым на просёлочной дороге с выбоинами скопилось несколько тёмно-зелёных деревенских грузовиков, заляпанный высохшей грязью газик, телега и старая поблекшая розовая «победа». Промельнуло лицо смотрительницы в форме. В общем, служащей тут.
При шлагбауме.
– Какая актриса тебе больше нравится? – спросила Алёна, чуть привстав и посмотрев в окно.
На что такое он там засмотрелся, пока она с ним разговаривает, лёжа на подушке. Серёжа отвёл глаза от распахнутого сверху светлого халатика.
Где расстегнулась одна пуговица.
– Фатеева, – сразу сказал он, с чуть покрасневшими ушами.
Правда, других он и не помнил. Да и не знал...
– А ещё? – полюбопытствовала она.
Это было уже кое-то.
– Еще... – подумал он. – Милен Демонжо... Джоанна Шимкус.
– А Джина Лоллобриджида? – спросила она, о чём-то подумав.
– Не-е, – сказал он.
Он помнил её по «Фанфану Тюльпану». Тому, который немного показывали и в фильме «Посторонним вход...» Он помнил все хорошие советские фильмы. Которых было не так уж много. Штук десять... Ну может быть, двадцать.
Так он думал.
      Начиная с «Трёх мушкетёров» в пятом классе он ясно чувствовал, что ему больше нравятся иностранные фильмы, вроде «Железной маски» и прочего. Ещё не осознавая этого, он с детства ненавидел духовитую портяночную бездуховность «русских народных» плясок, Шолохова, Зыкиной и тому подобное. И был влюблён в романтику Европы и Дикого Дапада. Например, «Искатели приключений». Это был лучший фильм, который он видел в своей жизни. Наверно, наравне с «Тремя толстяками». Но там была другая причина.
В основном.
       – Значит, тебе нравится «Искатели приключений»? – спросила она.
Словно прочитала его мысли. Что было не так уж трудно. По временам.
– Да, – сказал он.
На его лице появилось такое одухотворённое выражение, что она невольно засмотрелась. Такое нечасто увидишь… В советской школе.
И вообще.
– А «Фантомас»? – с подвохом спросила она.
– Ага, – сказал он.
Не сумев скрыть свои восторженные чувства по этому поводу. Впрочем, он обычно и не пытался скрывать своих чувств.
     Возраст…
     – Ну и балбес, – сказала она.
Ей тоже нравились «Искатели приключений», или «Великолепный». Но она была более разборчива. «Анжелику» она бы не стала смотреть второй раз.
Первой серии было достаточно.
Вполне.
– Почему? – удивился он.
Например, его дяде Пете тоже нравился «Фантомас». Да и всем взрослым, кого он знал по подъезду, по родству или по знакомству своих родителей. Хотя бы дяде Коле и тёте Капе Исаевым. Но особенно всем знакомым ребятам.
И не только.
– Потому что не дорос ещё, – насмешливо сказала она.
– А ты доросла?
– Ага, – сказала она.
– Подумаешь, – пренебрежительно сказал он.
Он был уверен, что у неё просто хуже вкус. По сравнению с его... Обратного он не допускал. Как-то не приходило в голову… И не без причины.
Хотя и напрасно.

У «брахманской» касты с четырнадцати лет постепенно приходит подсознательное чувство своей правоты, проявляясь в шестнадцать лет и исполняясь в восемнадцать лет. А знак этой правоты при положительной вечной Натуре – сознание внутреннего превосходства, но без превозношения.
Насколько повезёт.

– До чего? – язвительно спросил он. – До «Андрея Рублёва», что ли?
Он его не смотрел. И не горел желанием... Прочитав достаточно много восторженных откликов газетных интеллигентов, разного рода. Тех, которых он пока никак не определял.
      – Да ну-у... – протянула она. – Мне не очень понравилось.
Это было неожиданно. Он ещё не встречал человека, так просто бросившего вызов общепринятому телячьему восторгу. Просто щенячьей радости.
В данном конкретном случае.
– А «Три тополя»? – спросил он.
– Не-ет, – задумчиво протянула она.
– А «Ограбление святого Януария»?
– Хороший фильм, – одобрительно сказала она, чуть повернувшись на подушке и положив голову на подставленный локоть. – Вроде «Золотой пули».
– Угу, – сказал он.
В этом он был с ней полностью согласен. Кстати, он вспомнил, что теперь и «Анжелика» уже не казалась ему такой занимательной.
Как в пятом классе.
– А какая музыка тебе нравится? – спросила она, чуть прикрыв халат наверху.
Там, где расстегнулась пуговица. Она не хотела, чтобы он слишком отвлекался. В данный момент... Ведь она спрашивала его не из случайного интереса, а по другой причине.
Более весомой.
– А это ты уже спрашивала, – напомнил он.
У него была отличная память. Только он пока не умел ей пользоваться. Он вообще рос, как дикий мак в горах. Без особого культурного попечения со стороны взрослых. Тётю Иру он давно перерос, хотя пока об этом не совсем догадывался. Дядю Петю тоже, не сознавая этого. Мама иногда разговаривала с ним… но как-то на равных.
– Ну и что, – сказала Алёна, улыбнувшись его простодушию. – Это была просто тренировка. Давай, выкладывай.
– Ну, – сказал он, на этот раз позабыв о французах. – Утёсов, танго… А ещё лучше «Летка-Енка»… наравне с «Серебряной гитарой».
– А это что ещё? – спросила она.
– Такая музыка, – сказал он. – Вроде венгерская, на пластинке. Потом ещё испанские народные песни, Шульженко...
Она чуть расширила серо-зелёные глаза. За окном с раздвинутыми занавесками под стук колёс мелькал совсем близкий лес, всего на расстоянии двадцати шагов. Лес был не похож на обычную лесополосу. Он был более тёмный, со старыми и большими деревьями, широкими пнями поближе к поезду и кое-где замшелыми поваленными елями. Капал дождь, и стекло окна было снаружи покрыто каплями воды. В небе клубились тёмно-серые тучи. Ненастье разошлось в полную силу… В купе было прохладно.
– Что... думаешь, Шульженко лучше Битлс?
Она догадалась, что он скажет. Но как-то не верилось.
– Конечно, – сказал он. – Эдит Пиаф тоже ничего. Но Шульженко чуть лучше.
На самом деле Эдит Пиаф ему нравилась только за французский язык. Которым он увлёкся так, что за полгода прошёл три года спецшколы. То есть, за следующие полтора собирался её перегнать. На её среднем уровне.
– Ну-у... ты просто уникум, – сказала она, с непонятным выражением.
      – Почему? – пожал он плечами.
      Он не считал себя особенным.

А только чувствовал это…

– Ну ладно, – села она на постели. – Ты пока тут посиди, а я схожу в одно место.
Она встала во весь рост, запахнув свой короткий халатик. Серёжа уставился на ладную фигуру девушки, на минуту забывшись и осматривая её как в музее.
      – Ну что, насмотрелся? – с колкостью спросила она, спокойно стоя около двери.
Как будто специально... Чтобы дать ему время насмотреться.
– Э-э... – густо покраснел он. – Я... э-э... просто так, – открутился он.
– Само собой, – невозмутимо произнесла она. – Терпи, казак, – добавила она, взъерошив его волосы. – А то попадёшь... сам знаешь куда.
Она раздвинула дверь.
– Куда? – не понял Серёжа.
Он не любил недомолвок, даже в таких делах. Явно невыгодных для него.
– На седьмое небо, – бросила она в купе, задвигая дверь с той стороны.
Дверь с зеркалом за ней закрылась. И пока он соображал, что к чему, было уже поздно. И соображать было уже нечего.
Она ушла.
......
– Ну как, соскучился? – спросила девушка в светлом голубом халатике, раздвигая дверь ихнего купе.
Серёжа сидел у окна, стараясь читать книжку. Но ничего не выходило.
– А я нет, – добавила она, подвинув свою подушку к стене и сев напротив него.
В коридоре купейного вагона с откидными сиденьями по пути туда и обратно её проводили взглядом двое мужчин. Один парень лет двадцати пяти, а другой грузин лет сорока. Грузин не отрывал от неё выразительного взгляда, нарочно встав поудобнее.

Это придавало бодрости... Но не более того.

– Почему? – не понял он.
– Потому, – сказала она. – Потом узнаешь.
Было уже пол-четвёртого.
– Ну а какие у тебя любимые песни? – спросила она, оперевшись локтями на белую скатерть и положив подбородок на сплетённые пальцы рук.
– Ну-у... – сказал он, вспоминая. – «Степь да степь кругом», «Чёрное море», «Раскинулось море широко», «Возьми гитару».
      …После четырнадцати лет в человеке бурно развивается чувствительность и способность к сочувствию. А после двенадцати лет – способность воспринимать прекрасное. Поэтому до двенадцати лет обычные люди не интересуются музыкой и тому подобным. Эта часть души у них находится ещё на небесах.
      – Ну да? – она округлила серо-зелёные глаза. – А почему ж ты раньше не сказал? – подозрительно спросила она.
Впрочем, он был слишом простодушен, чтобы врать с какой-то целью. Независимо от её искусительности.
И вообще врать.
– Не знаю, – сказал он. – Наверно, забыл.
– А современные советские? – спросила она.
– Не знаю... – неуверенно протянул он. – Про чай... ну и другие… не помню.
Он был не совсем в курсе.
– Про чай? – не поняла она, чуть наморщив лоб. – А, знаю… особенно хорошо латыши исполняют.
За окном началась более гористая местность. Не настоящие горы, а просто обрывы с деревьями наверху, мокрые обсыпающиеся скалы из светлого песчаника, крутые зелёные склоны с кустами. Небо ещё больше потемнело. Похоже, что собиралась гроза.
Постукивали колёса.
– Скоро будут Сочи, – сказала она, повернув голову и посмотрев в окно. – Там стоянка сорок минут. Погуляем?..
– А вы докуда едете? – вдруг пришло ему в голову.
Правда, сейчас она частично развеяла его опасения. Но всё же... Ему не хотелось расставаться с ней до самого Тбилиси.

А потом... про это он не думал.

– Я? – сказала она, ещё в ресторане решив ехать с ним до конца. Ради такого случая. Тем более, что для неё это ничего не стоило. – Там посмотрим… А чего ты спросил? – поинтересовалась она.
– Просто так, – увернулся он.
– Ладно врать, – бесцеремонно произнесла она. – Признавайся.
Он пожал плечами. Чего тут признаваться? В этом вопросе не было ничего такого. Она всё равно не могла догадаться.
– Просто так, – повторил он.
– Ну сядь сюда, – она положила руку на место рядом с собой, на бежевом одеяле с пододеяльником.
– Зачем? – хмуро спросил он.
Он ведь знал, что она просто насмехается.
– А чего… не хочешь?
– Не… – мрачно сказал он.
– Вот несговорчивый, – с упрёком сказала она. – Ну сядь.
– Не-е...
Но ей захотелось настоять на своём. Уже въевшаяся учительская привычка.
– Знаешь что? – доверительно поделилась она. – Ты не имеешь права, так со мной разговаривать.
– Как это? – поинтересовался он.
– Не слушаться, – пояснила она.
– Почему это? – спросил он, немного отойдя от своего мрачного настроения.
По поводу её притворства и недоступности. Не только в качестве недостижимого соблазна в данную минуту, но и вообще.
В жизни.
– Я же учительница, – напомнила она.
– Ну и что, – сказал он. – Мы не в школе…
– Не говори глупости, – нелогично сказала она. – В школе нет мягких полок… с простынями и подушками.
– Почему?
– Уж не знаю, – с колкостью сказала она. – Наверно, не положено.
Он промолчал, не видя смысла в продолжении такого беспредметного разговора. Он вообще не уважал бессмысленности.
– Ну что? – невозмутимо сказала она, облизав губы кончиком языка. – Сядешь ты сюда?
– Да ну, – протянул он.
Она привстала со своего места у окна, нагнулась, достав до него рукой в светлом голубом халатике и потянула его за чёрный рукав свитера.
– Долго мне тебя улещивать? – приказала она учительским тоном.
Он снова почувствовал себя, словно в классе. Уже не в первый раз за эти два дня. Точнее, полтора… полторы суток.
Или полтора.
– Чего привязалась, – вырвалось у него.
Он насупившись сел на её полку, чуть подальше от неё.
– Ага, – поймала она его. – Вот как ты заговорил... А если б я была твоей девушкой?
– Какой ещё девушкой, – огрызнулся он.
Этот язык он лично не понимал.
Пока.
– Ну женой, – беспечно пояснила она.
– А ты что, хочешь на мне жениться? – хмыкнул он.
Он понимал разницу... Но в бытовом разговорном языке её не очень ощущал. Впрочем, как и большинство народа.
– Ну... а то как же, – насмешливо заметила она. – Тоже мне, грамотей.
– Подумаешь, – сказал он, покосившись на её халатик.
Под которым чувствовалась тонкая талия и соблазнительные формы. Она проследила за его взглядом. К чему она была привычна. Поэтому на работе одевалась хорошо, но неброско. Что несколько снижало её популярность.
В нужной степени.
– Ну? – сказала она.
– Чего? – нескладно проговорил он.
– Лучше?..
– Чего?
– У меня на одеяле? – с неподдельным интересом спросила она.
– Н-не знаю... – скованно ответил он.
– Ну спроси меня о чём-нибудь, – предложила она, сидя недалеко от него.
Он чуть подумал.
– А что, вы спать не будете? – спросил он, повернув к ней голову.
– А чего... тебе очень хочется? – малопонятно ответила она.
– Чего? – не понял он, чуть покраснев.
Он стеснялся, в обществе симпатичной девушки. А тем более, таком близком.
– Чтобы я спала?
– Не-е, – сказал он. – Мне всё равно…
– Прямо, – сказала она, прислонившись спиной к стенке.
Чуть покачивало вагон.
– А чего, – пожал он плечами, снова немного покраснев.
– Чего, чего, – передразнила она. – Обалдуй.
– Почему?
– Потому, – сказала она. – Знаешь, почему ты мне нравишься?
Серёжа замер, с покрасневшими кончиками ушей. Он не привык к простым приятельским беседам с девушками. В своей окружающей жизни он этого не видел. Он не принадлежал к светским кругам общества. И поэтому не знал, как это понимать.
      – Не, – выдавил он из себя.
«Чего прицепилась?» – подумал он про себя.
– Потому что ты не похож на того грузина, который стоит там в коридоре, – сказала она. – Если ещё не ушёл.
– А, – сказал он.
Сначала он понял это буквально. У грузина был действительно довольно типичный вид. А Серёже больше нравились люди с правильным чертами лица. Вроде его папы.
– Ты думаешь, я про внешность? – догадалась она, чуть прикусив алую губу.
– А что? – тоже догадался он.
Но не так определённо, как она.
– В людях есть два начала, – терпеливо объяснила она. – Животное и человеческое... Поэтому они делятся на два вида. У кого преобладает животное, а у кого человеческое. Понял?
– Я сам знаю, – сказал он.
Кое-что он и правда знал. Но конечно меньше, чем она. У неё был хороший наставник, её отец. А ему было всего шестнадцать лет. Не говоря уже о наставнике.
Которого не было.
– Но это не всё, – сказала она, повернувшись к нему вполоборота.
С чуть распахнутым верхом светлого фланелевого халатика, от расстегнувшейся перламутровой пуговицы. Он стыдливо отвёл глаза в сторону мокрого окна с потемневшим небом.
Под светлым голубым халатом ничего не было. Она не любила спать в одежде.
Как и все.
– Эти два вида тоже делятся на два, – продолжила она, под приглушённый стук колёс. – Одни сохраняют своё человеческое качество всю жизнь, а другие – переходят в стан животных.
В таких точных словах Серёжа об этом не думал. Хотя что-то вроде этого он и сам иногда чувствовал. В основном на уровне подсознания. Но он пока ещё не привык к таким радикальным теориям.

Только это была не теория, а сама жизнь.
Земная.

– Вот и скажи мне... – доверительно сказала девушка, поглядев на него.
Серёжа отвёл глаза.
– Да кончишь ты баловаться? – в сердцах одёрнула она его. – Чего ты от меня отворачиваешься? Прямо как грузин... только наоборот, – смешливо хмыкнув, закончила она.
Серёжу осенило.
– Вот именно, – сказал он.
– Ты думаешь? – спросила она, посмотрев ему в синие глаза.
– Ага, – сказал он.
– А как насчёт будущего перерождения? – спросила она, не отводя от него глаз.
Он не выдержал её взгляда и отвернулся.
«Интересно, почему сейчас совсем по-другому... И вообще всегда. Всё по-разному…», – подумал он, вспомнив о том случае внезапного слияния взглядов.
– Нет, – сказал он. – Я всегда буду таким, как сейчас. Только...
– Что только? – с живостью спросила она.
– Я не знаю, – застенчиво проговорил он. – Пушкин сказал, что дух у человека постепенно угасает. А как сделать так, чтобы не потухал...
– Ну-у... – протянула она с беззаботным выражением. – Всего-то?
Повернувшись, она чуть придвинулась к нему. При всём своём желании он не мог этого не заметить. Но подумал, что отодвигаться будет невежливо.
Без всякой причины.
– А что... ты знаешь? – спросил он.
     Он уже доверял ей… Не только как учительнице, старше него на девять лет. Это была ерунда… Но как человеку, которого он успел довольно хорошо узнать. Он чувствовал душу человека сильнее, чем другие.
Обычно.
      – Конечно, – благодушно сказала она. – Ты будешь терять дух, пока не дойдёшь до точки невыносимости этой потери. И не захочешь больше жить с этой потерей. И тогда Бог тебя конечно спасёт. Вот и всё, – просто прибавила она. – То есть, родишься свыше.
Он немного оторопел.
Девушка сказала невзначай такие вещи, к которым он был совсем не готов. Тем более от неё… Ведь если человека научили, что бога нет, то надо сначала ему как-то доказать обратное.
По возможности.
– А ты что, баптистка? – спросил он, округлив синие глаза.
– Нет, почему, – сказала Алёна, облизав языком красные как вишня губы. – Чтобы знать правду, необязательно быть баптистом. Или вообще кем-нибудь. Правда не зависит от того, кто её знает. Понял?
– М-м... ну да, – произнёс он, соображая.
Всё, что она сейчас сказала.
А она сказала очень много. Девушка с серо-зелёными глазами сделала это нарочно. Посмотреть, что он на это ответит.
И как.
      Он знал, что бога нет, но не стал с ней спорить. И не только из вежливости. Тем более, что она его сильно отвлекала. Теперь она сидела совсем близко к нему. И он снова не отодвинулся подальше.
У него покраснели уши.
Но всё-таки...
– А откуда ты знаешь? – спросил он, собравшись с мыслями.
– Да уж не сама придумала, – смешливо сказала она. – Ты вообще знаешь, как передаётся на земле знание?
– Ну... конечно, – сказал он, покосившись на её халатик.
Они сидели рядом на полке с постеленным одеялом, и её короткий голубой халатик был совсем близко от него. Вообще, это был очень интересный вопрос. Несмотря на свою кажущуюся банальность. Только на первый взгляд...
Он подумал.
– Ну-у... от человека к человеку, – догадался он.
– Пра-авильно, – одобрила она, пошевельнувшись и чуть коснувшись его колена своим халатом.
Он наконец отодвинулся, почувствовав жар в ушах и укол совести.
– А у человека оно откуда? – спросила она.
Он недоумённо заморгал глазами.
– Думаешь, от обезьян?
Он прыснул.
– А от кого же тогда? – не отстала она.
– Не знаю... – немного растерянно произнёс он.
Он об этом никогда не думал. Как и о многом другом. Пока что.
– А я знаю, – таинственно промолвила она. – С неба... то есть, от ангелов.
– А от кого же человек произошёл? – спросил он.
У него были большие пробелы в образовании. Благодаря самому образованию, так сказать. Но при этом он не принадлежал к людям, склонным к догматичности. К своему счастью. А совсем наоборот… Он был открыт любому знанию. Если только оно казалось ему логичным. Но вот знания от обезьян…
 
В чём тут дело?

Девушка спокойно смотрела на него своими серо-зелёными глазами, ожидая, пока он переварит то, что она ему поведала.
Хотя бы отчасти.
– Ни от кого, – сказала она.
– А что... всегда был? – спросил он.
Начался чисто философский разговор, и на минуту это его почти совсем отвлекло от чудесной и заманивающей близости неодолимо притягательной девушки. В данный момент это стало ему ближе.
Как человеку ума.
– А ты знаешь, что такое вечность? – задала она вопрос, чуть приоткрыв рот с красными как вишня губами.
– Чего? – спросил он.
– Кольцо, – сообщила она.
– Значит... э-э... кольцо или спираль? – уточнил он.
«Хорош...» – подумала она.
С ним можно было поговорить. О чём-нибудь кроме работы или футбола. Или политики... Чем ограничивалось большинство мужского пола, который она знала.
Не говоря уже о женском.
– Кольцо, – уточнила она.
– Тогда... э-э... где же начало? – спросил он, пока не очень представляя, о чём речь.
      А чтобы понять, он должен был представить себе. У него был далеко не математический ум. Хотя раньше, особенно до шестого класса, казалось наоборот. Пока числа можно было себе представить.
      А потом математика становилась постепенно всё менее интересной. Ведь то, что нельзя себе представить, не существует. А то, что не существует, не представляет интереса.
     Для разумного человека.
     – Там же, где и начало, – сказала она. – То есть, в принципе их нет. Представь себе кольцо Мёбиуса, – добавила она. – Вот примерно так же и кольцо Вечности.
– Вроде заколдованного круга? – легкомысленно спросил он.
– Ага, – сказала она, положив руку на его плечо. – В прямом смысле.
– Как это?
Он почувствовал плечом руку девушки, но как-то выстоял.
– Само существование является загадкой, – объяснила она. – А в загадке есть некоторая заколдованность. Говоря литературным языком.
– Существование чего? – не понял он.
– Всего, – сказала она, не убирая руку с его плеча в чёрном свитере.
– Как же ты докажешь существование Бога? – спросил он, всем телом чувствуя её маленькую руку.
      – Никак, – отозвалась она. – Если хочешь верить, что добро всегда побеждает, то сам поверишь в Бога. Когда придёт время.
– Ну, – сказал он, всё больше чувствуя себя завороженным близостью к милой и соблазнительной девушке. – Я и верю...
      – А теперь стоп, – прервала она его. – Начинай над этим думать… Только пожалуйста не при мне, – добавила она. – Я уже устала от этих разговоров.
На самом деле она пока не очень устала. Но её занимал другой вопрос, в данный момент.
– Ну-у, – разочарованно протянул он.
     Ему стало интересно…
     Но она пересела от него к окну, и стала смотреть на стекло с каплями, подставив локоть под голову. Под тёмными небесами качали мокрой листвой деревья на травянистых зелёных склонах.
Стучали колёса.
Ему показалось, что девушка уже всё расспросила и теперь у неё больше не осталось к нему никакого интереса. Что было естественно. Он почувствовал себя обычным подростком. Который никому неинтересен. Тем более красивым молодым девушкам. Вроде неё...
Он стал вставать.
– Ну, чего ты пригорюнился? – обернулась она от окна. – Погоди.
Она снова передвинулась к нему.
– Ну хочешь, я тебя поцелую? – легкомысленно сказала она, чтобы развеять его сумрачное настроение.
Серёжа потерял дар речи. У него захватило дух. В первую секунду он понял это совсем в другом смысле. Потом от стыда за свою пошлость стал заливаться краской. В купе стало совсем полутемно от непогоды, как в светлые сумерки.
Серёжа сидел, не зная, что сказать. Девушка рядом на одеяле посмотрела на него чуть смеющимися глазами. Несмотря на пасмурную погоду и собирающийся ливень с грозой, в купе можно было даже читать. С грехом пополам.
Только не хотелось.
Почему-то.
      Серёжа молчал, отвернувшись от неё с покрасневшими ушами.
– Вот строптивый, – сказала она, искоса посмотрев на него,
Не дожидаясь ответа, она придвинулась, наклонила его голову и поцеловала его в щёку. У него перехватило в горле. На секунду он почувствовал нежное прикосновение её губ и слабый запах чудесных духов, которого не было заметно раньше. Алёна снова отодвинулась, посмотрев на него.

Это было приятно…

– Ну иди, – подтолкнула она его. – А я подремлю... Совсем немного, – успокоила его она.
Она его понимала.
Она прекрасно знала, что его никогда не целовали девочки. В щёку или ещё как-нибудь. Кроме его мамы и прочих родственниц. Впрочем, они не были девочками.
– А-а... сколько? – робко спросил он.
После этого дружеского поцелуя он почувствовал себя более уверенно. Чтобы спрашивать об этом у девушки, собирающейся поспать после обеда. В полупустом купе поезда, с чуть дребезжащей ложечкой в пустом стакане на столике.
– До потери сознания, – уклончиво ответила она.
– Ну ладно... – чуть потерянно произнёс он.
Он сидел на своём месте и смотрел на проплывающие вдалеке крутые склоны с елями и одинокими скалами. Почти не замечая этого романтического пейзажа, он был занят своими чувствами.

Щемительным чувством нежности...

«Олух царя небесного», – подумала она, ложась и накрываясь одеялом.
Без неё он ничем не мог заняться. Она добилась того, что стала занимать все его чувства и мысли. Правда, в некотором смысле это не стоило никакого труда. Даже и для другой девушки.
Но только в некотором.
      Она повернулась к стенке, раздумывая о своём положении. И вообще о своих делах... И случайно заснула. Она вообще легко засыпала в ненастную погоду. Её рабудил лёгкий скрип тормозов и прекращение почти подсознательного бесконечного стука колёс.
Поезд почему-то остановился на совсем маленькой станции. На низком дощатом перроне около зелёной деревянной станции под сплошным серым ливнем стоял обходчик в чёрном плаще с капюшоном.
Или смотритель.
– Чего это? – спросила она.
Она привстала на коленки, выглядывая в окно. Поезд стоял, не двигаясь. За деревянной станцией вдалеке виднелись покрытые лесами горы.
– Не знаю... – ответил Серёжа.
Он был рад, что она проснулась. Без неё было совсем одиноко. Пожалуй, таким одиноким он никогда себя не чувствовал.
Почти никогда.
– Наверно, чинят чего-то... – произнесла она.
– Ага, – сказал он.
Он сидел, нахохлившись и тоже смотря в окно на проливной серый дождь и захолустную станцию. Она была похожа на зелёную станцию у них в Ховрино.
И вообще, подмосковные станции. Он любил Подмосковье. Оно было родным.
Для него.
– А ты чего тут делал? – спросила она. – Долго я спала?
«Оболтус», – подумала она.
– Не-е, – сказал он. – Полчаса.
– Долго, – удивилась она.
Она ведь совсем не собиралась спать. Последнее время у неё было слишком много вопросов к своей судьбе. На которые почти не было ответа. Как это бывает в жизни... Пока не станет уже поздно.
Для ответа.
– Можно, я конфету возьму? – спросил он.
Пока она спала, было неудобно. А жёлтая красочная коробка лежала на столе и соблазняла его. Конфеты были особенно вкусные.
– Будет тебе... чушь городить, – лениво отозвалась она, не отворачиваясь от окна и продолжая рассматривать смотрителя и его захолустное хозяйство. – Я тебе уже сказала.
– А, – сказал он.
Эти конфеты были лучше, чем обычно в коробках. Он     много чего пробовал, и знал толк в конфетах и других сластях. В коробке с цветной тройкой было ассорти лучших советских конфет. Там были очень вкусные помадки, суфле, мишка, белочка, клюква в сахаре и даже халва в шоколаде.   
Которую он видел только в посольском магазине в Турции. Где раз в неделю в подвальчике дома на склоне продавали дешёвые за границей советские продтовары. Тушёнку, конфеты и тому подобное.

Один раз его родители купили три килограмма «трюфелей», и положили их в чемодан под кроватью. Он тогда был в четвёртом классе, а Андрюшка совсем маленький, полтора года. Когда его в очередной раз оставили сторожить Андрюшку, тот разревелся, и Серёжа постепенно скормил ему килограмм этих трюфелей. Потому что тот на минуту замолкал, а потом снова начинал орать. Через полчаса Андрюшку вырвало. А тут к его двери в тупике галереи третьего этажа с изящными жёлтыми перилами подошли две девочки, в одну из которых Серёжа был влюблён. Так сильно, что это чувство уносило его на небеса. Почти каждый раз… и всё остальное время. Ему стало неудобно, что он возится с малышом, и что того вырвало. Но девочки ему лишь посочувствовали.
Что он такой невезучий.

– А ты где их купила? – спросил он.
– В «Берёзке», – сказала она.
– А что, у тебя есть сертификаты? – удивился он.
– Ага, – безмятежно сказала она.
Девушка наконец перестала глазеть на накрытую серым дождём старую зелёную станцию с низким дощатым перроном и повернулась, сев и опустив свои ноги под столик. Она уставилась на него.
Не отрывая глаз.
– Какие? – спросил он.
– Бесполосые.
– А что... у тебя папа за границей работает? – заинтересовался он.
– Не-а, – мотнула она головой. – Просто ему дают... пятьдесят рублей в месяц.
– За что? – не понял он.
– Балбес, – по-дружески сказала она. – Не за что, а просто часть зарплаты. Понял? – добавила она, чуть показав ему язык.
      Он не особенно удивился. От неё этого можно было ожидать. Она была совсем не похожа на девушек, которых он знал. Но так близко, как эту, он наверно никого не знал.
В своей жизни.
      Даже девочек из своего класса. Вообще, он с ними не особенно общался. У них в Ховрино это было как-то не принято. И все они были совсем не такие.
      Как эта.
      А вообще, он по-прежнему был влюблён в Лину Бракните.
      Так ему казалось.
      – А почему? – недоумевая, спросил он.
      Ведь сертификаты дают только тем, кто работает за границей. Тем более бесполосые... Вот его папа последнее время пристрастился к французскому коньяку, который он покупал в «Берёзке» на сертификаты.
      – Буду я тебе отчитываться, – сказала она. – Слишком любопытный.
Она и так ему много порассказала. Хотя и в пределах допустимого. Даже на визитной карточке было всего лишь «конспиративное имя». Хотя нет, карточку он не видел.
– Слушай, – сказал он. – А кто тебе рассказал про Бога... И всё остальное?
«Точно... любопытный», – с досадой и симпатией подумала она.
– Папа, – без колебаний сказала она.
Она почувствовала сама не зная почему, что он уже никуда не денется из её жизни. В некотором, неизвестном ей смысле… Ведь у себя в школе она таких не встречала. Когда ходила в школу… И после этого.
– Да? – он плохо представлял себе генерала с такими необычными мыслями.
И до сих пор не в отставке.
– Конечно, – сказала она. – Мужчина обязан достаточно знать о жизни. Чего пока нельзя сказать о тебе, – слегка подковырнула она его. – К сожалению.
– А женщина? – спросил он.
– А женщина не должна, – успокоила она его.
Поезд наконец тронулся, глухо дёрнув железо вагонных сцепок. Он постоял на этой богом забытой станции минут двадцать. Наверно, из-за какой-нибудь стрелки.
Или просто красного света.
– Почему это? – спросил он.
Он не считал, что пол сильно различает людей. Если говорить о душе. То есть, о способностях ума и сердца. Как и все.
А она нет.
– Голова садовая, – сказала она, как его мама. – Потому что женщине это не нужно.
– Чего не нужно? – не понял он.
– Ну, представь себе, что ты искатель сокровища, – пояснила Алёна, не отвечая на вопрос. – Ты делаешь всё, чтобы найти его и получить, а само сокровище ничего делать не обязано. И что ты ощущаешь, когда ищешь? – продолжила она своё поучение.
Как учительница на уроке.
По русскому.
– Что? – спросил он.
Он был не против, чтобы она его учила. Хоть всю жизнь... Вообще-то в данный момент ему хотелось, чтобы она никуда не делась, когда поезд приедет в Тбилиси. А осталась с ним.
Каким-то образом.
– Что это сокровище владеет всеми твоими мыслями и чувствами, – сказала она. – То есть, царствует над тобой.
– Ну и что, – сказал он, поняв её сравнение. – А когда он его найдёт?
– Тогда он будет управлять им, – сказала она. – А оно царствовать над ним.
– Почему? – возразил он.
Он не очень смущался, когда разговор носил чисто абстрактный характер. Точнее, не относился к его отношению к девушкам.
То есть, женщинам.
Вообще.
– Ну, – сказала она, пошевелившись за столиком у окна. – Во-первых потому, что он всё равно останется в него влюблён. В переносном смысле, – добавила она, не отводя от него серо-зелёных глаз.
Она сидела, опустив подбородок на сплетённые пальцы рук. В глазах девушки снова появилось непонятное выражение. Когда она произнесла «влюблён».
Он немного покраснел.
– А во-вторых, он по-настоящему не может его найти до конца, – пояснила она. – Потому что это сокровище как неисчерпаемый колодец. Ведь человеческая душа неисчерпаема, – сказала она. – Пока она живая.
– А мужчина? – поинтересовался он.
Насчёт женщины было понятно. Если она действительно внушает любовь. Он знал это на опыте своей жизни. Достаточно большом.
К счастью.
Для него.
– Мужчина тоже, – сказала она. – Только скорее не колодец, а источник. Или ключ... знаешь, вроде лесного родника? – прибавила она. – Видел?
– Да-а... – задумался он. – Но если колодец неисчерпаемый, значит в нём родник. Получается вроде одно и то же.
– Да нет, – поправила она. – Горе луковое... Где же одно и то же? В колодце родник, а в роднике что? – спросила она, выжидающе посмотрев на него.
Как учительница в замершем классе. Когда никому не хочется отвечать.
За всех.
– Что? – не понял он.
Хотя понять было просто, тем более ему. Это было ему вполне по плечу. Он был довольно сообразительным. Хотя и не всегда...
Особенно когда его выжидающе заманивают в свою бездонную серо-зелёную глубину глаза очаровательной девушки, примостившейся на своём бежевом одеяле за столиком у окна напротив. В сумерках клубящегося тёмно-серого неба за покрытым струями дождя окном закрытого купе.
Под стук колёс.
– Балда, – сказала она.
Девушка за столом пошевелилась, и он снова отвёл глаза в сторону. Но ей это сильно нравилось.
Дух захватывало.
– Если источник скрывается в колодце, то колодец скрывается в источнике. Только наоборот, – проговорила она. – Понимаешь?
Он только мотнул головой, стараясь не смотреть на её голубой халатик. Хотя ему только казалось, что он видит слишком много.
Сейчас.
– Ох, - вздохнула она.
Словно не понимая, отчего он вдруг так поглупел.
– Ну смотри… – сказала она, не отрывая от него взгляда серо-зелёных глаз.
В котором было что-то манящее. Что-то уводящее в неведомую глубь.
Совсем.
– …Если причина колодца источник, то цель источника колодец, – окончила она.
Довольно доходчиво… Во всяком случае, для него. Она это знала, почти наверняка.
– Поэтому ты не можешь сказать, что было сначала, – снова сказала она. – Цель или причина… Раз они – одно в другом. С обеих сторон, – добавила она.
– Как это? – не понял он.
– Чего? – уточнила она.
– С обеих сторон?
– Потому что они двух родов, мужского и женского, – пояснила она. – Но при этом нельзя уловить момента различия полюса… Как у магнита, – сказала она. – Поскольку источник питает колодец, но колодец питается источником. А уловить, где страдательный залог, а где действительный – нельзя, – пояснила она, как опытная учительница.
По русскому и литературе.
– Но ведь здесь оба залога действительные, – сказал он, в сомнении раздумывая над этой необычной головоломкой.
– Пра-авильно, – одобрительно протянула она, как на уроке. – В данном случае... И именно потому, что они не могут решить, кто из них страдательный. Потому что в подобных отношениях не может быть без обоих залогов. В отношениях мужского и женского рода, – добавила она. – Согласись, мой друг... – девушка наклонила голову, таинственно расширив серо-зелёные глаза с длинными ресницами.
Его приятно прохватило от этих слов. Но это не помешало ему соображать. На этот раз... Он посмотрел в ненастное окно со струями воды, немного подумав.

Да-а...

Действительно, отношения были довольно ясные. Кто-то кого-то питает. В разном смысле... Следовательно, есть питающий и питаемый. Но в данном случае они явно не просматриваются. Точнее, неуловимо перемигиваются смыслом. То есть меняются смысловыми местами. Хотя они конечно разные. Без этого нельзя…
Ничего нельзя.
Без этого.
Совсем.
– Вот тебе и загадка Бытия, – заключила она, чуть склонив голову набок. – И та же самая загадка в отношениях мужской и женской части рода людского. То есть, наших с тобой, – походя уточнила она.
Он потупился, почувствовав себя неловко. Как только она перешла на личности. Это было совсем другое дело. А не просто научный разговор.
В чистом виде.
– Понял? – спросила она.
Девушка смотрела, всё так же уставившись на него бездонными зеленоватыми глазами. Он вдруг почувствовал себя в заколдованном царстве. Там, где валяется в траве волшебная палочка, которую все принимают за обыкновенную палку от ветки. У него перехватило дыхание от неизъяснимого чувства, возносящего душу на седьмое небо. Как это с ним случалось в четвёртом классе. Когда он ходил в полутьме от светящихся окон дома по тротуару, по глубокой снежной жиже чуть в стороне от огибающего второй этаж балкона Нины Ковригиной.
Девочки из третьего класса.
В которую был влюблён.
До потери памяти.
– Ну-у... – задумчиво произнёс он.
– Что? – с замиранием сердца спросила она, заметив совершенно небесное мечтательное выражение у него в глазах.
Ставших синими, как недоступное людям небо. В своём настоящем смысле.
Небесном.
Такое небесное, какое редко увидишь тут, на земле. Она почувствовала, отчего оно появилось. И от этого слегка захватило дух.
– А почему же тогда отец считается выше матери? – спросил он.
Вообще-то сам он так не считал. В его глазах полы были совершенно равные, в смысле равноценности. Но он достаточно знал о патриархальности из истории, особенно христианства. А также философии... Из вторых рук, конечно. Самих философов он почти не читал.
Пока что.
– Да, – подтвердила она, с неясным удовольствием посмотрев на него. – Отец более высокая фигура, во всей человеческой культуре. И в почти любом богословии, – добавила она. – Кроме дикарского... Знаешь, вроде матриархата у древних троглодитов?
Он молчал, ожидая продолжения мысли. Тем более новой для него. В смысле троглодитов.
Что он и подозревал.
До этого.

У неё на работе было не до общения, поэтому ей было приятно для разнообразия побеседовать с новым человеком. Пусть и мало знающим, но обладающим открытостью ума. Со способностью к обобщению и различению картины реальности на уровне взрослого.
Вроде неё.
      А близкие знакомые её отца были кшатрии, аристократы духа. Не такие, которые обречены всю жизнь бессознательно отчаянно притворяться интеллигенцией. В силу своего воспитания и к своему несчастью.
А настоящие.

– …А что в сердце у отца? – промолвила она, помолчав.
Она нарочно не переводила разговор в богословскую плоскость. Чтобы для его мыслей не было препятствий.
– А что? – спросил он.
– Сам не знаешь? – хмыкнула она, убрав со лба выбившиеся волосы. – Мать, конечно... и дети. Мы ведь говорим об идеальном логическом варианте, правда? – доверительно добавила она, чуть наклонившись к нему над столиком с белой скатертью.
– Ну, – подтвердил он, не всегда успевая угнаться за её мыслями.
Не от сложности мыслей, а от их непривычности. По сравнению с этими темами статьи Добролюбова и Писарева были просто политической писаниной. Не говоря уже о Чернышевском, которого он не осилил.
Слишком скучно.
      – Ведь более высокое означает только главенство, – предложила Алёна новую для него мысль. – Например, на корабле капитан – полный хозяин. Он самый главный, и он имеет право вершить суд над всеми, кто на корабле. Если надо... Но в то же время самые важные для него – пассажиры, – заключила она, махнув тёмными ресницами и раскрыв серо-зелёные глаза.
Для более сильного воздействия. Она вообще любила риторические пассажи. Впрочем, как и должно быть у настоящего учителя.
По призванию.
– Что он сам и подтверждает, оставаясь на тонущем корабле, – добавила она. – По крайней мере, спасаясь самым последним. Даже после своего кока, – улыбнулась она в полутьме от непроглядного ливня за окном.
Серёжа вспомнил…

«У бледных девушек зелёные глаза
И белый ряд зубов за алыми губами...»

Багрицкий.
      Это был один из трёх его любимых стихов. А другой из Эдгара По:

«Ночью и днём
Млечным путём
За кущи райского сада
Держи свой путь
Но и стоек будь
Если ищешь ты Эльдорадо.»

Этот отрывок вдохновлял его не столько красотой, сколько неодолимой силой стремления человека к своему высокому идеалу. Волшебной стране, вроде Арвентура.
У Грина.
         А третий был из Пушкина:

«Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя
То как зверь она завоет,
То заплачет, как дитя
То по кровле обветшалой
Вдруг соломой зашумит
То, как путник запоздалый
К нам в окошко застучит

Наша бедная лачужка
И печальна и темна.
Что же ты, моя старушка
Приумолкла у окна?
Или бури завываньем
Ты, мой друг, утомлена?
Или дремелшь под жужжанье
Своего веретена?
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей
Выпьем с горя
Где же кружка?
Сердцу будет веселей.»

Дальше он не знал.
Да и середину не очень помнил. Самое главное было в конце. А вообще он плохо запоминал стихотворения. В отличие от всего остального. Может быть, тут была какая-то тайная связь с его неудачами в этом искусстве. Но он очень хорошо помнил самое сердце стихотворения.

«Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей
Выпьем с горя
Где же кружка?
Сердцу будет веселей...»

В этом отрывке он полностью чувствовал то же, что и сам поэт. Он чувствовал это душой, как чувствует человек, осеняемый небесным вдохновением во время чтения стихов. Или когда слушает музыку.
Божественную.
      А с ним это было обычное дело. Поэтому он выглядел со стороны не совсем «от мира сего». Не так сильно, но заметно. Но никто ему об этом не говорил.
Просто не приходило в голову.
А он не догадывался…
– Алёна... тебе нравятся стихи «Буря мглою небо кроет...»? – спросил он её.
Сейчас ему захотелось узнать о ней больше, чем она ему рассказала. Что бывает признаком начала любви. Ведь до сих пор спрашивала только она.
«О, – с удовольствием подумала она. – «Кажется, это в первый раз, после перехода на ты.»
    Тут была большая разница.
Ведь в таком душевном разговоре. назвать знакомого тебе человека на «ты» совсем не то, что на «вы».
– Да, – сказала она тихо. – А тебе, Серёжа?
– Мне тоже, – признался он. – А что ещё вам нравится? – застенчиво спросил он.
– Слушай, – сказала она, пропустив мимо ушей его «вы».
Она не жалела о конце того разговора. В нём было слишком много для ума. А сейчас он спросил её о стихах…

«За всё, за всё тебя благодарю я:
За тайные мучения страстей,
За горечь слёз, отраву поцелуя,
За месть врагов и клевету друзей;
За жар души, растраченный в пустыне,
За всё, чем я обманут в жизни был...
Устрой лишь так, чтобы тебя отныне
Недолго я ещё благодарил.

Серёжа слушал стихотворение, наслаждаясь милым голосом привлекательной девушки с локтями на столе, смотрящей на него со сплетённых пальцев рук.
Под стук колёс.
– А вот ещё, – сказала она, не останавливаясь.
Все остальные слова были лишними.

«Есть речи – значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.

Как полны их звуки
Безумством желанья!
В них слёзы разлуки,
В них трепет свиданья.

Не встретит ответа
Средь шума мирского
Из пламя и света
Рождённое слово;
Но в храме, средь боя
И где я ни буду,
Услышав, его я
Узнаю повсюду.

Не кончив молитвы,
На звук тот отвечу,
И брошусь из битвы
Ему я навстречу.

– А... – хотел он что-то спросить.
– Слушай, – перебила она:

«Гляжу на будущность с боязнью,
Гляжу на прошлое с тоской
И, как преступник перед казнью,
Ищу кругом души родной;
Придёт ли вестник избавленья
Открыть мне жизни назначенье,
Цель упований и страстей,
Поведать – что мне бог готовил,
Зачем так горько прекословил
Надеждам юности моей.

Земле я отдал дань земную
Любви, надежд, добра и зла;
Начать готов я жизнь другую,
Молчу и жду: пора пришла;
Я в мире не оставлю брата,
И тьмой и холодом объята
Душа усталая моя;
Как ранний плод, лишённый сока,
Она увяла в бурях рока
Под знойным солнцем бытия.

Он открыл рот.
– Погоди, – остановила она его. – Вот ещё:

     «Наедине с тобою, брат,
Хотел бы я побыть:
На свете мало, говорят,
Мне остаётся жить!
Поедешь скоро ты домой:
Смотри ж... Да что? моей судьбой,
Сказать по правде, очень
Никто не озабочен.

А если спросит кто-нибудь...
Ну, кто бы ни спросил,
Скажи им, что навылет в грудь
Я пулей ранен был;
Что умер честно за царя,
Что плохи наши лекаря,
И что родному краю
Поклон я посылаю.

Отца и мать мою едва ль
Застанешь ты в живых...
Признаться, право, было б жаль
Мне опечалить их;
Но если кто из них и жив,
Скажи, что я писать ленив,
Что полк в поход послали,
И чтоб меня не ждали.

Соседка есть у них одна...
Как вспомнишь, как давно
Расстались!.. Обо мне она
Не спросит... всё равно,
Ты расскажи всю правду ей,
Пустого сердца не жалей;
Пускай она поплачет...
Ей ничего не значит!

На этот раз ему удалось вставить слово.
– Ты так много знаешь... – с удивлением промолвил он.
– Подожди, – сказала она.
У неё была своя цель.
Прочитать всё, что она знала из Лермонтова. Только не из школьной программы. Которую она не очень уважала. Особенно учебники.
Но не только.

«Не смейся над моей пророческой тоскою.
Я знал: удар судьбы меня не обойдёт;
Я знал, что голова, любимая тобою,
; С твоей груди на плаху перейдёт;
Я говорил тебе: ни счастия, ни славы
Мне в мире не найти; настанет час кровавый,
; И я паду, и хитрая вражда
С улыбкой очернит мой недоцветший гений;
; И я погибну без следа
; Моих надежд, моих мучений.
Но я без страха жду довременный конец, –
;Давно пора мне мир увидеть новый.
; Пускай толпа растопчет мой венец:
; Венец певца, венец терновый!..
;Пускай! Я им не дорожил... – прочитала она милым задумчивым голосом.

– Тихо... – подняла она руку, останавливая его открытой над столиком с белой скатертью ладошкой:

«Как страшно жизни сей оковы
Нам в одиночестве влачить.
Делить веселье – все готовы:
Никто не хочет грусть делить.

Один я здесь, как царь воздушный,
Страданья в сердце стеснены,
И вижу, как судьбе послушно,
Года уходят, будто сны;

И вновь приходят, с позлащённой,
Но той же старою мечтой,
И вижу гроб уединённый,
Он ждёт; что ж медлить над землёй?
Никто о том не покрушится,
И будут (я уверен в том)
О смерти больше веселиться,
Чем о рождении моём...

– А вот ещё, – тут же произнесла тем же милым голосом, в котором звучала просьба к нему пока помолчать.

«Нет! – я не требую вниманья
На грустный бред души моей,
Не открывать свои желанья
Привыкнул я с давнишних дней.
Пишу, пишу рукой небрежной,
Чтоб здесь чрез много скучных лет
От жизни краткой, но мятежной
Какой-нибудь остался след.

Быть может, некогда случится,
Что, все страницы пробежав,
На эту взор ваш устремится,
И вы промолвите: он прав;
Быть может, долго стих унылый
Тот взгляд удержит над собой,
Как близ дороги столбовой
Пришельца – памятник могилы!..

– Стой, – попросила она. – Вот ещё...
Она пожалела, что не сидит рядом с ним и не может просто положить руку, закрыв ему рот. Теперь ей очень хотелось это сделать.
Почему-то.

«В песчаных степях аравийской земли
Три гордые пальмы высоко росли.
Родник между ними из почвы бесплодной
Журча пробивался волною холодной,
Хранимый, под сенью зелёных листов,
От знойных лучей и летучих песков.
 
И многие годы неслышно прошли;
Но странник усталый из чуждой земли
Пылающей грудью ко влаге студёной
Ещё не склонялся под кущей зелёной,
И стали уж сохнуть от знойных лучей
Роскошные листья и звучный ручей.

И стали три пальмы на бога роптать:
"На то ль мы родились, чтоб здесь увядать?
Без пользы в пустыне росли и цвели мы,
Колеблемы вихрем и зноем палимы,
Ничей благосклонный не радуя взор?..
Не прав твой, о небо, святой приговор!"

И только замолкли – в дали голубой
Столбом уж крутился песок золотой,
Звонков раздавались нестройные звуки.
Пестрели коврами покрытые вьюки,
И шёл колыхаясь, как в море челнок,
Верблюд за верблюдом, взрывая песок.

Мотаясь, висели меж твёрдых горбов
Узорные полы походных шатров;
Их смуглые ручки порой подымали,
И чёрные очи оттуда сверкали...
И стан худощавый к луке наклоня
Араб горячил вороного коня.

И конь на дыбы подымался порой,
И прыгал, как барс, поражённый стрелой;
И белой одежды красивые складки
По плечам фариса вились в беспорядке;
И, с криком и свистом несясь по песку,
Бросал и ловил он копьё на скаку.

Вот к пальмам подходит шумя караван:
В тени их весёлый раскинулся стан.
Кувшины звуча налилися водою,
И, гордо кивая махровой главою
Приветствуют пальмы нежданных гостей,
И щедро поит их студёный ручей.

Но только что сумрак на землю упал,
По корням упругим топор застучал,
И пали без жизни питомцы столетий!
Одежду их сорвали малые дети,
Изрублены были тела их потом,
И медленно жгли их до утра огнём.

Когда же на запад умчался туман,
Урочный свой путь совершал караван;
И следом печальным на почве бесплодной
Виднелся лишь пепел седой и холодный;
И солнце остатки сухие дожгло,
А ветром их в степи потом разнесло.

И ныне всё дико и пусто кругом –
Не шепчутся листья с гремучим ключом:
Напрасно пророка о тени он просит –
Его лишь песок раскалённый заносит
Да коршун хохлатый, степной нелюдим,
Добычу терзает и щиплет над ним.

Это стихотворение было немного хуже и такое длинное, что Серёжа удивился, как она его запомнила. Он невольно вспомнил «Тома Сойера», как там один мальчик запомнил наизусть всю Библию. Да и не только он, по большому счёту. В то время Серёжа не знал, почему.
      А узнал только позже.

      Всё было просто.
      Просто все способности людей были сто лет назад гораздо сильнее. Как духовные, так и физические. Мало того, люди про это прекрасно знали, хотя бы из литературы.
      Но не замечали.

– Дай ещё, – попросила она.
Он только кивнул.
Было одно наслаждение слушать этот милый голос симпатичной девушки, да ещё читающий хорошие стихи. Потому что они все ему нравились. Но главное, не только они…
Точнее, не столько.

«Я жить хочу! Хочу печали
Любви и счастию назло;
Они мой ум избаловали
И слишком сгладили чело.
Пора, пора насмешкам света
Прогнать спокойствия туман.
Что без страданий жизнь поэта?
И что без бури океан?
Он хочет жить ценою муки,
Ценой томительных забот.
Он покупает неба звуки,
Он даром славы не берёт.

– Постой, – снова протянула она руку к нему ладонью, чтобы он не открывал рта. – Последнее, – пообещала она.

«Я к вам пишу случайно; право,
Не знаю как и для чего.
Я потерял уж это право.
И что скажу вам? – ничего!
Что помню вас? – но, боже правый,
Вы это знаете давно;
И вам, конечно, всё равно.

И знать вам также нету нужды,
Где я? что я? в какой глуши?
Душою мы друг другу чужды,
Да вряд ли есть родство души.
Страницы прошлого читая,
Их по порядку разбирая
Теперь остынувшим умом,
Разуверяюсь я во всём.
Смешно же сердцем лицемерить
Перед собою столько лет;
Добро б ещё морочить свет!
Да и притом что пользы верить
Тому, чего уж больше нет?..
Безумно ждать любви заочной?
В наш век все чувства лишь на срок;
Но я вас помню – да и точно,
Я вас никак забыть не мог!

Во-первых, потому, что много
И долго, долго вас любил,
Потом страданьем и тревогой
За дни блаженства заплатил;
Потом в раскаянье бесплодном
Влачил я цепь тяжёлых лет
И размышлением холодным
Убил последний жизни цвет.
С людьми сближаясь осторожно,
Забыл я шум младых проказ,
Любовь, поэзию, – но вас
Забыть мне было невозможно.

И к мысли этой я привык,
Мой крест несу я без роптанья:
То иль другое наказанье?
Не всё ль одно. Я жизнь постиг;
Судьбе, как турок иль татарин,
За всё я ровно благодарен;
У бога счастья не прошу
И молча зло переношу.

Она замолчала, тихо смотря на него через столик с белой скатертью, на котором у самого окна стояли две одинокие бутылки пива. Около двух книг… Её толстая потрёпанная книга салатового цвета, а его серо-голубая. Которые они почти не читали. Только вчера часа два.
За весь день.
– Ну, чьи это стихи, по-твоему? – спросила Алёна.
Серёжа подумал. Вообще-то, он не имел понятия. Они ничего этого не проходили. Потом он вспомнил о трёх соснах. Это было похоже на то, что они проходили. Хотя там была одна сосна, и к тому же на севере. Но всё же... Да и по стилю было похоже. Хотя у Пушкина и Лермонтова стихи по стилю не особенно отличались. Можно было запросто перепутать.
– Лермонтова? – спросил он, надеясь угадать.
– Да, – сказала она. – А как ты угадал?
Теперь она его видела... Он читал по программе только то, что ему хоть немного нравилось. Например, она была уверена, что он прочитал «Преступление и наказание». Только не знала, докуда… Вряд ли до конца. Он явно не одобрял философию русской классики. Во всяком случае, после Гоголя.
И без программы тоже.
– Ну-у, – чуть несмело протянул он, понимая свою необразованность.
      Он о ней не жалел, но с другой стороны, её стихи были хорошие, а он всё это пропустил. Потому что попробуй найди хорошие стихи в куче ерунды. Никто ведь не утруждал себя отбором лучших стихов у классиков. Они мол и так хороши.
Сволочи...

Это было его последнее по времени ругательство. И поэтому уже самое сильное. До этого он долго употреблял «скотина», но потом оно как-то потеряло силу. А «сволочь» было достаточно сильным. Он никогда не был особенно разнообразен в своих ругательствах, всё время используя одно и то же слово. До «скотины» это было «гад», а в женском роде «гадка». До четвёртого класса... Его мало волновало, что такого слова в женском роде не было в обычном языке. У него был самостоятельный ум. И вообще характер… Уже тогда. Впрочем, это проявляется с самого детства.
Как правило.
Всегда.

– Что, про сосны услышал? – угадала она, устав сидеть за столом и забравшись с ногами на свою застеленную одеяом полку.
Она решила его не убирать. Зачем, если всё равно скоро понадобится? Да и вообще... Так было как-то по-домашнему. Уютнее.
– Ага, – признался он.
– А это ведь совсем другое стихотворение, – напомнила она.
Она знала, что они проходят в школе, до девятого класса. Да и после.
– Ну, просто угадал, – легко согласился он.
Подумаешь...
– А как ты запомнила столько стихов? – спросил он то, что давно его занимало.
– А ты думаешь, я только эти знаю? – усмехнулась она, обняв на полке с одеялом свои коленки.
Коленки были голые, потому что серая юбка была слишком короткой. Чтобы сидеть в такой позе. Но это было удобнее.
Для неё.
– А что? – спросил он.
Он по обычаю повернул голову к окну, но потом вдруг снова повернулся к ней, уже не отворачиваясь от девушки на диване под верхней полкой. Смотря на девушку в соблазнительной позе, он почувствовал в своей душе новое ощущение.
Да и не только в душе.
      «Ого», – подумала она с удовлетворением. – «Отступаем...»
Преграда понемногу размывалась, и она была довольна, наблюдая за этим. За плодами своей бескорыстной деятельности. В чисто познавательных целях. Не особенно раздумывая… 
– Это только одна шестая часть, – сказала она.  Примерно.
– А ещё какие? – спросил он.
– Ну-у... в основном девятнадцатого века, – сказала она. – Я ведь преподаю в восьмых и девятых классах. Хотя и в десятых тоже. Заменяю иногда...
– Значит, только из-за этого? – спросил он.
В его голосе послышалось некоторое разочарование.
– Нет, – сказала она. – Просто стала изучать материал, и увлеклась. У меня хорошая память на стихи. А у тебя, я вижу, не очень, – прибавила она.
Посмотрев на него с поднятых коленок своим таинственным серо-зелёным взглядом. Ей вдруг захотелось сидеть долгими зимними вечерами у камина и читать ему стихи. Правда, камин у неё был только на даче.
Но дело было не в даче.
      Совсем.
       – Давай ужинать? – предложила она. – А то через сорок минут будут Сочи. А мы там собирались погулять...
Вообще-то, собиралась она. Но он уже не представлял себе, чтобы отказаться от её предложения. Любого... Тем более, такого безобидного. И удачного...
Он любил дождь.
      Впрочем, в данном случае наоборот, в смысле безобидности.
      Но не по его вине.
Или её.
       – Давай, – сказал он. – Только у меня одна курица... Половина.
Она чуть улыбнулась, полуткрыв рот и облизнув красные губы. За окном стало темнеть уже не только от тёмно-лиловых туч, но и от наступления вечера.
Постепенного.
– Так ты хочешь доедать курицу? – спросила она.
– Угу, – сказал он, немного стесняясь своей курицы.
И того, что ему дали курицу. Вместо более приличной еды. Вот как у неё… Он был уверен, что у неё в сумке есть ещё вкусные пирожки. Правда, мама ему тоже дала. Но он все уже съел, вместо курицы. А свои конфеты он сначала ел один, даже не угостив попутчицу. Просто постеснялся начать первым разговор с незнакомым человеком.
     Особенно с такой девушкой.
 Симпатичной.
– Бредовая затея, – высказала она своё мнение. – Ты знаешь, сколько потом от неё отмываться?
– Подумаешь, – сказал он. – Всего один раз, в туалет сходить.
– Да ну тебя, – сказала она. – Сам ходи... Если тебе хочется.
– А что тогда? – спросил он.
Неужели она опять позовёт его в вагон-ресторан? Но она была не такая дура. Она знала, что вечером в этом ресторане бывает почти всё занято. Да и вообще, ужинать надо дома. Особенно в такой занимательной компании.
У себя в купе.
– Что ж... Будешь есть мою еду, – пригласила она. – Нахлебник.
С красивыми девочками он был мнителен, и сразу немного оробел. Но тут же понял, что она шутит. Она спрыгнула с постеленной нижней полки, приоткрыла крышку и достала свою чёрную кожаную сумку на удобном длинном ремне. Плюхнув сумку на одеяло и раскрыв молнию, она стала рыться внутри.
– Вот, – сказала она, начиная выкладывать почти всё, что у неё осталось.
Она знала, что завтра утром они будут в Тбилиси. И походная еда больше не понадобится. Значит, надо избавляться от неё сейчас.
Не будут же они есть ночью...
      Она положила на столик баночку чёрной икры, потом вытащила коричневый пакет, из которого выпал один пирожок, и полбатона рижского хлеба, немного в серой муке. Серёже он очень нравился. Но он продавался только в центре, а у них в Ховрино почти никогда не завозили.
– Ну вот вроде и всё, – сказала она милым голосом. – Ах нет, ещё осталась колбаса, – вспомнила она. – И там где-то чёрный хлеб... – она чуть пошарила в другом углу сумки, и достала свёрток из серой бумаги. Потом отдельно от него вытащила четверть буханки чёрного хлеба. Почти весь столик оказался занят едой.
Она любила изобилие.

Во всём.

– Куда так много... – проговорил Серёжа.
Алёна немного поколебалась, но решила ему кое-что сказать. Теперь не было смысла это скрывать.
А наоборот.
– Понимаешь, Серёж, – сказала она. – Я сначала заеду в Тбилиси… А вообще-то мне надо в Сочи, в пансионат «Чайка». У меня там номер. Ну вот я и собиралась там всё доесть, если не будет попутчиков. То есть, попутчика, – она немного покраснела. – Я вечером не люблю ходить в ресторан.
Она не стала объяснять, почему.
Зачем?
Вообще, в этом роковом гадании был только один попутчик. Шансов было очень мало, но это придавало более весомости положительному результату. Попутчика не было, не считая этого. Совсем не такого...
– А чего ж ты хочешь ехать до Тбилиси? – удивился он.
Он одобрял это решение всей душой. Но совсем не понимал его. Ни его причин, ни смысла.
– Там увидишь, – пообещала она с таинственностью. – Давай включим маленький свет? – предложила она. – Будет ужин при свечах.
Действительно, лесистые горы за окном стали совсем тёмными. Ливень вроде стал слабее, и перешёл в дождь. В небе еле различались тёмные клубящиеся облака.
Глухо стучали колёса.
– Давай, – сказал он.
Она разложила всё по порядку на столе и взяв открывалку, открыла бутылку пива. Тарелок у них не было, поэтому всё лежало на бумаге, и в коричневом пакете.
Она налила два стакана пива.
– Давай выпьем за нашу встречу, – по-приятельски сказала она. – Только сначала заедай пирожками, а то они испортятся.
Пиво как раз подходило, в данном случае. Но в этом она немного ошиблась. Подошло бы наверно сухое вино. Для этих целей.

Познавательных.

– А с чем они? – спросил он.
– Попробуй, – пригласила она.
– Не сладкие? – уточнил он.
Он не очень любил сладкие жареные пирожки. Его мама делала настоящие печёные пирожки с капустой, и их можно было есть. Хоть четыре штуки.
Если голодный.
– Да нет, – отмахнулась она. – Вот пристал... пей.
– А ты что, любишь пиво? – спросил он.
Ему казалось, что девушке совсем не подходит пить пиво. Разве только случайно, за компанию. Вот курить было модно. Хотя он лично этого не любил.
То есть, ему было почти всё равно.
А не курил он сам.
– Ты куришь? – не ответила она, поставив перед ним стакан с пивом.
     Она как-то забыла спросить один из главных вопросов, и теперь обозвала себя дурой. Впрочем, теперь это было не так важно. Она и собиралась спросить или выведать об этом, но он был такой послушный, что она просто позабыла. Как забывают спросить щуплого очкарика, хорошо ли он дерётся.
Хотя она повидала и таких.
– Нет, – сказал он.
– Почему? – спросила она.
Ему стало неловко, что его спрашивает об этом учительница. Но сейчас она была совсем не похожа на учительницу в школе.
Нисколечко.
– Не знаю, – ответил он. – Просто не хочу...
– А родители запрещали? – поинтересовалась она, как настоящая учительница.
– Не, – пожал он плечами. – Зачем?
– Что ж тебе, никогда не хотелось попробовать? – полюбопытствовала она.
– Не, – сказал он. – Чего тут пробовать-то?
– А всё же, – не отставала она, несколько заинтригованная, в профессиональном отношении. – Расскажи мне, почему ты не куришь.
– А зачем тебе? – спросил он.
– Это ещё что? – приструнила она. – Опять?
Точно, как учительница химии Раиса Васильевна нерадивому ученику у доски.
У Серёжи в классе.
– Ну ла-адно, – протянул он.
Он не хотел ей перечить.
Потому что она ему нравилась, во всех смыслах этого слова. Он ей тоже нравился... Но совсем по-другому.

Как учительнице.

– М-м... – он подумал.
Она выжидающе смотрела на него.
– А зачем мне пробовать? – пожал он плечами. – Ты же не варишь на обед падаль, хотя она вполне съедобна. И пока свежая, не противная. Но просто неохота, – прибавил он, разговорившись.
– Хм... не совсем так, – уловила она его. – А если бы все вокруг ели эту падаль? И была бы привычка?
– А на что человеку голова? – не совсем логично возразил он. – Чтобы кроссворды решать?
      Но они оба не заметили тут нелогичности.
      – Есть такая теория, – небрежно допустила она. – Даже у нас...
– А ты что, в неё веришь? – спросил он, с ожиданием.
Ему не хотелось в ней разочароваться, даже немножко.
– Нет, – сказала она, не пошевелившись. – Что я, ненормальная?
– Не, – ответил он.
– Я тебя не спрашиваю, – отрезала она. – Балбес.
– А кого? – сказал он.
– Вот приклеился, – пожаловалась она, съев со стола кусочек копчёной колбасы. – Как банный лист.
Она проголодалась.
А этот синеглазый охламон кормит её своими россказнями. Она позабыла, что сама начала этот бесполезный разговор.
– Ну, тогда нечего было спрашивать, – сказал он. – Раз не понимаешь…
– Чего там понимать, – ответила она, с полным стаканом пива в руке. – Просто ты дурень, каких свет не видывал.
– Ничего не дурень, – сказал он.
Он любил справедливость.
      – О господи, – сказала она, протянув к нему свой стакан. – Будешь ты пить или нет?
– Ладно, – сказал он, взяв свой стакан.
Подняв стакан с пивом, он случайно увидел прислонившуюся к столу девушки. Теперь по-другому... Она сидела немного боком, и эта свободная поза тоже сильно притягивала его взгляд. Он засмотрелся, забыв чокнуться.
– Нечего тут, – сказала она, проследив за его взглядом. – Любоваться... давай пей.
Они чокнулись, и он отпил пива. Они начали есть пирожки с мясом, яйцами и луком. Пирожки были очень вкусные.
«Зачем она в ресторан ходила», – подумал он про дневной обед. – «Теперь еда пропадёт.»
Девушка напротив него задумалась, с пирожком в руке. Вспомнив, как папа был доволен, что она пошла в школу. А сейчас... Из-за этого стоило поехать в Тбилиси. Она подумала о другом и взглянула на него, чуть покраснев.
      – Не пей больше одного стакана, Серёж, – сказала она. – Нам надо ещё пойти погулять.
– Ладно, – сказал он.
За окном проплывали еле различимые в темноте лесистые склоны. Вдали от несущегося под проливным дождём поезда со светящимися окошками прокатились раскаты грома по горной местности. Хотя молнии они не заметили. Наверно, потому что смотрели друг на друга. Она больше не протестовала против его взглядов то на её фигуру, то на лицо в уютном, но слабом свете для чтения у неё в изголовье. Совсем не замечая, как далеко это зашло.
Дребезжали ложечки в стаканах.
– Да-а, – по-приятельски сказала девушна. – Ты ничего, красивый. Но не в смысле античной красоты, – сразу поправилась она. – А как Атос. Или французский легионер... Знаешь? – спросила она.
– Из Иностранного Легиона? – уточнил он, с чуть покрасневшими ушами. – А откуда ты знаешь?
– Видела картинки, – сказала она. – В «Пари-Матч».
Серёжа снова удивился, в который раз за эти два дня. Даже у него не было возможности посмотреть настоящие французские журналы. Папа их не привозил, хотя его никогда не проверяли на советской таможне, с его зелёным дипломатическим паспортом. И сейчас он никак не ожидал, что простая учительница по русскому смотрит «Пари-Матч». На что ей... Только рекламу разглядывать.
И другие картинки.
– А ты что, читаешь по-французски? – вдруг пришло ему в голову.
– Конечно, – сказала она, со вкусом дожёвывая пирожок с мясом. – Я же окончила французскую спецшколу. На Метростроевской, знаешь?
– Нет, – мотнул он головой.
Почему он должен знать какую-то там французскую спецшколу, которая за тридевять земель от его дома, в самом центре Москвы?

Но другие знали.

– А откуда у тебя журналы? – спросил он.
Он позавидовал.
– Мне папа допуск сделал, – сказала она. – Не настоящий, конечно, а просто к зарубежной прессе. Современной, – добавила она.
– Какой допуск? – не понял Серёжа, запивая пивом второй пирожок.
Под стук колёс.
Он ещё не знал, что в больших библиотеках была целая система допусков, открывающая доступ к более закрытой литературе для разных категорий специалистов, учёных и других.
     – Ну, мне можно читать иностранные газеты и журналы, – пояснила она. – В Иностранке или Ленинке... А ещё можно покупать в специальных киосках, для иностранцев.
– А мне что, нельзя? – спросил он, с появившимся чувством обиды.
Он первый раз об этом слышал. До этого он думал, что в СССР этой прессы просто нет в продаже. Он не мог себе представить такой несправедливости, и поэтому не особенно задумывался. Хотя конечно понял бы.
Если бы представил.
– У тебя что, французский язык? – догадалась она.
     Вообще, не так уж много школьных олухов, которые станут интересоваться французской музыкой, когда есть американцы и англичане. Вряд ли найдётся хоть один на всю школу, даже в Москве.
Кроме тех, кто учит французский.
– Не, – сказал он. – Я сам учу, дома.
– По самоучителю? – удивилась она.
Тоже нечастое явление, среди не повзрослевших слишком рано школьников. А последние делают это не сами, а с помощью своих чадолюбивых родителей.
– Да не, – сказал он. – Мне мама помогает. А я читал адаптированные книжки и смотрел по словарю. А в девятом классе ходил на курсы. Мидовские...
– Значит, у твоей мамы французский? – сделала она вывод. – А где она работает?
– В АПН, – сказал он.
– Ну, чего ты обижаешься, – понимающе сказала она, без всякого умысла. – Я тебе дам... сколько хочешь.
– Чего? – насупившись, сказал он.
Он не мог этого понять. Не продавать зарубежную прессу в стране одно дело. А давать её, потому что у тебя папа генерал, – совсем другое.
– Догадайся, – невинно сказала она, бросив на него взгляд.
На подростка напротив, за столом у тёмного окна. Но на его лице ничего не отразилось, а она почувствовала удовлетворение.
Как учительница.
     – Да ну... – буркнул он, жуя пирожок.
Если бы сидящая перед ним девушка не была такой милой и обаятельной, он просто перестал бы с ней разговаривать. Ведь он обижался не за себя, а вообще, за всех. За справедливость…
– Не хочешь, не надо, – ответила она. – Только потом не проси.
– Ладно, давай, – понял он. – А когда?
– Хоть сейчас, – раскрыла она глаза, отпив глоток пива.
Она съела уже два пирожка, и это был её предел. Вообще, у неё был с собой один номер «Жур де Франс». В той же чёрной кожаной сумке.
      – Да ну тебя, – не поверил он.
– Как хочешь, – сказала она. – Потом сам пожалеешь.
Она решила с ним больше не церемониться. Теперь она могла с ним разговаривать как со старым знакомым. Вдалеке за окном вспыхивали сполохи грозы над лесистыми горами. Их уже почти совсем не было видно. Только ближайшие склоны, поросшие соснами и дикими колючими кустами. По окну снова забарабанил дождь.
Ветер дул в их сторону.
«Разыгралось...» – подумала Алёна, смотря в окно и снова позабыв о расстёгнутой пуговице у себя на халатике.
Было не до этого.
      – Не, – сказал он, подумав. – Лучше потом.
«Дуралей…» – подумала она.
– Ладно, – сказала она. – Ты не пей второй стакан. Лучше после… Закусим на ночь, – пояснила она.
– Ладно, – сказал он.
Правда, у него не было привычки закусывать по несколько раз в день. Если не говорить о сладостях, вроде козинаков или халвы. Это совсем другое дело... Или во время чтения. Тогда он мог есть что попало три часа подряд. Обычно это был кусок сыра граммов в триста, грецкие орехи из Тбилиси или варенье с водой. В общем, чего попало. Кроме супа… Суп он не очень уважал.
По супам его мама не блистала.
– Серёж, – спросила она, что-то обдумывая. – Ну теперь скажи мне… Что ты обо мне думаешь?
– М-м... – протянул он, доедая бутерброд с колбасой.
– Ну скажи, – попросила она. – А то я всё равно узнаю.

Это приключение в купе скорого поезда дальнего следования вовсе не носило личного характера.
По её мнению.

– Чего? – спросил он, чтобы оттянуть время.
Хотя надо было спросить «как»… У него чуть покраснели уши. Но это было не так заметно в свете читальной лампочки. На той стороне поезда глухо загудело, и негромко погромыхивая, пронёсся невидимый встречный поезд.
«Интересно, товарный или пассажирский...» – подумала девушка с зачёсанными назад волосами.
Она налегла на столик, положив на него локти.
– Ну отвечай, – умильно попросила она, перейдя к другой тактике.
– М-м... – выдавил он из себя. – То же самое.
– А что именно? – спросила она.
      
     Это было интересно...

      – Ну, что написал, – ответил он, уже не так стесняясь.
После первого признания.
– А почему? – поинтересовалась она.
Она не допила свой стакан пива, и теперь в нём чуть покачивался напиток неразличимого цвета в полутьме закрытого купе. От быстрого хода скорого поезда под тёмными небесами. С глухим однозвучным стуком колёс.
– Не знаю... – промямлил он.
Он знал, но не мог объяснить. Потому что никогда ещё не приходилось. Сейчас был первый раз, за всю жизнь. Он пока не знал, что далеко не в последний. Девушки любят признания в любви.
     Как и женщины.
     – Да ну тебя, – сказала она, разложив локти на белой скатерти и смотря на Серёжу немного снизу, со стола. – Из тебя слова не вытянешь... Рассказывай, – прибавила она. – А то не успеешь до Сочи.
Она повернула голову, посмотрев на свои часы. Он не совсем понял, почему он должен успеть до Сочи. Она ведь собиралась ехать до Тбилиси...
– А вы... ты разве не до Тбилиси едешь? – на всякий случай спросил он.
Чтобы удостовериться… Вдруг она передумала. А он уже так привык к ней, что остаться без неё в этом пустом купе было бы просто мучением.
В данный момент.
– А что? – притворно спросила она. – Ты думаешь, я передумала?
«Фиг тебе...» – подумала она про себя.
– Не знаю, – пробормотал он, ещё больше сомневаясь, по своему простодушию.
И не только.
      – Ну тогда угадай, – предложила она. – Если угадаешь, получишь сюрприз.
– Какой? – спросил он, с неясным предчувствием.
Одновременно и с опасением, и с надеждой. С опасением, что она решила остаться в Сочи. Но и с надеждой...
Что наоборот.
– Посмотришь, – отмахнулась она.
– Ну-у, – сказал он. – Наверно, передумала…
Действительно, чего ей делать в Тбилиси… Если у неё готовый номер в Сочи. Да и вообще, пляж с морем. А в Тбилиси чего... Он не знал, что в Тбилиси у неё тоже будет номер, в самой лучшей гостинице.
Иверии.
– Передумаю, – пообещала она. – Если не будешь мне отвечать.
– А что? – обрадовался он.
Забыв о том, что в Сочи к ним тоже может подсесть пассажир. Или пассажиры... Со своими мокрыми чемоданами. Так она отвлекала его своими разговорами.

И не только.

Поэтому он и воспринял с таким душевным подъёмом обещание ехать с ним, если он будет слушаться. Отвечать, так отвечать…
– Ты мне сегодня на листке всю правду написал? – спросила она.
– Да, – пробормотал он.
Он всегда писал то, что думает. А если нельзя, то просто не писал. Поэтому он и получал тройки по сочинениям. За грамотность.
– А я ещё забыла там кое-что спросить, – с беспечным видом сказала она.
– Чего?
Всё-таки ей снова стало неловко. Но надо было продолжать, раз уж начала. Не стоило бросать это на полпути.
– М-м... если смотреть отвлечённо… Как на бронзовую статую в музее, – чуть запнулась она. – Что лучше, фигура или лицо?
Она смущённо подвинулась и пересела на середину своего постеленного дивана, опустив с него длинные ноги в короткой серой юбке. Туда, где не было столика.
Серёжа и так был не в себе от близости девушки. Теперь он слегка растерялся, и не мог оторваться от неё, переводя взгляд с лица на серую юбку и обратно. Она ведь спросила… И надо было отвечать. Ему не хотелось, чтоб она передумала.
Он думал, что это зависит от него.

А она думала, что от неё.

– О... одинаково, – чуть запнувшись, сказал он наконец. – Почти.
      Взяв себя в руки, она села, прислонившись спиной к кожаной спинке на своей полке и не отводя от него серо-зелёных глаз.
– О, – с притворным сочувствием сказала она. – Ты чего, уже заикаться начал?
– Да ну тебя, – пробормотал он.
Она глянула в потемневшее от туч окно, собираясь с духом.
– Ну-у... а что тебе интересно, в этой бронзовой статуе?
Случайно сделав ударение на «этой». Как будто в телевикторине, где следующий вопрос всё более трудный. И не ответивший выбывает из игры.
Но это был последний.

Вроде бы.

– Ну... будешь ты говорить? – приставуче произнесла она, чуть покраснев.
В надежде, что это незаметно.
– Э-э... – протянул он, совсем растерявшись.
Вообще-то, он был сообразительный парень. Даже в таком жалком состоянии. И поэтому начинал робко надеяться на что-то лучшее, чем Сочи. Алёна ждала, полуоткрыв губы.
Красные, как вишня.

Спелая.

– Знаешь что, – вдруг придумал он. – Ты лучше спроси, что в ней не интерсно.
Симпатичная девушка на нижней постеленной полке изумлённо раскрыла глаза, взмахнув тёмными ресницами. Она не ожидала от него такой догадливости. В такой неподходящее время. По её мнению, это было слишком. Для такого простодушного парня...
Без раннего развития.
«Беспримерно...» – тихо пробормотала она так, что он не услышал.
     Тем более, что за окном блеснула молния и почти тут же ударил гром. Гром был довольно сильный, и Алёна повернула голову, снова посмотрев в тёмное окно поезда.
По которому барабанил дождь.
– Это что ещё за новости? – бессердечно сказала она, позабыв обо всём. – Кто здесь спрашивает, ты или я?
– Ты, – признался он. – Но если я не умею...
– Не умеешь чего? – уточнила она.
– Ну... того, что ты спрашиваешь.
– Прямо, – сказала она.
– Правда, – от души промолвил он.
– Ну ладно... троечник, – пристыдила она его. – Можно не уметь того, о чём тебя просят, – безмятежно объяснила она. – А я тебя просила?
– Конечно, – осмелел он. – Просила отвечать, в повелительной форме.
– Хм...
Она бросила на него с дивана под верхней полкой взгляд чуть удивлённых глаз с бездонной зеленоватой глубиной. Она встречалась со всякими случаями. Знала и таких... Ничего особенного, для еврейского мальчика с ранним развитием. Но для подростка без тепличного воспитания…

Совсем нетипично.

– Ну ладно, – пожалела она его. – Скажи, что не интересно.
Тем более, что у неё не было другого выхода. Или почти не было… Если не считать что-нибудь необычное, что не сразу и придёт в голову.
– Ну-у, – простодушно сказал он. – Причёска...
– Во-первых, тебя спросили не об этом. А во-вторых, чем тебе не нравится моя причёска? – спросила она, слегка надув губы.
Вообще, она привыкла к лести.

А он нет.

– Мне нравятся распущенные волосы, – несмело признался он, чуть покраснев.
– А распущенные девушки? – благодушно поинтересовалась она.
– П-почему? – недоумённо спросил он.
     Он не знал, что в старину распущенные волосы были признаком распущенности. Не считая нимф и русалок, конечно.
Отчасти.
– Потому что носить распущенные волосы неприлично, – поучительно сказала она. – И не красиво, – не совсем логично добавила она. – Поэтому в школе они не разрешаются, – пояснила она. – Ты что, не замечал?
Серёжа и правда не замечал. Он был не от мира сего и не замечал, что отличается этим от своих сверстников. Тех, кого он знал по школе. Хотя остальные замечали… не замечая того. Да и во дворе тоже, хоть и в меньшей степени. Его знакомые ребята просто списывали это на характер. Поэтому он думал, что ограничения на причёски есть только для мальчиков. В школе… а значит, и вообще.
      – Значит, из-за причёски в меня нельзя влюбиться? – спросила она, случайно увлёкшись.
Она замолчала, чуть отодвинувшись к стенке за собой. Но он и теперь совсем не заметил ничего особенного.
Как обычно.
– Не, – немного испугался он. – Можно...
Он сам не заметил, как это случилось. Ведь сейчас она прекрасно всё поняла. А он никогда не мог признаться, когда влюблялся. До этого…
Он покраснел до ушей.
– Ну да? – сказала она. – Ты так думаешь?
Сидя у себя на постеленном бежевом одеяле в сумерках от разыгравшейся непогоды за окном поезда, она давно позабыла о том, с чего всё это началось, и с кем она разговаривает. И зачем...
– А что, – уже чуть бодрее сказал он. – Конечно... Чего здесь такого.
Этим ловким отступлением он дал ей понять, что ничего оскобительного тут нет.
Лично для неё.
– Да-а?.. – сказала она, слегка раздосадованная его неуместной тактичностью.
Как он это понимал.
      – Хм... выкладывай всё, - велела она, отдавшись течению и захотев получить настоящий ответ.
      А не какое-то безличное утверждение.
      – Ну например, ты мог бы? – спросила она, затаив дыхание.
Серёжа замолчал, думая. С одной стороны, он был уверен, что любит Лину. Правда, эта любовь уже немного потускнела. Хотя он не хотел себе в этом признаваться. Лина продолжала оставаться его идеалом. Но только в «Трёх тостяках», а не в «Дубравке». Он совсем не понимал, почему.
Хотя и было понятно.
      …А с другой стороны, чувство к этой девушке сейчас стало явно сильнее. Оно не было таким неземным, как любовь к Лине. Но уже явно сильнее, даже на душевном уровне. Не говоря уже о неодолимом влечении к телесной красоте.
Сейчас перед ним была женщина, душевная красота которой проникла в него. А перед ней был мальчик, духовная красота которого тянула её вверх. И таким образом, получалось нужное равновесие, без которого невозможна жизнь на земле. Не считая пустыни...
Безлюдной.
Алёна в ожидании смотрела на него с дивана. Она знала, что он скажет правду, и почувствовала себя так, как будто ожидает приговора.
Почему-то.

Потому что линии их судьбы скрестились. Как иногда бывает при встрече. Особенно с человеком, который повлияет на твою жизнь. Как красная линия...
Или чёрная.

– Угу... – произнёс, чуть охрипнув.
– Ой... правда? – произнесла она с беззаботным видом.
Скрывая свою радость.
А то ещё подумает что-нибудь такое. Чего у неё и в мыслях не было.
Сейчас.
– Ага, – подтвердил он.
Он удивился, что это оказалось так просто. Ничего потрясающего не произошло. И небо не обвалилось. Во всяком случае, в буквальном смысле. Да и в другом тоже.
Она посмотрела на часы.
– Ну давай собираться, – предложила она. – Осталось десять минут.
– А что, уже пора? – немного огорчённо спросил он.
Ему хотелось долго разговаривать с симпатичной и привлекательной девушкой. Разговор с ней заманивал его всё дальше в глубину. Как приманивает путника в летний зной старый колодец с холодной прозрачной водой. Он мог продолжать хоть до середины ночи. Или до утра… А у неё появились сомнения, по этому поводу.
О которых он не догадывался.
– А что... хочешь, не пойдём? – уступчиво спросила она.
Она посмотрела на него со своего дивана под верхней полкой с непритворным интересом. В зеленоватых глазах было что-то таинственное.
И непонятное...

Совсем.

– Не... лучше пойдём, – сказал он.
Она согласилась остаться, и поэтому ему захотелось пройтись по мокрым перронам вокзала, под тёмным грозовым небом.
      Это исполнило его тем блаженным и надёжным спокойствием, когда человек чувствует, что впереди долгожданная радость. Как в стародавние, давние времена свидание с любимой девушкой в кафе под полосатым зонтиком, на улице старинного средневекового города Роабль с красными черепицами и позеленевшими готическими шпилями в синем вечернем небе. Такая радость, которой никто уже не может отнять. Потому что чувство счастья непоколебимо, как скала.
      В отличие от его воплощения.
      – Ну как хочешь, – сказала она. – А у тебя плащ есть?
Сверху, в щель приоткрытого окна в купе задувал резкий порывистый ветер с каплями холодного дождя. Было довольно свежо.
– Есть, – сказал он.
– И это, – сказала она, кивнув на его чёрный потрёпанный свитер.
Серёжа встал.
Она спрыгнула с постеленной полки и снова открыла крышку. Порывшись у себя в чемодане, она достала зелёный плащ с капюшоном. Плащ был из блестящего зелёного материала, вроде пластика.
Зелёный, как трава.
Серёжин бежевый плащ был из Пассажа в центре, на Петровке. Он не очень-то защищал от воды. Хуже, чем болонья или плащи из прозрачного винила. Которые были модны в пятидесятых годах.
Он их почти не застал.
– Ну чего, собрался? – она критически осмотрела его.
С некоторой заботой, как его мама. Или тётя...
      – Ага, – сказал он.
Поезд стал замедлять ход.
– Через пять минут остановка, – сказала она. – Сейчас пять минут восьмого, – добавила она. – Так что мы должны быть здесь не позже семи сорока, – закончила она. – А то отстанем от поезда. Мне-то всё равно, – прибавила она. – У меня здесь готовый номер. С видом на море... А у тебя чего? – с ехидностью поддела она его.
Он подумал.
– А что... – несмело спросил он, зная ответ.
Но надеясь совсем на другой, хотя и не ожидая его. С какой стати она будет себя утруждать, и возиться с ним?
– Если бы мы отстали, наверно можно переночевать на вокзале? – вопросительно промолвил он.
Вообще-то он никогда не отставал от своего поезда. Ни сам, ни с кем-нибудь из родных. И не имел представления, что надо делать.
В таких случаях.
– Чокнулся, что ли? – покосилась она на него, забирая свою красную сумочку.
Сумочка валялась на одеяле в ногах дивана под верхней полкой.
– Думаешь, мы вдвоём не поместимся?..
– Где? – уточнил он.
Просто на всякий случай.
– У меня же номер, балбес, – легонько ткнула она его рукой в живот. – Я тебе говорила.
– А что, там две кровати? – спросил он.
Просто из интереса.
– М-м... – чуть ехидно произнесла она, слегка полуоткрыв красные как вишня губы. – Не думаю… Номер одноместный. А ты думал, меня там любовник ждёт? – нелогично спросила она.
– Где? – не понял он.
– Тут, – провела она рукой. – Вообще.
Они давно уже ехали по пригородам Сочи.
– В ресторане «Чайка», – добавила она. – С белой волгой и чёрной волосатой грудью.
«Почему волосатой грудью...» – успел подумать Серёжа, прыснув со смеху.
Так наглядно он представил себе эту занятную картину. Не сейчас, а под знойным небом на пляже. У самого синего моря.
Как в кино.
– А что? – спросил он, снова на всякий случай.
Он ведь не привык так общаться с девушками. Да ещё с такими насмешливыми. И не совсем понимал, чего от них можно было ждать.
Вообще.
– Да ну тебя, – сказала она, собираясь раздвинуть дверь с зеркалом. – Отстань, Серёж.
Он так и не понял, каким образом она собиралась приютить его в своём номере в «Чайке». В крайнем случае, конечно… Но потом догадался. Там ведь на полу полно места, и подушка лишняя найдётся. Хотя у него были сомнения насчёт гостиничных правил. Там вроде нельзя оставаться на ночь… Правда, это был пансионат, а не гостиница. Но он не знал разницы. Он ни разу не был в гостинице.
Или пансионате.
– Пошли.
Она на минутку задержалась.
– Ну пойдём, – чуть подтолкнула она его.
В длинном коридоре было человек десять. Не только им двоим пришло в голову проветриться, на большой стоянке. Правда, он не знал, что в вокзальном магазине и ларьках старку и прочие напитки продавали в два раза дешевле, чем в поезде. В этом деле он был пока новичок. Как и во всех остальных.
В шестнадцать лет.
– А вы что пошли? – участстливо сказала пожилая полная проводница в синей форме. – Промокнете все... Если что надо, я попрошу Митю.
– Ничего, тётя Дусь, – ответила Алёна. – Можно мне с вами поговорить?
Серёжа удивился, что она уже знает проводницу по имени. Он и понятия об этом не имел. Но не обратил на это большого внимания.
– Конечно, душенька, – сказала тётя Дуся. – Пошли ко мне.
За ними задвинулась дверь маленького двухместного купе. Мимо Серёжи протиснулись два здоровенных мужика, как-то странно на него посмотрев. Прижимаясь к стенке около окна, он совсем не понял, почему. Но его спутница поняла бы. Если бы не была в купе.
У проводницы.
– Ну всё, – сказала она, выходя из раздвинувшейся двери. – Тётя Дуся сказала, что есть фирменный встречный поезд через полчаса. А потом пусто... Окно в целый час. Так что мы не опоздаем.
– А что... она разве может договориться с машинистами? – в простоте душевной спросил он, проходя вслед за ней в тамбур.
В тамбуре было прохладно. Гораздо прохладнее, чем в вагоне. И особенно в купе. Сказывалась непогода с похолоданием. Дождь с грозой всё не унимался. Правда, ослепительных вспышек в тёмном небе стало меньше.
Поезд подъезжал к вокзалу, стуча на стрелках.
...
«Как будто осенью», – подумал Серёжа, спрыгивая на высокий серый перрон. – «Как у нас в конце сентября....»
Он никогда ещё не видел в Сочи такой погоды летом. Правда, он пока ни разу тут и не был, только проездом. Не считая каникул после шестого класса, в пионерлагере «Мамайка».

Пионерлагерь занимал два из четырёх корпусов солидного дома отдыха, и во всех отношениях был мало похож на обычный лагерь. Днём спали, но вожатых было почти не заметно, и в остальном режим смахивал на дом отдыха. В нём было полно детей из высшей интеллигенции с хорошим положением.
Но Серёжа об этом не догадывался.

– Ой! – вокликнула Алёна, вслед за ним спрыгнув на тёмный от потоков воды перрон.
По перрону хлестали струи дождя. Они почти немедленно намочили плечи Серёжиного плаща, и постепенно начали проникать глубже и ниже. Плащ был, конечно, никудышный.
– На, – сунула она ему в руку маленький складной зонтик. – Открой сейчас же… А то намокнешь до последней нитки.
Он послушался, но зонтик норовил вылететь из рук или вывернуться наизнанку. На невидимом отсюда море был шторм. Мало того, что ливень снова разошёлся вовсю, но Серёжу продувало холодными как осенью порывами промозглого ветра, поднимая полы его плаща. Все, кто вышел из вагона, помчались со всех ног к довольно солидному зданию вокзала, приглашающе светящемуся большими окнами с жёлтыми занавесями и белыми буквами «СОЧИ» наверху.
Все, кроме них.
– «Пошли», – негромко прозвучали слова Алёны сквозь монотонный шлёпающий шум дождя, поливающего перрон серыми струями в полутьме от вокзальных столбов с фонарями.
Взяв его за руку, она повела его вдоль перрона, потом повернула в сторону вокзальных пристроек со светящимися вывесками разных парикмахерских, союзпечати, одного кафе и прочего вокзального обслуживания. Они прошли через один небольшой зал пригородного сообщения, и оказались на улице города Сочи. Серёжу как всегда в чужом городе охватило чувство полного тайны духа неведомого ему города. Особенно поздно вечером или ночью.
В городе на вокзальной площади тоже поливало как из ведра. Где-то за высокими шумящими кронами платанов и залитыми дождём старинными домами появлялись белые сполохи уходящей грозы. Но даже сейчас чувствовалась близость моря.
– «Ну, куда пойдём?» – спросила она под шум хлестающего дождя.
Ей захотелось, чтоб он сам выбирал. В конце концов, он мужчина. Хоть и подросток. Но одно другому не мешает.   
      Иногда.
      Серёжа посмотрел сбоку на девушку в блестящем от дождя травянистом зелёном капюшоне. Она была как лесная дриада. Он не знал, о чём она думает.
      Но чувствовал.
      Алёне почему-то вспомнился «Миллион лет до нашей эры».
      «Отребье», – подумала она, легко переступая через лужи. – «Ублюдки человека и обезьяны...»
Она вспомнила живописные сцены из этого стоящего фильма про первобытную жизнь.
И не только.

Она была знакома со словами великого вождя уничтоженной Европы. Сметённой с карты земли, как святой город в 70 году. Только не из институтской программы, а совсем из другого источника.
У себя дома.
      Иногда умение махать кулаками неплохо, и умный человек тут конечно сильнее простонародья. Но грубая физическая сила никогда не была сильной стороной рыцарства, владевшего миллионами дюжих крестьян. В отличие от умения без раздумий ловко применять своё оружие, вроде двуручного меча или шпаги.
      Но главное качество спартанской касты, как это ни странно для духовной черни – ненасытимая жажда общения с женщиной. Потому что всяческая чернь воспринимает это как грязь.
Судя по себе.

– «В парк», – показал Серёжа сквозь шум дождя.
На другой стороне вокзальной площади был довольно хорошо освещённый парк с низкими пальмами и кипарисами. И прочей южной растительностью. Там можно было погулять… Если можно назвать гуляньем хождение под проливным ливнем с порывистым холодным ветром. Непогода разыгралась не на шутку.
Они перешли площадь на зелёный свет, и вошли в парк. Дорожки парка были вымощены плиткой из бежевого туфа. Вместо ограды были густые кусты кизила.
Он был уже красный.
Алёна сразу подошла к кустам и попробовала несколько ягод кизила. Она его любила... В темноте ненастного неба невидимо клубились тучи.
Ливень немного стих.
– Наверно, не скоро кончится, – произнесла она, посмотрев в пасмурное ночное небо.
Она довольно хорошо знала здешний климат. Обычно такого не бывало месяцами, в летний период. Но если уж разразится, то будет бушевать полдня.
Обычно ночью.
Серёжа вообще любил ненастье. Оно возносило его к небесам. Как поэта Цветика, когда он лежал во время дождя на чердаке с пахучим сеном и сочинял стихи. Плащ совсем намок, и Серёжа почувствовал холод. Но у него был спартанский дух, и он как всегда не обращал на это внимания.
      – Ты чего, замёрз? – подозрительно спросила Алёна.
Он совсем не подавал виду, поэтому она сразу не заметила. Однако ночной ливень под неприветливым тёмным небом не оставлял других вариантов. Не говоря о всём прочем. Его зонтик был совсем вывернут наизнанку сильным ветром, и уже не приносил большой пользы.
– Не-е.. – по привычке сказал он.
Он не любил сознаваться в своих телесных неудобствах. Ни в холоде, ни в голоде, ни в чём-либо ещё. Да было и  не особенно холодно. Он и не такое видел…
      – Дурак, что ли? – сказала она.
Она посмотрела на него чуть со стороны, и увидела совершенно продрогшего мальчишку в насквозь мокром плаще. Её плащ не мог промокнуть, потому что был из блестящего зелёного пластика, с большим капюшоном. Хотя под ним был только старый джемпер, и она тоже озябла от холодного ветра с бушующего моря. Особенно внизу, где ветер поддувал, поднимая полы плаща.
Плащ был до колен.
«Представляю, какая там сейчас буря...» – подумала она про море.
На знакомой ей набережной, под которой были широкие пляжи для отдыхающих. Которых было всегда много… Из-за дурацкой моды всем подряд ездить на море.
Вместо родной деревни.
– Дай-ка потрогать, – бесцеремонно влезла она к нему за пазуху, просунув руку под чёрный свитер и пощупав промокшую одежду. – Ну и ну, – сказала она. – Ты чего, очумел?
«Точно простудится», – подумала она.
Выходя из поезда, она знала, что там будет сильный дождь. Но не имела представления, что разыграется такая буря.
Промозглая.
– Ну-ка, живо, – вырвалось у неё. – Сними мокрый свитер и лезь ко мне под плащ.
Серёжа лишился языка, оторопело посмотрев на девушку. Его ошарашило это предложение. Да ещё у всех на виду, в парке. Правда, под ливнем со сполохами грозы в тёмном небе в парке никого не было, и все дорожки из бежевого туфа были пусты. Все предпочитали сидеть в ресторанах. Или у себя дома... И там спокойно пить чай с малиновым вареньем.
Или вишнёвым.
– Ну, - сказала она. - Снимай сейчас же… А то ничего не получишь, - добавила она.
      Девушка почувствовала, что он мальчишка… третьеклассник. В институте она это проходила, и могла быть воспитательницей.
В детском саду.
      – Ну ладно, – согласился он. – Только не здесь…
Они стояли под самым фонарём.
– Пошли, – потянула она его за собой в густые кусты высотой почти с человека. – Снимай, – сказала она в кустах. – Быстро… А то будет поздно.
– Чего поздно? – спросил он.
– Попадёшь вместо поезда ко мне на лечение, – пояснила она. – На неделю... Что на это скажет твой любимый дядя Петя?
Она могла себе это живо представить. В данном случае нрав, ум и взгляды на жизнь этого дяди Пети не имели значения.
Практического.
– Где? – спросил он.
– Что где? – передразнила она, с привкусом соли на губах от морского ветра, налетающего резкими порывами из-за подстриженного парка и города. – Тут, конечно.
– А где же ты будешь спать? – спросил он, стараясь быстрее стянуть с себя насквозь промокший свитер.
Пока никто не увидел, чем они тут занимаются. Но она знала, что в такой ситуации лучше совсем раздеться, чем оставаться в мокрой одежде.
– Сбрендил, что ли? – спросила она. – У меня там кровать.
Под ночным поливающем дождём со штормовым порывистым ветром они оба позабыли, с чего начался этот разговор.
– А, – сказал он, немного разочарованно.
Он как-то не ожидал, что она положит больного человека на пол, даже если там не холодно. Это было не принято.
Поэтому удивился.
– Брось пока, – скомандовала она, кивнув на мокрую траву. – Иди сюда.
На Алёну что-то нашло… Вдруг показалось, что он совсем продрог. Она прижала его к своей груди в старом джемпере, запахнув сверху зелёным плащом. Тот конечно был недостаточно широк для двоих, но всё же почти сходился.
      – Ой, – произнёс он.
Он обомлел, почувствовав телом, что она прижала его прямо к своей груди. С непривычки... А потом у него появилось чувство, что девушка жалеет о том, что на ней джемпер. Она и правда пожалела.
По разным причинам.

Она боялась, что он простудится.
Что тогда делать?..

– Пошли обратно, – сказала она.
– А... как же? – заикнулся он.
– Не бойся, – сказала она, сквозь шум дождя. – Никто на тебя не смотрит.
Она уже почувствовала, что на джемпере стало мокро от дождя, проникающего сквозь щели незастёгнутото плаща.
– Наклонись, – сказала она.
Она прикрывала его своим плащом, и они не могли наклоняться по отдельности. Захватив с мокрой травы его плащ и свитер, она повела его к выходу из парка.
Прямо напротив вокзала.
– Иди нормально, – сказала она, стуча по плитам тротуара босоножками на высоких каблуках. – Не дёргайся.
Алёна понимала его переживания по поводу тесной близости к ней, но сейчас было не до того. Но была обязана довести его до вагона в целости и сохранности. Не обращая внимания на мелочи.
Дождь почти сразу кончился, но повсюду было сыро, как после потопа. Сырость проникла и к ним под зелёный плащ с капюшоном, и стала пронизывать девушку насквозь. Она тут же продрогла, и набросила сверху на обоих Серёжин промокший плащ. Всё равно он не может намочить их ещё больше через зелёный пластик её плаща.
– Ну что, холодно? – спросила она, чуть дрожа от свежего порывистого ветра, бросавшего в лицо холодные капли.
Они прошли через площадь на зелёный свет. Легковых машин было довольно мало, но дорога мокрая, и было лучше не рисковать. А грузовых вообще не было. До вокзала и своего перрона они дошли, совсем продрогнув. Во всяком случае, она. Он был более стоек к такого рода неприятностям.
Привычка.
– Вон восьмой вагон, – кивнула она.
– Давай я лучше одену свитер, – сказал он.
– Прямо здесь, на перроне? – сказала она, как маленькому. – Хочешь, чтоб тебя в милицию забрали?
– Почему?.. – не понял он.
– Потому, – сказала она. – Бери свой плащ.
На перроне почти не было людей. Но сейчас он сильно пожалел, что послушался её, оказавшись с девушкой под одним плащом.
На двоих.
– Вот, – сказала она, стуча зубами от промозглого соленоватого ветра.
В небе раздался отзвук далёкой грозы.
– Ой, как вы намокли... – воскликнула проводница тётя Дуся, под порывами свежего приморского ветра. После дождя она сошла на мокрый перрон. – Бедные... Идите скорее в купе, и снимите всё мокрое. Это первое дело... А потом оденьте всё сухое. И выпейте чего-нибудь... У вас есть? А то я вам принесу.
– Спасибо, тёть Дусь, – ответила Алёна, хватаясь озябшими руками за поручни. – Не надо.
Серёжа проскользнул вслед за ней. Ему совсем не казалось, что видевшая их проводница всё правильно понимает. Так, как надо... Проходя по мокрому полу тамбура, он вспомнил прошлую ночь, и у него появилось неопределённое чувство.
Что она чуточку изменилась.

Он не знал, отчего.

– Наконец-то, – сказала Алёна, повалившись на его пустую нижнюю полку.
Она не хотела мочить свою застеленнную постель.
– Достань у меня из сумки бутылку малиновой наливки, – сказала она, протянув по полу ноги в промокших носках и стуча зубами от холода.
– Сними носки, – попросила она, подняв ногу.
Он удивился.
Подумав, что носки она прекрасно могла бы снять и сама. Так же, как сбросила свои чёрные босоножки.
– Снимай, снимай, – поторопила его она. – Совсем мокрые...
Она не стала объясняться. Вздохнув, он нагнулся, снимая махровые носки девушки. Модные белые носки были длинные, как гольфы.
Да и не могла.
– Спасибо, – сказала она, забравшись с ногами на тёмно-коричневый диван под верхней полкой, на его стороне купе.
      Алёна была гораздо более подверженной промозглому хлестающему дождю и холодному ветру, чем он. Так что спасать в парке надо было её, а не его. Хотя... Он вспомнил, что она сама затеяла это спасение. А иначе совсем не промокла бы.
      – А какая она? – спросил он.
– Чего?
– Бутылка...
– Какая, какая... обыкновенная, – сказала она. – Пузатая.
Серёжа пошарил и достал из сумки маленькую пузатую бутылочку французской малиновой настойки. По-французски он читал хорошо. На тёмной бутылочке было написано «Liqueur de Framboise”.
– Наверно, вкусная, – поделился он, держа бутылку в руках.
– Кошмар, – пожаловалась она, чуть дрожа. – Долго ты ещё будешь тут меня мучить? Налей мне немного наливки.
– А тут в стакане пиво, – сообщил он.
– А пиво выпей, – нетерпеливо поторопила она. – Давай скорей.
Он заторопился, и выпив пиво из её стакана, налил почти половину стакана наливки. Тем временем она ничего не говоря стянула с себя джемпер, оставшись в растянутой голубой майке, под которой был лифчик. Недолго думая, она собралась снять и свою короткую серую юбку. Насчёт которой он точно знал, что под ней нет никакой майки.
Он живо отвернулся.
– Нечего тут, – спохватилась она. – Нашёл, чего бояться. Лучше не простудись.
Она глотнула половину наливки.
– Ну ладно, юбка не так промокла, – сообщила она. – Потом.
– Алёна, – спросил Серёжа. – А почему проводница... э-э... не удивилась? Она что, тебя знает?

Он имел в виду совсем другое...

Проводница видела, как они с Алёной шли по мокрому перрону под одним плащом. Она полуоткрыла рот, уклончиво склонив голову набок с непонятным взглядом серо-зелёных глаз.
– Не-ет, – сказала она. – Просто здесь познакомились.
Серёжа позавидовал, что сам не может так просто знакомиться с людьми. Она тоже могла далеко не всегда. Хотя это было очень просто… Только он этого не знал.
А она знала.
– А чего ей удивляться? – сказала она. – На то, что промок, что ли?
Он неведуще пожал плечами.
– Ну, понимаешь... Она обычная женщина, – объяснила Алёна этому простому как варежка прохиндею. Подростку не от мира сего. – И у неё свои заботы… Со своим мужем, детьми, внуками. А на таких, как мы, она знаешь, сколько нагляделась на своём поезде?
     Он понимал, когда ему открывали глаза. Просто он не знал, что люди обычно добрее, чем кажутся.
     Почти всегда.
      – А теперь отвернись на минутку, – попросила она.
Он послушался.
– Готово, – почти сразу сказала она. – У меня там в сумке есть сувенирный коньяк в такой малюсенькой бутылочке.
Серёжа немного засомневался. Уж слишком много у неё всего было, в этой сумке. Ему почудилось, что он в сказке… И в следующий раз она попросит его достать оттуда живую воду в старинной глиняной бутылке. Как рижский бальзам... Роясь в сумке, он нащупал пальцами что-то женское и покраснел.
– Ну что, нашёл? – спросила она.
Потому что он ничего не говорил. Догадываясь, что сейчас будет, и от этого начиная заливаться краской. Она перешла на свою постеленную полку и легла на своём одеяле, спиной вверх. Задрав до шеи промокшую голубую майку, она лежала с голой спиной до самой серой юбки. К таким видам он совсем не привык. Разве что в каталогах Квелле, где было всё, включая нижнюю женскую одежду. Но это была не картинка, а настоящая девушка. К тому же таких, как она, он в каталоге не видел. Тем более, в такой позе… В короткой юбке и старой задранной майке с бретельками. Хотя и просмотрел всё до конца.
Не один раз.
      – Ну теперь натирай, – сказала она, повернув к нему голову на белой подушке.
Таким житейским голосом, словно он был врачихой в поликлинике. А не случайным попутчиком в купе скорого поезда. Но сейчас, после похода в освещённый туманными фонарями пустой вечерний парк под хлестающим ливнем со свежим порывистым ветром, ей снова показалось, что он совсем свой. Как её двоюродный брат Петька, которому было девять лет.
– А как? – спросил он.
Он этим никогда не занимался. Пока...
– Как обычно, – пояснила она. – Намочи немного руки и начинай втирать. Кругами, – добавила она.
Он начал осторожно тереть ей спину.
– Нет, – сказала она. – Посильней, пожалуйста. – Я ничего не чувствую…
Она всегда опасалась заболеть воспалением лёгких. После того случая в детстве... Точно так же, как у него часто бывала ангина.
С семи лет.
– А чего? – спросил он, немного не в себе.
Вчера утром всё было привычно, и жизнь шла как обычно. А теперь... Такого он и представить себе не мог.
– Чего, чего… буду я перед тобой отчитываться, – сказала она. – Потом узнаешь.
Он продолжал тереть спину девушки, с каждой минутой приходя в более отуманенное состояние.
– Намочи чуть больше, – сказала она. – Ты что, меня уморить хочешь?
Он продолжал неумело тереть спину девушки.
– Да нет, – чуть повернулась она, показав ему пальцем. – Вот досюда.
Она чуть повернулась на бок и показала тонким пальцем с длинным ногтем себе на верх спины. Ноготь был вишнёвого цвета. А она снова лежала на животе. Это движение набок бросилось ему в голову, и он перестал тереть.
– Да не так, – с досадой сказала она. – Сильнее.
«Дура, что ли...» – подумал он, с покрасневшими ушами.
– А теперь отвернись, – сказала она наконец.
Он послушно отвернулся.
      – А теперь сам ложись, – сказала она, накинув на себя свой светло-голубой халатик. – Да не бойся, я тебя не съем.
«Вот ещё…» – подумал он.
Алёна посмотрела на него, стоя босиком на прохладном полу. Поезд тронулся, чуть лязгнув сцепками. В щели закрытой белой занавески поехал назад желтоватый свет фонарей на перроне.
– Ой... а ты чего стоишь?.. – воскликнула она, округлив глаза. – Слышал, что тебе сказали? Живо снимай всё!.. Охламон.
Милый голос симпатичной девушки в старом голубом халатике подействовал на Серёжу должным образом. Поезд неспеша погромыхивал по пригородным путям. В закрытом белой занавеской окне проплыл свет железнодорожного фонаря.
Полусев на столик с белой скатертью, Алёна следила, как он начал снимать с себя насквозь промокшую синюю рубашку в клеточку. Потом он заколебался, но девушка молча следила за ним, опираясь на столик. Вконец покраснев под её неотступным взглядом, он кое-как стянул с себя мокрые брюки.
– Молодец, – похвалила она.
Серёжа остался в одних чёрных трусах и майке. Они тоже были мокрые, но он конечно не мог их снять. Он положил промокшие чёрные брюки и рубашку на верхнюю полку. Алёна так же следила за ним, ничего не говоря.
– А ты наливки выпил? – вдруг спохватилась она.
Она сделала к нему шаг, отделившись от столика. У девушки не проходило впечатление, что Серёжа похож на её девятилетнего брата Петьку. И вообще говоря, вовсе не случайное.

И очень сильное.

      – Нет, – сказал он. – Ты не говорила...
– Вот обормот, – сказала она, подобрав с полки и надевая свой халатик. – А для кого я её достала, по-твоему? Для себя, что ль?
Он хотел возразить, что она не права, но тут же интуитивно понял, что лучше не связываться. Всё равно ничего не докажешь. Она же сама сказала, что женщине не надо думать.
«Наверно, такие случаи она и имела в виду...» – подумал он.
Как Винни Пух.
– Ну пей, – приказала Алёна. – Полстакана… примерно, – добавила она, искоса посмотрев на него.
– А там тоже пиво, – сказал он.
– Ох, горе мне с тобой, – в сердцах вздохнула она. – Ну выпей пиво, и налей. Всё ему объясни... – смешливо добавила девушка в растянутой майке, махнув хвостом тёмно-каштановых волос.
Конечно, она это понимала. Но тут не было никакой беды. Сейчас она чувствовала себя как учительница. Хотя и не в школе...

А наоборот.

Выпив наливки, он почувствовал еле заметную лёгкость в голове. Просто с непривычки... Доза была совсем маленькая. Для привычного взрослого парня. Лет двадцати...
Но не для него.
– А теперь ложись, – снова сказала она. – Вот сюда... Я тебе покажу, как надо.
Он неохотно лёг животом, куда она показала, и тут же ощутив слабый запах духов от её подушки. На его полке запах не был заметен. В следующую минуту у него захватило дух оттого, что руки девушки касались его спины. И не только касались, но довольно сильно её тёрли.
Даже грубо.
– Всё, – сказала она. – Вставай.
Он даже не заметил, что она кончила своё дело. Он вскочил с постеленного дивана, смущаясь от того, что она могла подумать.
– Ну и ну, – сказала она, разглядывая его. – По-моему, у тебя озноб.
Серёжа стоял перед девушкой, и у него горело лицо. Ему было то жарко, то холодно. Вообще-то он был закалённый, но сейчас чувствовал, что начинался жар.
Непонятно от чего.
– Теперь что будем делать? – с лёгкой иронией спросила Алёна, разглядывая его, как на выставке. – Ты как хочешь, а я переоденусь во всё сухое, – сделала она вывод. – И тебе советую. Если не хочешь спать в мокрых трусах.
Ей показалось, что он дрожит. Вообще-то, ничего особенного в парке не произошло. Просто промокли до нитки. Но она вспомнила, что люди умирают и от стакана холодного молока из погреба. Или от незрелого зелёного абрикоса.
Всем известно.
– Знаешь что? – передумала она, склонив голову набок. – Выпей-ка чуточку коньяка и полезай под одеяло. Как более пострадавший. Только сними всё мокрое…
Серёжа сидел в нерешительности. Не зная, что сказать.
– А то это плохо кончится, – добавила она, не допускающим возражений тоном. – Ты чего глазеешь? – не поняла она, обернувшись к двери с зеркалом.
Она запахнула свой халатик, застегнув его до конца. Она снова почувствовала, что на ней мокрая майка.
– Отвернись, пожалуйста, – сказала она. – На секунду… Я только майку сниму.
Она не собиралась сейчас искать другую майку и переодеваться, да ещё на ночь глядя. Достаточно было снова набросить халатик. Он отвернулся в сторону, но не на одну секунду. На всякий случай он не стал поворачиваться обратно.
– Ну чего ты застыл, – потянула она его за руку. – Раздевайся.
Алёна вспомнила себя в детстве, когда она была наивной и простодушной девочкой. Похожей на него... В большой степени. Она это помнила… Не умом, а сердцем. И почувствовала себя мамой.
      Да и вообще.
      – А... э-э... ты? – пробормотал он.
– Ладно, не волнуйся, – сообразила она. – Я не смотрю.
Он торопливо стянул с себя промокшую майку, поглядывая на севшую у окна девушку. Она не смотрела. Сухая майка была в чемодане под крышкой дивана. Он открыл крышку полки.
– Ну что? – повернулась она.
– Ой, – обернулся он, еле успев натянуть на себя сухую белую майку.
Взяв со стола, она протянула ему стакан с коньяком на донышке. Он взял его, нерешительно посмотрев на тёмно-янтарную жидкость. Совсем немного, меньше четверти стакана. Но до этого он никогда не пил ничего такого. Не считая пива, и то всего несколько раз в жизни. Папа не особенно любил пиво.

      Правда, один раз ребята в пионерлагере «Молодой гвардии» после седьмого класса купили бутылку креплёного вина на общие деньги и дали ему выпить почти половину. В утешение, что до этого налетели и за минуту растащили почти всю его посылку, для виду спрашивая то или другое. Зная, что он не может отказать. А ему почти ничего не досталось.
Впрочем, наверно, у них была ещё одна бутылка. Это был единственный случай в его жизни, когда он заметно опъянел. Ему стало грустно от всех неприятностей в жизни, и он заплакал. Ребята стали его утешать. Они были неплохие, но грубоватые, из простого народа.
В основном.

– Постой, – спохватилась она. – Сначала до конца переоденься… Сними всё мокрое.
Она выразительно посмотрела на его мокрые чёрные трусы. Пока они занимались своими делами, поезд давно отошёл. Но пока шёл по пригородам Сочи.
Глухо стучали колёса.
– Ладно, – сказал он. – А ты выйдешь?
– Дожидайся, – сказала она. – Что я, чокнутая, что ли?
– А как же... – начал он.
– Да не бойся, я отвернусь, – сказала она, словно мальчику. – Больно нужно.
Она и правда села к столику, посмотрев в тёмное окно, снаружи мокрое от дождя. Поезд начал понемногу разгоняться.
Стучали колёса на стыках.
– Ну как, всё? – поторопила она его.
Ей надоело сидеть с неудобно повёрнутой шеей в сторону окна. За окном проплывали огни семафоров и светящиеся окна домов.
Больших и маленьких.
– Ага, – сказал он, еле успев.
– Ну пей, – повернулась она, снова подавая ему стакан.
– Сейчас, – сказал он.
Он надеялся, что коньяк не будет таким же жгучим, как та водка, которую он однажды принял за воду и сразу отпил большой глоток. Стакан кто-то оставил на их голубом кухонном столе, во время праздника Нового Года.
В седьмом классе.
– Да будешь ты пить? – надоело ей.
Он выпил одним залпом. Коньяк был очень жгучим, но не такой противный, как водка. Хотя он конечно не стал бы его пить для своего удовольствия.
Такую дрянь.
– Теперь живо ложись, – сказала она. – Я тебя накрою одеялом.
После их довольно близкого знакомства, она чувствовала за него ответственность. К тому же ей было ни к чему, чтобы он схватил воспаление лёгких.
Из-за неё.
– Сейчас я постелю себе, – пообещал он, покосившись на её постель.
Она встала, пересев на его место у стола.
      – Угу, – притворно поддакнула она.
Он попытался достать с третьей полки свою свёрнутую постель с матрасом. Но немного оступился, смущаясь от своего довольно голого вида. В трусах и майке, как на пляже.
Почти.
– Буду я тебя ждать, – довела она до его сведения. – Ложись, где сказали… Пока.
– Не-е, – протянул он, чуть опъянев.





Не только от стопки коньяка, но и от наливки до этого. Не считая пива… Она хотела его уложить в свою постель. А сама лечь на его место.

Большого смысла тут конечно не было...

А он не привык спать в чужих постелях. Правда, сейчас он понимал, что эта постель чужая совсем по-особому. Не так, как в интернате или пионерлагере.
      – Ложись сейчас же, – приказала она.
– Я лучше на свою, – сказал он, чуть охмелев. – У меня одеяло…
– Тебе что, не нравится моё одеяло? – с деланной запальчивостью спросила она. – По какой это причине?
Она ничего не сказала, но намёк был ясен. Во всяком случае, его слегка хмельному воображению. Она насильно усадила его на своё одеяло.
Но он попытался встать.
– Вот своевольный, – с силой потянула она его на постель.
Но он не поддавался.
«Сильная...» – подумал он.
– Ладно, – сказала она. – Ты пока ложись под одеяло, а я сделаю тебе постель. Или себе... Тебе сейчас надо согреться, понимаешь?
Девушку не покидало такое чувство, что она имеет дело с девятилетним Петькой.
Отчасти.
– А тебе? – спросил он.
– Ты же намок, – заметила она. – А вообще... Мне тоже, конечно. – Она задумчиво посмотрела на него.
– Да?
– Угу, – сказала она. – Только тебя это не касается.
– Почему? – спьяну спросил он.
– А что? – ехидно спросила она. – У тебя есть предложения?
......
Она его не обманула. Да и попробуй обмани такого балбеса, когда он уставился на тебя со своей подушки. На всё, что ты делаешь.
– Мне выйти? – привычно спросил он, когда она постелила себе на его диване под верхней полкой.
– Обойдёшься, – сказала она.
Она ведь не собиралась переодеваться, как тогда. Она была уже в своём халатике. Под которым почти ничего не было. Так что он спросил просто не подумав.
– Отвернись, – сказала она.
– А чего? – спросил он.
Чуть медленнее, чем обычно.
Он был лишь слегка под хмельком. И поэтому говорил почти обычным голосом. Но у неё было больше опыта в таких делах.

Просто в жизни.

– Ничего, – сказала она. – Тебя не касается.
– Чего? – спросил он.
– Вот настырный, – посетовала она, стоя босиком на полу между полками. – Посмотрел бы на себя со стороны, – добавила она. – Уставился, как на пляже. Хоть бы постеснялся... Мне надо причёску поправить.

В жизни она имела опыт…  Но больше пляжный. В общем.

Серёже стало стыдно, и у него ещё больше покраснели уши. Если это было возможно… Он отвернулся, уставившись на бежевую стенку купе.
На двоих.
«Вот ещё...» – с досадой подумала она.
Она постояла перед зеркалом в одиночестве. В присутствии подростка под одеялом, на её постели. В тёмном окне несущегося поезда вспыхивал огонь от фонарей.
Глухо стучали колёса.
– Ладно уж, – проворчала она, уступая. – Повернись обратно.
Он повернулся от стенки.
Даже небольшое опьянение действует расслабляюще. И теперь он смотрел на девушку не с такой застенчивостью, как до того. Правда, лицо всё ещё горело… От простуды или от чего-то ещё. Алёна стояла перед зеркалом спиной к нему, слегка поворачиваясь, а он смотрел на неё во все глаза. Она была порядочной девушкой, и давно не испытывала такого по-настоящему невинного удовольствия. Правда, она не была уверена, что можно так выразиться.
В данном случае.
      – Ну чего, пора спать? – спросила она, стоя в проходе между полками.
Решив, что с него достаточно. На этот раз.
– Ага, – ответил он.
У него чуть слипались глаза. Но спать он совсем не хотел. И в данный момент не собирался. Во всяком случае, пока она и вправду не заснёт. У него в голове проплывали диковатые мысли подростка. Что она сделает дальше...
– Выключать свет? – спросила она.
– Ага, – отозвался он со своей подушки.
От которой еле заметно благоухало небесным ароматом лучших французских духов. Но в духах он не разбирался. Как и во многом другом. К своему счастью.
А может быть, наоборот.
– Слушай, а ты чаю не хочешь? – вдруг спросила она, повернув голову к белой луне, плывущей в тёмных облаках.
Совсем близко… Тут, в окне. Он почти уже чуть не ответил «нет», как он делал всегда. Независимо от своих настоящих желаний. Из деликатности... Но пиво с коньяком немного подействовало. Даже в таких маленьких количествах.
И наливка тоже.
– Ага, – сказал он, вовремя спохватившись.
В последний момент.
– Ну чего ж ты не сказал? – с сочувствием спросила она.
Не задумываясь о своих собственных интересах. Как она их понимала.
      – Я сейчас принесу, – сказала она.
– Давай я, – предложил он, приподняв на локте голову с подушки.
– Молчи уж, – насмешливо сказала она. – Напился, как сапожник.
– Почему, – обиделся он. – Ты же сама…
Он любил справедливость.
– Поговори ещё, – пообещала она.
– А чего? – сказал он. – Думаешь, я пьяный?..
«Ну вот», – подумала она. – «Началось...»
В свои двадцать пять лет она прекрасно знала жизнь. В основном, по литературе.
И прочему.
– Посмотри на себя, – заявила она. – Думаешь, ты как стёклышко?
– Ну ладно, – согласился он. – А лимон есть?
«Ишь ты... заговорил», – одобрительно подумала она. – «Возись с ним теперь, пока не заснул», – подумала она с приятным чувством. – «Горе луковое…»
Девушка в запахнутом халатике была не против. А совсем наоборот. Она почувствовала, что ей повезло. В этом купе… Ведь мог бы оказаться развязный мужик с ухватками первого парня на деревне, подкатывающегося к одинокой девушке.

Она могла бы его высадить на первой же остановке. При необходимости.
И желании.

– Ладно уж, – добродушно сказала она, снова застёгивая свой халатик.
Переодеваться она не собиралась. Пусть глазеют... Во все глаза. Всё равно не дождутся.
Так им и надо.
...
      – Вот, – сказала она, поставив два стакана с дымящимся крепким чаем. – Специально для тебя.
В обоих стаканах были ломтики лимона. Откуда-то...
– Вставай, – сказала она.
Серёжа стал подниматься. Поезд давно разогнался, стуча колёсами. За окном было смутно видно тёмное море с еле заметными серыми барашками. Буря ещё не кончилась... Серёжа знал, что теперь почти весь путь до Сухуми будет по берегу моря.
Или совсем близко от него.
– Да не вылезай, олух, – сделала она ему замечание. – Просто сядь у стола, накрывшись одеялом.
Чем проще становилось их отношения, тем больше она чувствовала себя учительницей.
По привычке.

И вообще…

Люди действуют по привычке.
А у неё это был класс, на уроке по русскому. Где у неё были свои словечки. Не совсем общепринятые, но ученики не обижались. Потому что она была не только стройная, но и обаятельная. Такая, которых девочки тоже любят и стараются им подражать.
      – Угу, – сказал он.
Он стал мешать ложечкой чай с лимоном. Он вспомнил, что и вчерашний чай был тоже необычно крепким, для поезда.
Или столовой.
Но сейчас ещё крепче, как у его дедушки в Москве, на Новокузнецкой. В том же доме с колоннами, где жила девушка без адреса.
      – Как ты себя чувствуешь? – спросила она.
– Я? – сказал он. – Ничего... А ты?
– Я тоже, – сказала она. – Ты мне здорово спину натёр. Да ещё и осталось, – добавила она, вспомнив о маленькой бутылочке коньяка. – Но это я без тебя, – с ехидцей сказала она.
– А что? – не думая, спросил он. – Думаешь, а не могу?
– Ты-то? – сказала она, склонив голову набок. – Куда тебе.
– Почему это? – ему это предположение показалось обидным. – Откуда ты знаешь?
– А чего? – спросила она. – Хочешь попробовать? – издевательски добавила она, прилежно сооружая себе бутерброд с оставшимся куском буженины.
Она была довольно аппетитна… Серёжа пожалел, что ему не досталось. Он чуть наморщил лоб.
– Чего попробовать? – спросил он. – Буженины?
– Чего хочешь, – услужливо произнесла она. – Дать тебе?
Он не привык доедать за другими. С самого детства, даже когда был голодный. Это было у него врождённое. Но сейчас ему захотелось.
Почему-то.
– Давай, – сказал он.
Она тут же протянула ему половину недоеденного бутереброда.
– Угадай, о чём я сейчас думаю? – спросила она, отпивая чай.
Ложечка у него в стакане с подстаканником чуть звякала на стрелках.
– Ну-у, – подумал он. – Наверно, поспать.
– Скажи по-русски, – поправила она.
По своей классной привычке.
– Ну... думаешь, что пора спать, – повторил он, пожав плечами. – Наверно.
Было уже поздно… И ему снова захотелось спать. Но он не был пьян. Так только.
Чуточку.
– Ты уверен? – спросила она.
Она подняла на него серо-зёленые глаза, чуть покраснев. Он заметил это… Но не понял, почему.
И не мог.
– А ты чего хочешь? – спросила она, откусив другой бутерброд.
На этот раз с копчёной колбасой. Высшего сорта, по шесть рублей за килограмм. Только не в магазине... Но ему было всё равно. Он ничего не понимал.
В таких делах.
– Я? – снова спросил он. – Ничего... разговаривать, – признался он.
Всё-таки наливка и прочее немного действовало. Он взял бутылку пива, чтобы налить себе ещё стакан. Но это не входило в её планы.
Совсем.
– Поставь, – повелительно сказала она.
Как в классе... Он послушно поставил бутылку. Он и сам понимал, что немного под хмельком. Состояние было приятное…
– Ну тогда скажи... – замолчала она, отряхивая руки от крошек. – Что ты обо мне думаешь по-настоящему... Можно в меня влюбиться? – докончила она, подняв на него глаза, в тени от маленького читального света.
Девушке сильно захотелось посмотреть, что он скажет на это сейчас. После такого близкого знакомства с ней за последний вечер. Она смущённо отвернулась от него, взглянув в окно.
– Э-э... я же говорил, – пробормотал он, ничего не понимая.
      – Не-ет, – протянула она. – Это было просто так... А теперь скажи правду.
      Она отряхнула крошки хлеба со светло-голубого халатика. Потом отодвинула от себя свой стакан в подстаканнике, не отводя от него взгляда с непонятным выражением в глубине серо-зелёных глаз.
– К-как это? – спросил он, сбитый с толку.
      Всё было так обыденно, и вдруг она опять. Он не мог понять, почему. Конечно, он уже к ней немного привык. К её насмешкам и подвохам. Но всё же не настолько.
Пока.
      – Сам знаешь, – сказала Алёна, придя в себя. – Как обычно… А то пойду спать.
Это был слишком сильный довод для него. В том состоянии, до которого он уже дошёл.
В отношении неё.
– Э-э, – сказал он, чуть сглотнув. – Можно… – выдавил он из себя.
     Он покраснел как мак. Потому что на этот раз подумал о себе. Для чего она снова про это спросила?.. Это было тайной за семью печатями.
И не только для него.
– Молодец, – с удовольствием произнесла она, облизав языком чуть припухлыe красныe губы, в полусвете от лампочки для чтения. – Возьми с полки пирожок.

Как она хвалила одного выскочку в девятом «А». Иногда...

Серёжа подумал про последний пирожок с мясом в коричневом пакете. Вкусный пирожок вызывал у него смутные ассоциации. Вообще, он больше жил чувством и воображением, чем умом и рассудком. Но любил и поразмышлять. О чём попало... Астрономии, палеонтологии, реконкисте, демографии и тому подобном.
На ясность ума он не жаловался.
– Не, – сказал он. – Неохота...
– Обалдуй, – подытожила Алёна, сложив трубочкой губы и сделав большие глаза.
Ему стало неловко, и он отвернулся, посмотрев в окно на темноту ощутимо близкого моря. Свежий ветер немного охлаждал его покрасневшие уши.
– Подлить тебе ещё чаю? – спросила она.
Она нарочно оставила ему полстакана крепкого чая с лимоном. Чай был горячим и душистым... Но уже не таким обжигающим.
Как кипяток.
– Ну-у... давай, – сказал он.
Сейчас ему было даже приятно за ней допивать. Он чувствовал, что хотел бы соединиться с ней в одно целое. Если бы это было возможно.
     – Бери, – налила она ему горячего крепкого чая из своего стакана с подстаканником. – Дармоед.
– Давай, пойдём ещё попросим? – спросил он, выпив её чай.
– Ты чего, тронулся? – сказала она. – Уже поздно... Да ты ещё тут. Что она о нас подумает? Давай живо в постель, – приказала она. – А я немного уберу.
Он поднялся, собираясь на свою полку.
– Нет, – сказала она. – Лезь на моё место.
– А ты? – спросил он.
– А я здесь.
      Он немного намочил её одеяло, когда сидел на её постели промокший от дождя. Даже довольно сильно.
– А, – сказал он. – Ну ладно...
Серёжа улёгся на свою новую постель, собираясь заснуть, и она заботливо погасила лампочку у него в изголовье. Потом долго сидела у окна, задумчиво глядя в темноту проносящихся зарослей под облачным небом. Потом встала и бережно поправив смятую подушку, погасила у себя читальный свет и легла на диван с такой же белой простынёй и одеялом в пододеяльнике. Она полежала в темноте минут пять.
«Что теперь...» – неясно подумала она.
Почувствовав себя, как Золушка в таинственных полутёмных коридорах заколдованного замка, ищущая дорогу в рыцарский зал, из которого еле слышится чудесная пленительная музыка.
......
В своей семье она славилась причудливыми затеями. С самого детства. Но сейчас всё как будто пропало. Вылетело из головы. Да и теперь... Почему она поехала дальше, вместо Сочи? То есть, зачем?
     И вообще…
     «Ладно», – подумала она. – «Нет, так нет... надо быть проще.»
Приглушённо стучали колёса.
– Серёж... – спросила она в темноте. – Тебе не холодно?
Она чувствовала, что он не спит.
– Не-е... – отозвался он.
Он повернулся к стенке, но не мог заснуть. Да уже и не очень хотел. Слишком много было впечатлений. Причём таких, которые вряд ли забудешь.
Когда-нибудь.
– А я совсем озябла, – поделилась она. – Когда мы пришли… Все мокрые.




По её голосу Серёжа почувствовал, что она говорит с ним, как со своим близким приятелем. Он полежал, пытаясь освоиться с этим. О чём он только мечтал...
– Ага... я тоже, – сказал он.
      Вместо слабого опъянения было лёгкое, приподнятое настроение. Он повернул голову, посмотрев на лежащую Алёну, в полутьме на соседней полке.
Стучали колёса поезда.
      …
      Девушка молчала, задумавшись. Он вспомнил её не очень удачную попытку согреть его там, в парке под проливным дождём и порывистым ветром с не очень далёкого моря. Значит, на самом деле... Она такая же, как он.
Но только другая.
– А сейчас? – спросила она милым пленяющим голосом.
– Нормально, – отозвался он.
– Давай снова чай пить? – вдруг промолвила она, приподнявшись на локте.
– Угу, – обрадовался он.
Вообще, он не мог бы отказать в любом случае. Даже старику в ушанке, в одном купе с ним. Серёжа всегда был очень чувствительный и тактичный. В вопросах человеческих чувств.
А теперь…
– Ну-у, – сказал он, чуть охрипнув. – Давай...
Он почувствовал неловкость, вспомнив, что не одет. Но сейчас этого было почти не видно.
      Наверно.
…
      В темноте под верхней полкой было плохо видно, в редких отсветах из окна мчащегося ночного поезда. Протянув руку, она включила лампочку для чтения в бежевой стенке у себя над головой. Из открытого окна в купе врывался чуть солоноватый свежий морской воздух. Серёжа даже не помнил, кто и когда приоткрыл окно. Сейчас оно было открыто почти до самой верхней полки.
Она села.
– Ну что, согрелся? – спросила она, посмотрев на встрёпанного парня в одной майке.
Положение в этом полутёмном купе ночного поезда создалось не очень обычное. То есть, совсем не обычное. И она тоже почувствовала себя неловко.
Снова.
– Ой, тут дует… – сообразила она.
В чуть приоткрытое окно задувал свежий морской ветер. Она вспомнила, что он весь здорово промок. Да и ноги, в мокрых старых кедах.
– Не, – мотнул он головой. – Ерунда…
Чтобы не стеснять её, да и вообще. Может, ей хочется, чтоб с открытым окном. Ветер из щели чуть шевелил занавеску. В маленьком свете на стенке у неё за спиной.
– Ну закрой, – сказала она.
– Не… – пробурчал он. – Зачем?
Он не любил, когда о нём заботились. А тем более жалели.
– Ты всегда такой норовистый? – спросила она, лёгким движением руки прикрыв верх своего халатика.
– Да ну тебя, – сказал он, недоумевая.
Сколько можно препираться из-за этого окна.
– Ну ладно, – согласилась она, почувствовав непонятное упорство.
      Серёжа поднял глаза, и вдруг в свете от маленькой читальной лампочки за девушкой встретился с глубиной её бездонных зеленоватых глаз. В следующий момент произошло слияние взглядов в одну душу. Некоторое время он не мог различить, где он, а где она. То же самое произошло и с ней.
Снова…
– Ой.. что это? – чуть растерянно сказала она.
Они были в полутёмном купе скорого поезда, несущегося вдоль тёмного, почти невидимого скалистого берега бесконечного бушующего ночного моря.
С незапертой дверью.
– М-м... – произнёс он, чуть тряхнув головой.
Это было совершенно потрясающе… И необъяснимо. Он чуть помотал головой, не в силах отойти. Чуть дребезжали ложечки в двух стаканах.
– Ты что... тоже? – спросила она, чуть поёжившись в своём запахнутом халатике.
Девушка чуть вгляделась в мальчика, сидящего напротив неё за столиком у тёмного окна, слегка закрытого белой занавеской.
      
      Ради которого она теперь поехала в Тбилиси. Она подумала о том, что скажет папа. По телефону он только скажет: «Приедешь, разберёмся». И это означало, что он разберётся. Потому что он всегда её правильно понимал.
      И не только поэтому.

– Угу, – смущённо буркнул Серёжа.
Девушка за столиком с белой скатертью нерешительно подвинула рукой пустой стакан. Серёжа бросил взгляд через стол, и не смог отвести от неё глаз.
На него налетела грусть.
– Ну, чего ты пригорюнился? – сказала она, почувствовав то же.
В душе человека отражаются чувства другой души. Но не у всех одинаково. Люди разные, как и всё остальное в этом подлунном мире.
 …
И всех остальных мирах.
Которые неуклонно тают, кроме самых высших небес. По причине общения с женой в этом земном мире, вокруг чего закручена вся жизнь мужа. Как солнце крутится вокруг земли. В чём есть глубокий неземной смысл. Что отчасти  и было причиной сожжения еретиков на костре ещё не совсем потемневшей Церковью. Как темнеет от сажи прозрачное стекло. А оно всегда темнеет, когда время неумолимо движется от начала к концу.
      И значит, к началу.
      Жизнь мужа, который своим общением с женой рисует тайные письмена на этом плоском земном стекле, отражающем небеса, и тем самым вращает под собой круг Вечности, на котором сменяются ризы Создателя. Общением духовным и душевным, телесным и плотским. Хотя последнее не обязательно.
Но необходимо.
…
–...Ну скажи, Серёж, – произнесла она, после долгого молчания. – Кто тебе больше нравится, Дэзи или Биче Сениэль?
После того, как она снова принесла два чая в подстаканниках и поставила их на столик. А потом они долго сидели и смотрели в окно, мокрое от дождя. В несущемся поезде в темноте.
Под небесами.
– Не знаю... – не сразу протянул он, вспоминая всю книгу.
      – Ну да? – слегка удивилась она, устроившись поудобнее у себя за столом, рядом с подушкой у стенки.
Он молчал, задумавшись об этом.
Дэзи была счастливым концом всей этой истории. Он понимал Дэзи, и она вызывала симпатию. Но он вспомнил, как сильно жалел даже в самом конце, что у Гарвея ничего не вышло с Биче Сениэль. 
– Наверно, Биче Сениэль... – протянул он со смутным недоумением.
Он взглянул на девушку, в полутёмном купе с маленьким светом и свежим ветром из окна.
– Хм, – произнесла она. – А почему?
– Чего?..
– А почему же он женился на Дэзи? – с сомнением спросила она, наконец попробовав свой горячий чай.
– Ну-у, – протянул он. – Не знаю...
- А я на кого больше похожа? – спросила она с живым интересом.
Серёжа замешкался, растерявшись.
Вообще, ему это не приходило в голову. Тех девушек он видел в дымке небесной романтики Грина. Для него они были не такие земные.
Как эта.
- Ну? – сказала она, смутно догадавшись.
Он почувствовал, почему она спросила, и чуть покраснел от неловкости.
- На Дэзи, - поспешно сказал он.
- Тоже мне, - произнесла девушка с хвостом тёмных волос, подняв к себе ногу и обняв коленку. – Сказал бы ещё, на Ассоль.
  Она чувствовала, что он влюбился. Но никак не могла понять это наверняка. Хотя он уже и признался тогда, невольно для себя и незаметно для неё.
- Ну тогда на Биче Сениэль…
     – Что ж я по-твоему, дура? – чуть обиженно произнесла Алёна с обнятой коленкой, слегка качнувшись на своём месте.
Серёжа вспомнил, что она учительница, и ему стало неловко за неё. Он потупился, опустив глаза на свой стакан с крепким чаем и лимоном. Но она смотрела на него, не отрывая взгляда.
- А что? – пробормотал он, чувствуя себя совсем потерянным.

Между небом и землёй.

– Заврался, вот что, - сказала она.
Он уставился в тёмное окно с отодвинутой белой занавеской, покраснев от предательского смущения. Чего ей надо?..
– Ладно, не переживай, - пожалела она его, подвинувшись к столу и отпустив коленку.
Увидев его смущение, она почувствовала себя немного виноватой. Вообще-то, она случайно спросила про себя. А не нарочно.
- А если бы он не рассказал ей про Фрэзи Грант, кому было бы лучше? – вернулась она к своей теме. – Никому?
– Не-е... – проговорил он.
Вообще, он мог говорить с ней о любви, не переходя на личности. Тем более теперь, после более близкого знакомства с ней.
Глухо стучали колёса.
– Чего не? – округлила она тёмно-зелёные глаза.
Голова девушки была в полутени от света в стенке у неё за спиной. Она чуть вытянула тёмно-красные губы, уставившись на него.
– Ну-у... ничего, – смутился он.
– Эх, ты... А о чём я спросила? – снисходительно промолвила она.
      Словно сама это хорошо знала. Серёжа посмотрел на неё, и вдруг позабыл, о чём она говорила до того.
– Да ну тебя, – сказал он, мешая ложечкой в стакане с горячим чаем.
– Ну ла-адно, – протянула она, как учительница в классе. – Больше ничего не скажешь?
Серёжа замешкался, снова посмотрев на стакан с недопитым чаем. В купе стало холодней от свежего ночного ветра, врывавшегося из чуть приоткрытого окна и шевелившего занавеску. Он подумал и встал, собираясь надеть брюки и сухую рубашку. Надевать одну рубашку было неудобно. Тем более промокшие от дождя брюки. Она невозмутимо наблюдала за его действиями.
– Не стой босой, – посоветовала она, повернув голову от окна и рассматривая его. – А то простудишься.
«Подумаешь…» – подумал он.
Чего ей… Поднявшись, он потрогал свои мокрые брюки на верхней полке. Она следила за ним, сидя на одеяле с белым пододеяльником.
– А ты дверь запер? – поинтересовалась она, повернувшись к нему.
– Не-е… – сказал он.
Она уловила в его голосе обиду.
– Ну ладно, прости, – сказала она.
Он остановился, посмотрев на неё.
– Они мокрые, – добавила она. – Садись обратно, а то чай остынет.
Серёжа молча сел на своё место. Почувствовав, что она взрослая… А вовсе не его школьный товарищ. Он стал снова помешивать ложечкой чай.
Она молчала.
– Ну, повернись ко мне, – попросила она его.
Вообще, он не мог отказать. Когда его просили таким тоном. А тем более она... Он ведь помнил весь этот вечер. Но сейчас он ещё больше обиделся.
Сам на себя.
– Ну повернись, – снова попросила она его, пригубив свой крепкий чай в подстаканнике.
Он был уже не такой обжигающий. И даже не очень горячий.
«Вот прилипла», – подумал он.
– Ну Серёж... – просительно произнесла она.
Он пожалел себя, но не повернулся.
– Ну чего ты? – чуть жалобно спросила она. – Не обижайся.
Влечение поглядеть на девушку пересилило, и он поднял голову. За окном мелькали какие-то тёмные скалы с кустами. Он опасался, что сейчас разговор закончится, и она просто скажет ему «спокойной ночи».
– Ну пойди запри дверь, – попросила она.
«Зачем ещё?..» – подумал он.
Он встал и подойдя к двери в чёрных трусах и майке, запер дверь на задвижку. Всё равно пора было спать. Уже поздно…
– А сколько времени? – спросил он.
– Полно, – успокоила его она.
– Нет, правда, – спросил он.
– Э-э... одиннадцатый час, – сказала она, посмотрев на свои часы.
Она их не сняла, хотя обычно снимала на ночь. Просто на этот раз не успела подготовиться ко сну. Как она делала обычно, у себя дома.
– Ну пей чай, – сказала она.
– А ты? – спросил он.
– Посмотрим, – шутливо сказала она.
Серёжа опустил глаза, чуть покраснев. За столиком перед ним сидела привлекательная девушка с тайной в серо-зелёных глазах.
– Эх ты... дуралей, – снова поддразнила она, облизнув губы кончиком языка.
Она не успела стереть на ночь помаду. Впрочем, как и вчера. Он смутно догадался, что наверно с помадой она считала себя красивей.
Так оно и было.
– Ну чего ж ты? – безмятежно спросила она, видя его замешательство. – Пей свой чай.
Чай действительно уже остывал. Пока они болтали неизвестно о чём. Они стали молча пить чай, глядя в тёмное окно.
И друг на друга.
...
– Ну теперь скажи мне, – снова заговорила девушка, отвернувшись от окна и шевельнув хвостом каштановых волос. – Почему тебе не нравится Толстой?
…На это он знал ответ. С восьмого класса, когда они проходили Тургенева и он не мог понять, почему Стивенсон или Брет Гарт гораздо интереснее. А потом догадался, что в литературе главное не как написано, а о чём. А уже после этого - как.
– Не так интересно, – промолвил он. – Если бы была интересная тема…
– А-а… про пиратов? – протянула она.
      - А чего такого? – пожал плечами он.
– Да? – иронически проговорила она. – А как же «Катриона», или «Дорога никуда»?
Ну-у… там про другое, - застенчиво проговорил он.
По правде говоря, он и сам не знал, в чём тут разница. Особенно в романе Грина… Там ведь не было никаких приключений.
В ночи донёсся гудок поезда.
Девушка поглядела в тёмное окно. Приглушённо стучали колёса.
- Какое? –  ехидно спросила она.   
- Ну… не знаю, - сказал он.
- Может, просто потому что про другую жизнь? – спросила Алёна, став серьёзной. – В дальних странах?
- Ну-у… наверно, -  стеснительно проговорил он.
- Ну ладно, - вздохнула она, задумавшись и посмотрев в окно.
Мальчик напротив неё был всего лишь подростком. Пусть и не таким, как те, которых она знала.
В своей школе.
      «Бедный Ролло», – подумала она.

Несмотря на все усилия, у неё не прошла старая любовь. Точнее, не такая уж старая. Не то, что у него… А всего полтора месяца назад, во время поездки в ГДР.
Она уже решила назвать его Ролло... или Ролла. Как этого бедного парня.
В Германии.

В окно сверху дул сильный и свежий морской ветер. Но он дул на верхнюю полку, и после этого просто рассеивался по всему купе. Так что им не дуло… Но стало довольно зябко. Не промозгло, а со свежим запахом дальних странствий. Как в старину, на каракках Магеллана.
Стучали колёса.
…
Они смотрели в тёмное окно с чуть шевелящейся от ветерка занавеской.
– Ты о чём думаешь?.. –  спросила Алёна, прервав долгое молчание.
- Ну… - пожал он плечами.
Они замолчали, смотря в окно, за которым светилась луна.
– Ты что, не хочешь со мной разговаривать? – спросила девушка, снова отпив крепкого чаю.
Он был уже совсем не такой горячий, как до этого. На столик падал мягкий свет с её стороны.
– Я? – сказал он. – Хочу...
      – Ну начинай, – сказала она.
– А про чего? – спросил он.
– Ну-у... про что хочешь, – сказала Алёна. – Про себя, – предложила она, мельком посмотрев в окно с пробегающими назад кустами, в бледном свете от поезда. Под ночным небом с тёмными облаками. Ветерок чуть шевелил занавеску сбоку от неё. Девушка отвела с лица выбившиеся каштановые волосы.
– Ну-у, – протянул он. – Э-э...
Он остановился, смутившись.
– Ну скажи, кто красивее, Милен Демонжо или Фатеева? – спросила она. 
      – Ну-у… наверно, одинаково, – сказал Серёжа, чуть подумав.
Она его поддевала, но от этого у него захватывало дух. Он мог бы разговаривать с ней хоть всю ночь, в этом полутёмном купе.
Под глухой стук колёс.
– Тоже мне, сказал, – проговорила Алёна.
      – А чего? – буркнул он, слегка повернув от неё голову к окну.
– Ну ладно, – согласилась она. – А ты сам-то в кого влюблён, - с любопытством произнесла она. – Если не секрет?
Она чуть отодвинулась от стола, прислонившись к стенке купе.
– Да ну тебя, – сказал он, смотря в окно.
– Вот ещё, – сказала девушка, обняв коленку и качнувшись на своём месте. – Давай говори... а то спать пойду.
– Ну-у... в одну девочку, – признался он.
– Ну и?.. – спросила она.
- Чего?..
- Кто красивее, я или она?
Он смутился, снова посмотрев в окно с луной за слоистыми облаками.
       – Э-э... она немного красивее, – наконец ляпнул он, покраснев.
       Порядком соврав.
       – То есть, сначала... – пояснил он, под её любопытным взглядом. – Когда мы…
– Чего? – спросила она, раскрыв серые глаза с длинными ресницами.
– Ну… познакомились.
– М-м… понятно, – промолвила она.
      Сопротивляясь, он покраснел до корней волос. Она запахнула верх своего халатика. Сверху на неё дул свежий ночной ветерок.
– Подумаешь, – сказала она, помолчав. – А сам-то... Чего в тебе хорошего? Так только... одна видимость.
– Почему? – спросил он.
Сам не зная отчего, немного обидевшись.
- Хм…
– А чего... мы про это писали, – вспомнил он, пытаясь отвертеться.
– Дуралей, – благодушно сказала она, пошелохнувшись на своём месте у окна и не отпуская своей коленки. – Я ведь не о том спросила.
– А о чём? – не совсем понял он.
Точнее, совсем не понял.
– Хм… а ты не понимаешь? – поинтересовалась она.
– Не-е...
В своей жизни она больше рассчитывала на фигуру, а не на лицо. У окружающих было впечатление, что она не такая красивая, как Фатеева.
Или Савельева.
– Эх ты… олух, – пристыдила она Серёжу, ничем не рискуя.
      – Почему? – слегка обиделся он.
– Потому что не понимаешь, – поучительно сказала она, как на уроке.
– Да ну тебя, – сказал он. – Сама ты не понимаешь...
Она запнулась, слегка покраснев, и испытующе посмотрела на Серёжу. Он утонул в тёмно-зелёных глазах девушки, в тени под верхней полкой.
В лицо дунул освежающий ветерок из приоткрытого окна сверху. Поезд однозвучно стучал колёсами в смутной темноте чуть искрящегося под луной моря.
– Ничего ты не понимаешь, – с облегчением сказала она.
– Чего... не хуже тебя, – заносчиво сказал он.
– Прямо, – сказала она.
Он не нашёлся, что ответить. Но было совсем не обидно. А совсем наоборот... Он допил остаток своего чая.
– Дуралей, – сказала она, наклонив голову и махнув хвостом каштановых волос. – Давай опять чаю попьём?
– Ты чего, – удивился он. – Ты же сама сказала, что уже поздно…
– А у меня кипятильник есть, – придумала она. – И заварка… Только воду из бака принесёшь.
Ему было неудобно шататься по освещённому круглыми желтоватыми плафонами коридору мягкого купейного вагона в такой поздний час. В одной майке... Правда, можно было одеть мокрую рубашку или свитер. Но ему казалось, что первый попавшийся догадается, чем он сейчас занимается. Сидя в купе, один с симпатичной девушкой. И он провалится со стыда. Но ради неё он был готов на любые подвиги.
Почти.
– Ладно, – сказал он.
Алёна умела заваривать без чайника. Она достала из своей чёрной сумки под диваном белый носовой платок и просто завернула в него чай из пачки, опуская его в стакан. Одну чайную ложечку на двоих.
...
– Ну расскажи мне, – продолжила она беседу, когда заварили крепкого чаю. – Чем отличается красота и дух от идеи и морали.

То, что сама знала.

– Сделать тебе бутерброд? – добавила она.
Чуть придвинувшись, она прикоснулась к столу своим старым халатиком.
– Не-а, – сказал он, посмотрев в окно.
Там вдруг появились редкие огоньки уютно светящихся в поздний час окошек, и через минуту поезд пронёсся мимо небольшого южного вокзальчика. Жёлтый одноэтажный вокзальчик светился окнами с частыми переплётами, свет от которых падал на замощёную светлой плиткой площадку, которая переходила в низкий перрон. Серёжа успел прочитать освещённую двумя фонарями на перроне надпись «Леселидзе».
– Не хочешь? – спросила она снова.
– Не... – сказал он.
Она прекрасно понимала, что он может сказать «нет» просто так. Но он и вправду не проголодался.
Пока.
– Скоро остановка в Гаграх, – сообщила она.
– Через сколько? – спросил он с сожалением.
Скоро надо ложиться спать. А завтра утром поезд будет стоять у серого асфальтового перрона, на вокзале в Тбилиси.
– Пятнадцать минут, – безмятежно сказала она. – А что?
– М-м... ничего, – промямлил он.
– Думаешь, кто-нибудь сядет? – спросила она, спокойно жуя краюшку чёрного хлеба.
– Не знаю... – проговорил он, чуть пожав плечами.
Он посмотрел на себя и на полутёмное купе вокруг, включая и девушку в одном запахнутом халатике. Она сидела, не двигаясь с места.
– А ты? – спросил он.
Она посмотрела на него, оперевшись на столик с белой скатертью и подперев щёку кулаком. За окном с отодвинутыми занавесками было снова темно.
Стучали колёса.
– И я, – серьёзно сказала она, совсем медленно жуя чёрную горбушку.
Алёна смотрела на него, подперев щёку ладонью. За окном мелькали слабые отсветы на земле от мчащегося поезда. Где-то там, в темноте, было бескрайнее море. Но скоро будут Гагры, большой город.
– Ладно уж, – пожалела она его. – Скажу тебе... Сюда никто не придёт. До самого Тбилиси.
– Откуда ты знаешь? – с недоверием спросил он.
– Видела расписание, – не моргнув глазом, соврала она. – У проводницы. Она знает всех пассажиров.
Проводники не могли знать, кто купит билет на пустое место. И пустых мест в мягких купе не оставалось, ближе к пункту назначения. Не говоря уже о сразу двух.
      – Да? – сказал он, с облегчением прислонившись к стенке у тёмного окна.
Напротив неё.
– Угу, – сказала она, чуть расширив глаза, и уже прожевав свою чёрную корку.
Она любила жевать горбушки чёрного хлеба. Особенно ещё тёплого, из булочной на первом этаже их дома. В добротном старом районе Москвы с солидными жилыми домами и зелёными сквериками вдоль улицы, на Фрунзенской набережной.
– Ну говори тогда, – напомнила она.
Но он пока ещё думал про Гагры. Девушка сидела, подперев щеку кулаком и смотря на него.
– А занавески?.. – спросил он.
Он сидел за столом в одной белой майке, как на пляже. Вот ей ничего... Он покосился на девушку в старом голубом халатике, случайно засмотревшись.
Он слегка покраснел.
– Да ну, – сказала она. – Чего ты волнуешься... Никому до тебя нет дела. Кроме пассажиров этого купе. А их нету... Кроме меня, – уточнила она. – Лучше вспомни, о чём я спросила.
Она была не уверена, что он вспомнит. Поезд замедлил ход, подъезжая к городу. Появились желтоватые огоньки в темноте за окном.
– Красота и дух... – задумался он, пригубив чаю.
Тот был пока слишком горячим. Она посмотрела на свои часы. Было не так уж много времени. Всего начало двенадцатого... Вся ночь была впереди. И оставалось полно времени. Чтобы выспаться.
Пока что.
– Наверно, красота и дух относятся к сердцу, – догадался он. – А идея и мораль – к уму.
– Хм, – с любопытством произнесла она. Она не ожидала такого быстрого исхода.
Но это был не конец.
– А как же мораль, которая в сердце? – выжидающе спросила она.
Он подумал, снова попытавшись пригубить чай. Но тот даже и не думал остывать. А ему вдруг сильно захотелось пить.
– Слушай, – спросил он. – У тебя есть лимонад?
– Нету, – сказала она. – Хочешь, сходи за водой.
– Не, – сказал он.
Придя в купе, он стянул с себя мокрый чёрный свитер, под которым была одна майка. Потому что было жарковато, и неудобно. И ему неохота было снова одеваться и тащиться в коридор. Еще кого-нибудь встретишь…
Он стеснялся.
– Ну тогда отвечай, – настойчиво сказала она, возвращаясь к своему вопросу.
Ей захотелось узнать, что он на это скажет.
– Наверно, тут имеется в виду не вообще мораль, – задумался он. – А идея и мораль как противоположные…
– В каком смысле? – спросила она, махнув длинными ресницами.
Стучали колёса поезда.
В открытое окно наверху врывался свежий, но тёплый морской воздух. От этого возбуждающего душу воздуха его всегда уносило ввысь.
За облака.
– Ну-у... не противоположные, – поправился он. – А вроде другой стороны медали. Знаешь, как на одной рисунок, а на другой то, что он значит. И поэтому тут мораль тоже относится к сердцу... а не к уму, – добавил он. – В данном случае.
Это было очень похоже на то, что она знала. Только в отличие от него, не догадалась сама. А просто узнала от своего папы.

Который много чего знал… Как и его друзья. Потому что не зря был генералом.
КГБ.

– Ну ты даёшь, – чуть удивилась девушка с серо-зелёными глазами, в тени от света позади неё. – А ты хоть знаешь, о чём мы сейчас говорим?
– М-м... нет, – признался он, подумав.
– Пижон, – сказала она с выражением Остапа Бендера из фильма. – Чего ж ты говоришь, о чём не знаешь? – с ехидством спросила она.
Но это было просто.
– Наоборот, – сказал он, пожав плечами. – Чего знаю, то и говорю… А чего не знаю, не говорю.
Он поставил на стол подстаканник с обжигающим чаем. Алёна сидела за столиком с белой скатертью, молча смотря на него.

Это звучало резонно.
      
      Ей было немного обидно признавать его преимущество. Как учительнице.
      И вообще.
      – Хм... – задумчиво произнесла она. – А догадаться можешь?
Он даже не стал размышлять, потому что уже подумал.
– Нет, – сказал он.
Ему никогда не было обидно, если кто-нибудь знал больше него. Тогда он просто спрашивал о том, что ему интересно. А о том, что неинтересно, не спрашивал.
Вот и всё.
– А о чём? – спросил он.
– Об определении веры и религии по двум осям и двум плоскостям, – ответила она.
– Ну говори…
Обжигаясь, он всё-таки отпил крепкого и сладкого чая из тонкого стакана в подстаканнике.
– А пива нету? – вспомнил он, посмотрев на стол и надеясь на что-нибудь холодненькое.
Холоднее, чем этот горячий чай. Да ещё с сахаром... Он по привычке положил в него сахару.
– Ничего нету, – развела она руками.
Как Кролик, когда Винни Пух съел у него всю еду. У него в гостях, в норе с запасным выходом. Который сильно потом пригодился Кролику. Серёжа знал Винни Пуха наизусть.
С третьего класса.
– Жалко, – сказал он. – А тебе пить не хочется? – с удивлением спросил он.
– Хочется, – призналась она. – Только я умею терпеть.
– Ну и что, – сказал он. – Я тоже умею.
Он вспомнил, как нарочно терпел жажду в зелёных луговых холмах благословенной Армении, с упоительным небесным воздухом. Они с тётей Ирой брели по траве, поросшей красным маком и красивыми фиолетовыми колючками. Прозрачный как хрусталь глубокий ручей под скалой был совсем недалеко, внизу холма, но Серёжа нарочно стоически терпел. А Заурка, курд со двора старого дома дяди Пети, побежал пить. Это было на летних каникулах после третьего класса.
     – Ну тогда рассказывай, – вспомнил он.
     Ему было интересно послушать о таких необычных вещах, да и довольно сложных для понимания.

      Он ещё не достиг уровня зрелости своего ума, первой касты брахманов. Хотя уже чуточку превзошёл вторую касту кшатриев. Ту, к которой относилась она и друзья её папы.
     Только они были гораздо образованнее.

– Ой, смотри, – прервала она его.
Они даже не заметили, как поезд замедлил ход и подъехал к высокому асфальтовому перрону довольно солидного вокзала в Гаграх. Тут было совсем не пустынно, как на маленьких станциях. За светлыми окнами вокзала виднелись люди в буфете, и на самом перроне было несколько человек, в том числе пассажиры и один человек в железнодорожной форме. Кроме того, перрон и площадка перед вокзалом были освещены туманным, рассеянным от моросящего дождя жёлтым светом фонарей. Людей в буфете за окнами было всего человека четыре, но всё же это была не такая глухомань, как Леселидзе или Лазаревское.
Особенно ночью.
– Гагры... – проговорила она, приоткрыв рот.
Как будто никогда не видела железнодорожного вокзала в ночное время, с фонарями и мокрой платформой.
Но у него появилась мысль.
– Может, купим здесь лимонаду? – спросил он.
Надеясь, что она согласится. Он как-то не чувствовал себя хозяином положения. Что впрочем было естественно.
Для него.
– Да ну, – сказала она. – Ещё опоздаешь... С кем я тогда поеду?
В её голосе послышалась озабоченность. И за себя, и за него. Тем более, что она даже не успела спросить у него номер телефона. На всякий случай, если понадобится. Вдруг… А по одной фамилии попробуй найди потом. Правда, если знать, что у него отец дипломат... Тогда совсем другое дело.
Но не совсем.
      – Не, – сказал он. – Я успею.
Ему и правда сильно хотелось пить. Особенно холодного лимонада. А не этого дурацкого обжигающего чая.
– Не успеешь, – отрезала она.
Алёна смотрела на перрон, опираясь на локоть.
– Сиди.
Он покорно вздохнул.
– Ну ладно, – смирившись с судьбой, сказал он. – Рассказывай.
– Постой, – сказала она. – Давай подождём, пока отъедем.
– Зачем? – с подозрением спросил он.
Вдруг она сочинила насчёт расписания у проводницы. Хотя она и правда называла её тётя Дуся, и заходила к ней в купе. 
Он ведь сам видел.
– Ну, просто посмотрим на вокзал, – объяснила она. – На людей... И на фонари в жёлтом тумане моросящего дождя.
У девушки был такой мечтательный голос, что он всмотрелся в её задумчивое лицо. Он понимал, что она может чувствовать то же, что и он. Но не ожидал от неё таких поэтических слов, в обычном разговоре.
      – Ладно, – сказал он.
...
Они сидели молча и смотрели на картину старинного ночного вокзала со светящимися окнами за белыми столбами фасада. В стиле ампир... Смотря на чёрный от мелкого дождя перрон и фонари в жёлтой дымке, Серёжа снова почувствовал тайну… Всего небесного, что есть на свете. Его душа уносилась ввысь.
За облака.
...
Прошло минут пятнадцать.
Вагоны чуть лязгнув дёрнулись с места, и поезд неторопливо набирая скорость заскользил вдоль мокрого чёрного перрона.
Они молчали.
– Ну говори, – наконец произнёс Серёжа, когда поезд снова мчался в темноте, загремев по еле видимому в ночи мосту.
В тёмном, тяжёлом от невидимых туч небе ничего не было видно. Не просвечивали ни луна, ни звёзды.
Ничего…







– Ну, что тут рассказывать, – сказала она, снова отщипнув корочку чёрного хлеба и снова сидя с ногами на одеяле нижней полки. – Просто две плоскости ты уже назвал, а две оси – у каждой плоскости есть концептуальная и субстантивная сторона.
– А что значит концептуальная? – спросил он, мельком взглянув в окно на темнеющие почти невидимые волны бескрайнего моря.
«Хм...» – подумала она.

Другой бы не спросил… Она это знала по опыту.

– Ну, всё равно, что форма и содержание, – с готовностью сказала она.







Она почувствовала удовольствие, как учительница от послушного ученика. Который получает знание, а не ловит мух и не занимается глупостями.
– А чего ж ты, – упрекнул он её в непонятных терминах. – Значит, красота и идея тут относятся к форме, а дух и мораль – к содержанию, да? – спросил он.
Это была не очень хитрая загадка. Только он не понимал, при чём тут религия. Это было сверх его разумения.
Пока что.
– Угу, – кивнула она, наблюдая за ним с непонятным выражением.
В её стакане чуть звякала чайная ложечка. Поезд глухо стучал на стыках. Она даже и не принималась ещё за чай. Потому что видела, что он слишком горячий. Он тоже был с лимоном из её сумки. А вообще-то, ей сейчас тоже хотелось чего-нибудь холодного. Вроде ледяного лимонада из холодильника.
Или кваса.
– Слушай, Серёж… – в нерешительности проговорила Алёна.   
Девушка пошевелилась, заглянув в окно. У него защекотало под ложечкой от этих приятных слов. Она назвала его просто Серёжей, да ещё как близкого приятеля. Как он смутно надеялся, в данный момент.
Всей своей душой.
      – Этот чай нас только соблазняет, – произнесла она, смахнув со лба выбившиеся волоски и посмотрев на него. – Видит око, да зуб неймёт… Пойдём лучше спать. А когда он остынет, встанем и выпьем... Ладно?
– Давай, – согласился он.
С некоторым сомнением.
– Ну ложись, – пригласила она, показывая рукой на его полку.
Точнее, на свою… Туда, где он сейчас сидел. Он вылез из-за стола, вставая.
– Ты что это? – с удивлением воскликнула Алёна, смотря на него. – Не снял?
Серёжа смущённо посмотрел на неё.
– Снимай сейчас же! – потребовала она, удивлённо расширив глаза.
Она этого не ожидала… Сидел на её постели в совершенно мокрых брюках, почти на подушке. Она не могла этого понять. Ведь не так уж приятно сидеть в мокрых брюках.

Олух бестолковый…

Серёжа понял свою оплошность и совсем смутился под изумлённым взглядом девушки. Он молча начал снимать свои брюки и укладываться на свою полку.
То есть, её.
– Ты чего это? – спросила Алёна, немного обиженным тоном.
Как будто он сел на стул, где лежал пирог с капустой. Случайно… Девушка сидела, уставившись на него со своего места. Она покосилась на босые ноги Серёжи. Он не одел носки... Хотя она ему сказала, ещё тогда.
– Ничего... – пробормотал он.
– Оглоед, – сказала она.
– Почему? – спросил он.
– Потому, – надувшись, сказала она.
– А чего… – произнёс он, оправдываясь.
– Теперь будешь спать в моей постели, – пообещала она. – До самого Тбилиси.
Она запнулась, чуть покраснев.
– То есть, на моей полке, – прибавила она.
     Она подняла на него глаза, ещё больше смешавшись. Серёжа сообразил, зачем она поправилась, и ему стало неловко… за них обоих. Они вовремя не отвели друг от друга взгляд, и неловкое молчание переросло в нечто другое. Он снова утонул в её глазах.
     И наоборот.
– Ну ладно, снимай, – неуверенно сказала она. – Чего ты стоишь…
Он молча снял промокшие под ночным ливнем брюки и чуть замешкавшись, стал ложиться в её постель. То есть, на её постеленный диван.
То есть, полку.
Вздохнув, она молча погасила свой маленький свет и тоже стала укладываться в темноте от синего ночника в потолке. И слабом отсвете от поезда из окна. Луна почти скрылась за ночными облаками.
...
Серёжа никак не мог заснуть, лёжа на спине с открытыми глазами и ничего не видя. Он не замечал, что подушка чуть намокла от его мокрых брюк. Душа утонула в совершенно невообразимом чувстве, которое стояло и никуда не уходило. Как остановившийся кадр в тёмном кинозале. Это было просто упоительное и неизъяснимое блаженство, которое нельзя себе представить.
Если его нет.
Пролежав неизвестно сколько времени, он повернулся в сторону девушки в темноте на полке напротив. Смутно темнела голова девушки на подушке, белело одеяло... Спящая Алёна повернулась на другой бок.
«Спит?..»
Но она тоже не могла заснуть. Как это ни странно, она испытывала то же, что и Серёжа. Впрочем, это было бы странно совсем в другом случае.

Во всех отношениях.

Чуть покачивалось ночное купе, еле слышно дребезжали ложечки в стаканах на столе и стучали колёса. Врывающийся в купе свежий ночной ветерок слегка шевелил белеющую занавеску сбоку от окна. Прошло неизвестно сколько времени.
...
– Серёжа... ты спишь? – решилась спросить она, не в силах заснуть.
– Не-е... – сразу откликнулся он в темноте.
– А чего?.. – спросила она, как у своего старого знакомого.
Она больше уже не чувствовала себя в своём классе. Почти не чувствовала.
– Так просто...
– …Давай снова чай пить?
– Ага... – хрипловато согласился он, в тёмном купе с синим ночником на потолке.
Он протянула руку, включив за собой маленький свет и опустив ноги, села за столик с белой скатертью. На нём стояли стаканы в постаканниках с остывшим крепким чаем, жёлтая коробка шоколадных конфет с красным дедом Морозом, бутылка от лимонада, завёрнутая в серую бумагу колбаса и прочее.
Две бутылки стояли под столом.
– Остыл, – проговорила она, взглянув на Серёжу со взъерошенной после подушки головой. – Пойдёшь?..
– Да ну, – сказал он. – Лучше так попьём.
– Ну как хочешь, – сказала она, усаживаясь на своём месте.
Он попробовал сладкого крепкого чая из своего остывшего стакана.
– Фу, – сказала она, отпив из своего. – Холодный совсем.
Вот сейчас ей почему-то захотелось дымящегося красного чая, в тонком стакане с подстаканником. Серёжа молча посмотрел на стол в беспорядке. С завёрнутой едой, коробкой конфет и всем прочим. Алёна с чуть заспанным лицом подняла на него глаза.
– Ну пойдёшь?
Хотя она и не спала.

Вроде бы…

– Ну ладно, – вздохнул он, вставая.
Он не мог отказать. Да и совсем не хотел. После всего этого ему хотелось делать то, что она пожелает. Ведь они ехали в одном купе уже два дня, не считая прошлой ночи. А сейчас началась уже вторая.
...
Он пришёл, сбросив свои мокрые кеды.
– Наконец, – сказала она.
Серёжа поставил на столик тёмно-зелёную бутылку от пива с холодной водой.
Стучали колёса.
– Бестолочь, – сказала она, посмотрев на его ноги. – Опять босиком сидел… Простудишься.
«Пристала…» – подумал он.
От милого голоса Алёны у него замирала душа. Слова были такие же, как у его мамы. Но девушка не была его мамой. А совсем наоборот.
Почти.
– У тебя есть носки? – скептически спросила она.
– Угу…
– Ну доставай быстрей, – проговорила она, встав с его дивана под верхней полкой.
Понаблюдав, как он надевает свои сухие носки, она подвинулась к столику и снова отсыпала в платок немного заварки из начатой пачки цейлонского чая.
...
– Ты о чём думаешь? – привлекла его Алёна нежно прозвучавшим голосом.
      Серёжа мечтательно смотрел в окно на тёмные холмы под серебристыми лунными разводами в ночных облаках. Он повернул к ней голову, и у него замерло сердце от необычайного чувства близости к чему-то небесному. От чего нельзя оторваться. Такого он не помнил в своей жизни. Хотя, скорее только в жизни. А в душе это бывало, и много раз. Только без прикосновения.
В самой жизни.
– Ну-у... Хорошо бы полететь на воздушном шаре... Там, где ночные облака... И луна в них светит.
– А-а... ещё? – спросила она.

Сама не зная, почему.

Он впомнил весь вечер, особенно начиная с их неудачной прогулки. И всё остальное... Он посмотрел на неё, снова уносясь в облака. Но теперь по-настоящему, а не на воздушном шаре.
– Не знаю… – проговорил он.
Он слегка помрачнел.
Подумав о том, что тёмно-зелёный поезд подойдёт к серому асфальтовому перрону на вокзале и чудесное приключение окончится. И жизнь станет другой…
Такой же, как раньше.
      – Пей чай, – участливо произнесла Алёна.
Словно он порезал себе палец или был славным малышом. Или и то, и другое. Серёжа взял со стола свой стакан с обжигающим красным чаем, не смея поднять взгляд на девушку. Чтобы снова не пропасть в бездне её зеленоватых глаз.
 
И напрасно.

– Ну расскажи что-нибудь, – попросила она.
Чтобы доставить удовольствие витающему в облаках мальчику с детской душой в синих как небо глазах. Но на самом деле больше для себя.
Не зная о том.
– Только без живодёрства, – попросила она.
– Ла-адно, – сказал Серёжа.
– Э-э... – протянул он. – М-м...

« – Кого это там несёт, – сказал Пит...» – начал он как обычно, когда рассказывал Андрюшке, на даче или дома.

Он помнил все свои рассказы. Но повторять их не было смысла, когда можно рассказать новый, или продолжение старого. Алёна смотрела на него, расставив локти на столе и положив подбородок на кулаки.
На этот раз она слушала не так, как раньше. Тогда, когда ничего о нём не знала. И рассказывал он тоже не так... С настроением, а не как незнакомому человеку. Он рассказывал с таким воодушевлением, что в душе у неё появлялось не то, что он произносил, а живые сказочные картины. Так же всегда было и с Андрюшкой, и со всеми ребятами, кому он рассказывал свои истории. Они были очень разные, но все производили одинаково завораживающее впечатление. Они были как живые картинки, с тёмным облачным небом, прекрасными девушками и бесстрашными рыцарями с детской душой, звоном мечей, запахом полей и вкусом чёрной смородилы. Они передавались больше не словами, а душой.
То, что невозможно сделать на бумаге.
    
     Совсем.

      – «День уже клонился к вечеру, и прохладный ветерок нежно колыхал высокую траву. Всадник проближался.
Это был сэр Патрик.
На нём был стальной шлем с красным плюмажем, и блестящие доспехи с ног до головы. Он был один.
« – Приветствую вас, сэры рыцари, – с важностью произнёс он, подъехав ближе к ним и натянув поводья. – Принцесса Литиция послала меня к вам. Она хочет вас видеть. Она в деревне Боэльдгар, за дремучим лесом.
« – Зачем? – спросил Крис.
« – Она хочет ехать домой, – сказал сэр Патрик. – А я пока не могу её отвезти. Мне тут надо сразиться с великаном.
« – А, – сказал Мак, кивнув.
Пит только покачал головой.
Во-первых, тоже мне... нашёл себе полезное занятие. А во-вторых, давно ли Пит читал про них в сказках.
« – Ну ладно, – сказал Мак. – А как туда ехать?
« – Я покажу вам дорогу, сэры рыцари, – сказал сэр Патрик.
Он был заметно обрадован, что не пришлось их долго уговаривать. Пит залез в «Роанну», хлопнув дверцей.

Они поехали по вечерней дороге за сэром Патриком. Он скакал медленной рысью, оглядываясь на них.
Очевидно, не очень рассчитывая на скорость этого диковинного чудовища.
« – Сколько у нас горючего? – спросил Крис.
« – Сам видишь, – кивнул Мак.
« – Да не в баке, – поморщился Крис его непонятливости. – А там.
Машина работала на твёрдом топливе, превращавшемся в воду. Запас был рассчитан на десять тысяч километров.
« – Полно, – хотел сказать Мак, нажав на указатель запасного топлива и взглянув на зелёное окошечко в глубине.
« – Странно, – сказал он, после некоторого раздумья. – Куда оно подевалось?..
« – Слонопотам всё съел, – сказал Крис, язвительно усмехнувшись. – Ты чего... забыл, сколько она сюда тащилась?
« – Угу... дура, – добавил Пит.
Машина приехала, и даже пробилась внутрь холма, но от старого колдуна с рожками их спас сэр Патрик.
По-настоящему.
« – А где столица Мерсии? – спросил он.
« – Зачем тебе? – спросил Крис.
« – Принцессу везти, – сказал Пит, ухмыльнувшись.
« – А может, она не в столице, – сказал Крис.
« – А где же? – удивился Пит с чуть лопоухими ушами.
« – Просто в замке, – сказал Крис. – Лесном или на берегу.

Приехали уже поздним вечером.
Они еле протиснулись по узкой тропке меж тёмных зелёных гигантов дремучего леса. Влажные от росы ветки бузины и орешника вовсю хлестали по дверцам машины. Пит слегка задремал в дороге. Он был в середине переднего сиденья. А заднего в этой машине не было. В полуоткрытое окно Маку в лицо дул сырой лесной воздух.
Они оставили машину в лесу, а сами дошли за сэром Патриком пешком, скользя по чуть влажным старым листьям на тропке.
Деревня почти спала.
Одинокий кузнец возвращался домой в полутьме сумерек. В бледном вечернем небе маячил тёмный шпиль с позеленевшим крестом. На кресте погас последний отсвет красного солнца. Поздний пастух гнал стадо овец. Серые овцы стучали копытцами по прибитому подорожнику в повлажневшей пыли, тихо блея.
В верхнем окошке дома старосты светился слабый огонёк. Над ним нависала в полутьме крутая соломенная крыша.
« – А теперь куда? – спросил Пит.
Сэр Патрик остановился.
Они стояли у дома старосты, с жёлтым огоньком под самой крышей. Тут же была и деревенская гостиница.
« – Заходите, сэры рыцари, – сказал он.
Дом был ничем не огорожен, кроме густых кустов смородины с чернеющими в сумерках ягодами. Пит узнал их по сильному запаху чёрной смородины в вечерней полутьме.
Было уже почти темно.
На стук меча об стенку конюшни из неё сонно выглянул конюх. Она была тоже под толстой и крутой соломенной крышей. На крыше сидел петух, похожий на изваяние. Он уже видел третьи сны.
Когда они поднимались за приветливой хозяйкой по узкой крутой лестнице с низким потолком, длинный меч сэра Патрика стучал об ступеньки.
« – Сюда, сэры рыцари, – сказала привлекательная женщина со свечой в руке.
По виду ей было лет тридцать. Но Мак не спешил делать выводы. Он начитался разных историй о возрасте.
В том числе и в Библии.
Лестница стала ещё уже.
Они поднялись ещё на один пролёт, в полутьме от свечи. Здесь на самом верху было две комнатки. Они были открыты, и в них было почти темно. Одна была побольше, а другая поменьше.
С двух сторон.
Первая досталась принцессе, так что им пришлось довольствоваться меньшей. Мак с Питом стали располагаться на кровати, а Крис и сэр Патрик – на густых медвежьих шкурах на полу.
« – Принести ли вам еды, сэры рыцари? – спросила симпатичная хозяйка, остановившись у порога.
«Неглупая мысль», – подумал Пит.
Притягательная улыбка женщины в чепце и с горящей свечой в руке напомнила Крису его кузину Квинти.
Той было тридцать лет.
« – Да, – сказал Мак.
Ему хотелось есть.
Они ничего не ели с самого утра, когда проснулись от очарованного сна. Но сэр Патрик здесь уже был.
И пообедал жареным гусём.
Поужинав в полутьме со свечой в комнатке под скошенным неструганым потолком, Мак, Пит и Крис легли спать. Сэр Патрик уже храпел.
Он видел во сне много чудесного.
Окошко отражало свет луны, и поэтому казалось, что оно непрозрачное. Но когда Крис дунул на свечу, за окном показался месяц. Он был белый и тонкий, как в сказках. От окна струился ночной холодок.
Пахло деревней.
На ужин была домашняя колбаса с чесноком, маринованные кабачки и глиняный кувшин с коричневым пивом.

Наутро сэр Патрик, отстояв раннюю обедню, оседлал коня и выехал в лес на поиски великана. Перед этим он всех разбудил и дал им совет купить лошадей для себя и принцессы. «А то вам будет тесно в этом чудовище», – пояснил он. – «К тому же вам отрубят голову, если вы привезёте в нём принцессу. »
Когда он отбыл, миловидная хозяйка поднялась и пригласила их на завтрак вниз.
« – А как вас зовут? – спросил Мак.
Хозяйка удивлённо оглянулась на заспанного Мака.
Она знала, что это чужеземцы из какой-то дальней страны, но не могла привыкнуть к их выкрутасам. Крис толкнул Мака в бок острым локтём.
Тот ойкнул.
« – Он хотел сказать, «тебя» – пояснил Крис, виновато улыбнувшись.
Словно оправдывался за подвыпившего друга, спутавшего привлекательную женщину в чепчике с коровой.
« – Раннимег, – сказала она.
Она оглянулась, улыбнувшись.
Пит сначала не хотел идти, но Крис с Маком стали его незаметно подталкивать в спину и в бока, и он пошёл.
Он стеснялся.

Семейство старосты Джона состояло из миловидной жены, двух белобрысых парней и трёх милых девочек разного возраста. Завтракали в столовой с дубовыми стенами и почерневшим камином с ярко горящим огнём. Был самый конец лета, и ночи были холодноватые. На вертеле жарился кабанёнок, которого парень подстрелил рано утром, пока они спали. В чёрный дымоход над красноватым огнём летели жёлтые искры.
Сначала все сидели молча, но через пять минут уже разговаривали и шутили. Парни гоготали, лупя друг друга по спине.
«А ты боялся» – толкнул Мак локтём в бок Пита.
Пит налегал на паштет со свежим маслом в крынке, а Крис снисходительно поглядывал на всю компанию, попивая эль из кружки.
Принцесса ещё спала.

Из деревни выехали на четырёх конях.
Солнце всё ещё подымалось, не дойдя до зенита в голубом небе, возле самого шпиля с зелёным медным крестом.
Ехали по дремучему лесу, заросшему папоротником и голубикой. Пит не захотел оставить «Роанну» и поехал на ней, отдав свою лошадь Крису.
« – Всё равно ведь придётся бросать, – сказал Крис.
Пит рулил сквозь ветки по лесу, сожалея, что скоро придётся расстаться с этой прекрасной машиной.
Придётся...

В дремучем лесу слышался голос кукушки.
Вдали, в чаще леса, отдавался стук дятла. Пит наехал на огромную ногу в кожаном чулке. Он не заметил её под кустами бузины, сначала подумав, что это бревно. Зашевелившись, нога дрыгнулась. Голос проснувшегося великана был ужасен.
Раздался короткий вскрик девушки.
Лошадь заржала, взвилась на дыбы и сбросив принцессу Литицию, ускакала в чащу с хрустом ломающихся веток. Мак с Крисом сдержали своих коней, не поняв, что случилось. Пит, сжав баранку руля, как бешеный давил ногой на гашетку верхнего пулемёта. Великан вскочил, обхватил машину руками и не заметив в ней Пита, в страхе швырнул её в зелёную крону огромного дуба. Пит продолжал стрелять.
Великан был рыжий, ростом с небольшое дерево. Разрывные пули наконец прошили наискосок громадную кожаную безрукавку с грязным мехом внутрь. Страшно завопив от боли, великан хватил по машине палицей с железными шипами и рухнул, чуть не примяв её под собой. Машина свалилась на землю, с оглушительным треском ломая толстые ветви дуба. Поворочав злобными налитыми кровью глазами, великан издох, напоследок перевернув машину с Питом набок. Взади у неё была большая вмятина, хоть и не очень глубокая.
«Ну, конец...» – подумал про неё Мак.
Крис соскочил с лошади.
Он приподнял принцессу с сырой травы. Она лежала на кустике голубики с запотевшими от холода ягодками.
« – Ох, – сказала она. – Я ещё не умерла?
« – Нет пока, – сказал Крис.
Он и не думал шутить.
Смочив платок из своей фляжки с настоенным на бренди травяным бальзамом, он положил ей на лоб. Пит кое-как выбрался из «Роанны» через верхнюю дверь. Он чувствовал себя так, словно его поколотили.
« – Ты чего? – спросил Крис.
Принцесса вытаращила на него глаза, как будто в первый раз увидала. Он не встал на одно колено, перед тем как дотронуться до неё.
Как маленький.
« – Н-ничего, – пробормотала она.
Может быть, у них так положено? У этих чудаковатых чужеземцев с их колдовским серебряным чудовищем?
Она не знала.
« – Вот скотина, – сказал Пит, немного придя в себя.
Он снова залез в машину.
Пит включил мотор, пытаясь перевернуть машину, но гусеница упиралась в полусгнивший ствол упавшего дерева.
« – Не так, – сказал Мак.
Он тоже залез внутрь.
Пит отодвинулся на сиденье. Мак съехал в папоротник, стараясь не задеть бородавчатое лицо рыжего великана.
Лицо было величиной со стол.
Позади них был громадный шалаш из тонких сломанных деревьев, едва очищенных от веток. Он сливался с листвой над маленькой полянкой.
« – Э-э... ладно, – сказал он.
Крис поднял Литицию на своего коня, усадив её впереди себя. Она широко раскрыла голубые глаза. Он поправил на принцессе острую шляпу с широкими полями. Синяя шляпа была усыпана серебряными звёздами.
– Ну что, поедешь? – спросил Мак у Пита.
– Ну, – сказал Пит.
Мак вылез из помятой великаном машины, спрыгнув на сырую землю, а Пит снова нажал на педаль...»

Серёжа остановился в задумчивости. За один раз он обычно рассказывал полтора-два часа, но сейчас посмотрел на девушку и отвлёкся. Он немного подумал... Дальше не шло. Алёна слушала, положив подбородок на сплетённые пальцы рук. Увидев, что он не продолжает, она подняла голову.
– И всё? – спросила она.
– Ну... да, – помялся он. – Потом расскажу.
Девушка поморгала, махнув тёмными ресницами. Судя по первому разу вчера, она не ожидала такого сильного впечатления. Просто она пока не поняла, что тут дело не в словах. Точнее, не только в словах.
Далеко не только.
Совсем.
– А, – сказала она.

Снова сказка...

Серёжа глядел на неё, и не мог оторваться от лица девушки в тени. А она смотрела на него, с непонятным выражением в тёмно-зелёных глазах... В ночном купе наступила полная тишина.
– Ну ладно... пей чай, – произнесла девушка, чуть отодвинувшись от стола с белой скатертью. – Да-а... – одобрила она, помолчав. – По крайней мере, на этот раз не было рек крови. Похвально, – с иронией добавила она. – А когда читаешь книжки... ты любишь побоища? – с осторожностью спросила она.
Вчера она с ним про это говорила, но не обсудила до конца. Серёжа был не склонен обсуждать свои вкусы. По временам спорные. Но никакого пристрастия к кровожадности у него совсем не было. Просто он любил, чтоб всё было как в жизни. Главное, чтоб жизнь была стоящая. Как в сказках Гофмана. А не как в рассказе про Ваньку, на деревню дедушке.

В своей жизни насилие было ему недоступно. О чём он правда жалел. Иногда сильно... Даже очень. Своего брата Андрюшку он воспитывал по-своему. То есть, давал ему себя бить, если уж до этого доходило. Но при этом давал ему почувствовать, кто сильнее. Это было справедливо.
Без всякого насилия.

– Не, – произнёс он, допивая свой чай.
Он задумчиво замолчал, не опускаясь на землю из далёкого голубого поднебесья с белоснежными облаками.
Там, где чудеса.
– А что тебе нравится? – спросила она.
Алёна отодвинулась подальше к стенке и села на одеяле, обняв колени. Она была такая притягательная, что Серёжа не почувствовал разницы.
Как до того.
Обычно.
– Не знаю... – сказал он.
Совсем не поняв вопрос… Как и она. Он смутно вспомнил, что всё это уже было. Просто вчера... Когда они ехали в этом купе и разговаривали. Но не совсем так, как сейчас.
– Ты чего? – спросила она, вспомнив о его сказочной истории. – Обиделся?..
Вообще, она не думала, что он сильно зависит от одобрения со стороны.
– Почему? – не понял он.
– Так, – неясно сказала она.
Серёжа заметил, что она сидит на одеяле, обняв коленки. Он опустил глаза, но нет так сильно. Стол закрывал девушку в голубом халатике. Почти закрывал.
В целом.
– А тебе... что нравится? – спросил он.
С новым чувством... Не таким, как вчера, когда он спрашивал в ответ. А с интересом, как спрашивают у своего нового приятеля.
– Слушай, Серёж, – проговорила она, не ответив. – Давай ещё чаю попьём…
Она смотрела на него, обняв коленки. Ей хотелось спокойно сидеть за столиком, разговаривая поздно вечером о всякой всячине под однообразный стук колёс. С ним было интересно. Во-первых, его можно было часто поучать.
А во-вторых...
– Ага, – сказал он.
...
Поставив бутылку с водой, он сел за столик на свой диван под верхней полкой. То есть, на бывшую постель девушки. Которая ещё не успела ей послужить в эту ночь. Да и ему… Снова слышался глухой стук колёс.
Было пусто.
      Дверь раздвинулась, и она вошла в купе. За окном проплывали тёмные холмы. В небе мерцали редкие звёздочки. Сквозь разводы облаков просвечивала белая луна. Чуть покачивался вагон.
– Доставай еду, – сказала она, сев на своё место у тёмного окна с невидимым морем.
Лишь серели в темноте бурунчики прибоя, за не очень широким пляжем из округлых камней, обточенных морскими волнами за сотни тысяч и миллионы лет. Чуть белеющие бурунчики были видны из-за слабых отсветов в туалетных окнах несущегося по насыпи длинного пассажирского поезда, за каменистым обрывом к пляжу. Светились и настольные лампы с абажурами в двухместных купе проводников. Но двое в полутёмном купе обо всём этом не думали.
– Откуда? – не понял он.
– Ну разворачивай, – поправилась она, подавая завёрнутую в бумагу еду. – Вот, бери. Осталась ещё колбаса и икра с хлебом. Будешь?
Баночка с икрой была небольшая, но на двоих достаточная. Правда, Серёжа никогда не ел чёрную икру без хлеба с маслом. К тому же белого. А чёрный он не очень любил.
Чёрный хлеб хорош с салом…

Серёжа вспомнил, как мама давала ему каждый день в школу бутерброд из чёрного хлеба с салом. Во втором и третьем классе. До школы он шёл полчаса, сначала по полю, а потом и по улице с жёлтыми трёхэтажными домами.
Во вторую смену.
       Он поступил во второй класс 3-ей школы в Ховрино сразу после зимних каникул 1962 года. И почти сразу влюбился в Милу, с которой сидел за одной партой. Она была совершенно особенной девочкой. У неё был особый дух, а не только красота. И он всегда отдавал ей свой сахар, который мама давала ему в школу, по три кусочка. Или четыре… Она считала, что сахар полезен для головы.
Как и все.
Правда, он тогда ничего не понимал в красоте, просто следуя общепринятому понятию, и поэтому удивился, когда пришедший один раз в класс логопед сказал, что Мила «красивая девочка». А Серёжа думал, что он просто влюбился в неё, независимо от красоты.

– А пирожок? – спросил он, посмотрев на стол с белой скатертью, со стаканами с крепким чаем, пустой бутылкой и всем остальным.
В полном беспорядке.
– А пирожок мне, – сказала она. – Ты не против?
– Не-а, – сказал он.
Хотя пирожок был вкуснее, раз нет масла. Он отрезал кусок чёрного хлеба и намазал себе икры. Алёна откусила пирожок, посматривая на обжигающий красный чай в своём стакане с подстаканнике.
– Бери колбасу, – сказала она, жуя пирожок.
Она кивнула на бумагу с длинным куском вкусной копчёной колбасы. Такой в магазине не было. Не то, что раньше. Когда было всё, что хочешь. Только мало кто мог купить. Разве только на день рождения или на Первое мая.
Но этого было достаточно.
– Давай... а ты тоже будешь?
– Ага, – сказала она.
Они оба проголодались. Особенно она, из-за своей дурацкой диеты. Хотя по-настоящему никакая диета ей была не нужна.
Пока что.
– О-о, – сказала она, обжёгшись. – Чай горячий...
Ей показалось, что прошёл целый час. Потому что время странная штука. Иногда оно идёт одновременно и быстро и медленно.

Вот как сейчас…

– Ну расскажи мне про своего дядю Петю, – попросила она.
Просто из интереса. Она вовсе не собиралась с ним встречаться. Разве что произойдёт что-то невероятное. Чего в жизни никогда не бывает.
Почти.
«Наверно, грузин...» – подумала она, намазывая икру красным перочинным ножом на кусок чёрного хлеба.
У Серёжи были тёмные волосы.
Красный нож с белым крестиком был фирменный. Армейский швейцарский... Они были в большой моде. Папа подарил ей на день рождения, всего три месяца назад. Перед той злополучной туристической поездкой в ГДР.
Хотя нет…
Ведь настоящая любовь не бывает злом. Она подумала о своих чувствах. Они были немного странными. Воспоминание отдалилось и стало более спокойным. Как и было положено, в случае удачи. В том сне...
      Она посмотрела на Серёжу со смутной мыслью. А точнее, чувством.
«Неужели я такая скверная?» – подумала она про себя, с досадой отбросив эту мысль.
Об этом чувстве.

У неё осталось чувство к белокурому Ролло с мужественным квадратным подбородком и синими как море глазами. И с насмешливым духом настоящего арийца. Но сейчас любовь начала понемногу тускнеть.
В этом поезде.
Тут.

Серёжа подумал, доедая чёрный хлеб с колбасой.
– Да ну… – сказал он.
Что тут рассказывать... Алёна склонила голову набок, посмотрев на него. В задумчивых зеленоватых глазах девушки была тайна.
– Да, а когда у тебя день рождения? – спросила она.
– Двадцать третьего января, – сказал он. – А у тебя?
– Двадцатого апреля, – сказала она, чуть ожидающе.
Но эта дата ему ничего не говорила.
Пока что.
– А как твоя фамилия? – спросила она.
Чувствуя, что явно запоздала с этим вопросом. Но так уж получилось. Мало ли чего не случается в жизни. Если не говорить о типичных случаях, конечно. Но кому они нужны? Особенно тогда, когда типично наступить по дороге на жука-навозника.
И наоборот.
– Лучинкин, – сказал он. – А твоя?
– Это тебе рано знать, – произнесла она. – Мал ещё. Сначала женись на мне, тогда узнаешь.
Он опешил.
За столиком в купе сидела симпатичная девушка в запахнутом халатике. Вчерашние записки были просто игрой. А теперь... У него захватило дух. Он покраснел, посмотрев на неё.
В ожидании.
– А что, не хочешь? – с ехидством спросила она, чуть махнув хвостом тёмных волос.
– Почему? – пожал он плечами, всё больше краснея под её неотвязным взглядом.
Со смесью чувств… И не совсем понимая, о чём они говорят.
– Дуралей, – сказала она, вытянув губы словно для поцелуя. – Думаешь, я за тебя пошла бы?
– А что? – не понял он.
– Пока ты в школу ходишь? – с едкостью уточнила она.
– А чего ж ты?.. – не понял он.
Она довольно посмотрела на его пылающие уши. Прекрасно понимая, что с ним происходит. В данный момент.
– Ладно, ладно, не бойся, – успокоила она, склонив голову набок. – Я пошутила.
– А, – сказал он.
Поняв свою позорную промашку, он покраснел ещё больше. Если только это было возможно. Алёна почувствовала угрызение совести.
– Слушай, – с неловкостью переменила она тему. – Знаешь что? Тебе пора готовиться... Если хочешь туда поступить.
– Куда? – спросил он, не смотря на неё.
      – МГИМО, – сказала она. – Ты же сам хотел...
Не то, чтобы ему очень хотелось… Он был в общем доволен своей школьной жизнью. Ведь он был полностью согласен с тем новозеландским поэтом… Но с другой стороны, куда же деваться? Надо что-то делать, чтобы избежать угасания духа. То есть, надо становиться писателем и ездить за границу. Где только и был настоящий дух.
Что он знал по опыту. 
– А ты говорила, что не примут… – пробормотал он, ещё не придя в себя.
Он давно доел свой бутерброд с чёрной икрой, и почти допил чай с лимоном, по привычке съев и ломтик выжатого лимона.
– Примут, – заверила она.
      «Тоже... выдала», – подумала она смущённо, глядя на сбитого с толку Серёжу.
      Девушка не хотела над ним насмехаться. У неё это получилось случайно. Просто ей хотелось прозрачной как вода в роднике любви. Так сильно, как хочется припасть к чистой студёной воде старого деревянного колодца, на глубине одной ладони. У них был один такой, на задах посёлка генеральских дач в Шереметьевке. По дороге на Москву-реку, до дикого жёлтого песчаного пляжа которой было двадцать минут ходу.

А он был похож на такой колодец.

Она поймала его взгляд на бутылку с пивом, которая была на столе. Там оставалось около половины. Почти незаметное в тёмно-зелёной бутылке пиво чуть колыхалось. Вагон покачивался от движения скорого поезда. Под ночным южным небом с редкими мерцающими звёздочками.
– Ну пойди принеси воды, – сказала она. – Мне пить хочется.
Ему тоже хотелось.
– А в чего наливать? – спросил он.
– Дурачина, – пожурила она его. – Посмотри под стол.
– А, – сказал он.
…
Через три минуты он вернулся с полной бутылкой воды, пройдя по светлому от плафонов на потолке уютному пустому коридору мягкого купейного вагона. В коридоре был чуть сильнее слышен приглушённый стук колёс скорого поезда. Может быть, оттого, что коридор был совершенно пустой. Никого не было... Во всём поезде была глубокая ночь. За окнами пустого и светлого коридора с откидными сиденьями на бежевой стенке мелькали в темноте слабые отсветы по скалистой стене с ползучими растениями, почти не различимого зелёного цвета.
Спали даже проводники. Все, кроме ночной смены… Двух машинистов в тёмной кабине тепловоза. Далеко впереди их вагона.
Он вошёл в купе, заперев дверь на защёлку. Алёна посмотрела на его ноги. На этот раз он не стал надевать кеды. А тем более её тапочки.
Женские.
      – Долдон ты, – раздражённо сказала она. – А где тапочки? Давай ищи тапочки...
      Вместо того, чтобы искать эти дурацкие тапочки, он молча взял и лёг в свою постель. На её стороне... Постель была холодновата, особенно до сих мокрая подушка.
«Подумаешь...» – подумал он с обидой.
Она ничего не сказав, тоже легла на свою постель. На его стороне… Только он накрылся одеялом и повернулся к стенке, а она наоборот, легла на правый бок, наблюдая за ним с белой подушки, и не накрываясь своим одеялом.
Прошло минут пять.
– Чтоб в следующий раз без тапочек не ходил, – сказала она, не допускающим возражений тоном. – А то дяде Пете скажу.
Серёжа прыснул от смеха на своей полке. Он ехал на остаток летних каникул в гости к дяде Пете, и тот нёс за него ответственность. То есть понимание того, где он шатается в чужом для него городе.
      – А ты где будешь жить в Тбилиси? – спросил он, уже не обижаясь.
– Хм... а с чего ты взял, что я собираюсь там жить? – с ехидством спросила она.
На столике с белой скатертью в беспорядке вместе с двумя стаканами с чаем и бутылками лежала развёрнутая еда, платочек с заваркой в узелке, кипятильник и маленькие часики Алёны с коричневым ремешком. Которые она сняла, когда легла спать во второй раз.
Уже давно.
– А-а... а где же? – не понял он, подперев голову локтём на подушке.
– Захочу и поеду сразу в Сочи, – сказала она, тоже подперев голову на своей подушке, в свете лампочки под верхней полкой.
На волосы девушки падал свет, у тёмного окна с раскрытой занавеской. Серёжа повернул голову, посмотрев на неё. Она лежала, опираясь на подушку и разглядывала его с непонятным выражением в серо-зелёных глазах.
– А захочу, останусь в гостинице, – добавила она. – Самой лучшей.
– А там есть номера? – спросил он.
– Угу, – сказала она с подушки. – Придёшь ко мне в гости? – с подвохом прибавила она, лёжа на своём бежевом одеяле, в полусвете от лампочки.
Напротив него.
– М-м... не знаю, – сказал он с неловкостью.
Он подумал о дяде Пете. И всех остальных… В Тбилиси он везде ходил с родственниками, особенно с Вовкой. Вовка был его двоюродный брат. Собственно дядя, но по возрасту как брат. Чуть постарше... По опыту Серёжа знал, что без Вовки его никуда не отпустят. Или без Наташи.
Вовка был местным, и когда они шли по улицам наполненного особым духом далёкого южного города, у него на каждом углу встречался знакомый. Он с каждым чуть поговорит, и они идут дальше. Это было более духовно сплетённое общество, чем в Москве.   
      Но Серёжа был влюблён в Москву. Старый московский дух имел свой особый аромат, въевшийся в Серёжу за долгое время его жизни в Москве.
С самого детства.
      – А в какой гостинице? – спросил он.
Просто из интереса.
– В Иверии.
– Где это?
– Ну, гостиница такая… Хочешь, там встретимся, – невзначай предложила она.





Он был такой простодушный, что девушке очень хотелось его поддеть. Спальный вагон чуть покачивался от движения скорого поезда в ночной темноте под мерцающими редкими звёздочками среди расплывающихся в лунном свете облаков.
Стучали колёса.
– Ну-у... я всегда с Вовкой хожу, – смущённо произнёс Серёжа.
«Почему...» – подумал он, ничего не понимая.
На самом деле она, или просто так.
– С каким ещё Вовкой? – спросила Алёна со своей подушки.
– Ну, моим двоюродным братом.
– Ну и?
– Не знаю... – пробормотал он.
– А что, у тебя дядя большой моралист? – спросила она с подковыркой, смотря на него с подушки, подперев голову кулаком.
– Не знаю... – неуверенно ответил Серёжа.
О чём она…В таком качестве он про дядю Петю никогда не думал. Он вообще был во многом, как маленький. А точнее, во всём. Кроме алгебры.
И прочего.
«Вот простак», – подумала она.
Это ей очень нравилось. Но далеко не только это. У него была такая чистая и светлая душа... А это всегда вызывает чувство очищения у тех, кто рядом. Независимо от степени их любви к чистоте.
Или наоборот.
– Ну ладно, – сказала она беспечно. – Там разберёмся…
– А если меня не пустят? – спросил он.
Он лежал, глядя на Алёну в таинственной полутьме ночного купе и тоже приподняв голову на локте.
      В Москве совсем другое дело. Там он был у себя дома. Пошёл гулять, и всё. Никому до этого нет дела. Да и все на работе... А если в воскресенье, наоборот, будут только довольны.

Он вспомнил, как в пятом классе папа в воскресенье заставил его пойти гулять на лыжах, хотя разыгралась метель. Такая сильная, что сквозь снег почти ничего не было видно. Кроме него, никто больше не гулял. Везде было пусто.
Только вьюга...
Она застилала снегом глаза. И ему пришлось пойти одному кататься на лыжах. И как он скатывался с маленькой снежной горки, в слепящем глаза буране на поле далеко за домом, с чувством обиды. Не понимая, зачем его заставили пойти гулять.   

– Пустят, – пообещала она.
Алёна лежала в полутьме на одеяле, подперев голову кулаком. Серёжа скользнул взглядом по подушке девушки, и вообще.
– Да не-е... наверно, – замялся он.
Он лежал, упираясь локтём на подушку и не в силах оторвать взгляда от девушки в мягком свете, на полке напротив.
– Кто не пустит? – вдруг догадалась она.
До него вдруг дошло, что он сказал, и он покраснел под задумчивым взглядом девушки. Она смотрела на него, подперев щёку кулаком.
– Ну и ладно, – сказала она, в утешение. – Подумаешь... Сейчас уже начало августа. Потом встретимся...
Она остановилась, приоткрыв рот.
«Н-н... сама виновата», – с досадой подумала она.
Она совсем не собиралась делать ничего такого. Но получилось. 
Мистика…
– Когда? – сразу выскочило у него.
«Ну вот», – подумала она. – «Доигралась…»
– М-м... не знаю, – пробормотала она. – Потом... После отпуска, – добавила она.
А что она могла сказать?.. Чтобы не обидеть этого наивного подростка с синими глазами?
– А-а, – произнёс он, не уточняя.
Он не имел понятия, что теперь надо делать. И почему она так ответила.
– Угу, – подтвердила она.
В купе наступило молчание, под слабо слышный стук колёс.
«Что теперь?...» – с недоумением подумала она.
…
      Серёжа ни о чём не думал. На него нахлынули неизвестные чувства… Как на мальчика, оказавшегося в удивительном и таинственном дремучем лесу.
«О чём он думает?..» – подумала Алёна, в полутьме поглядев на него с лёгким смущением.
Серёжа смотрел в темноту над лежащей на одеяле девушкой, снова унесясь за облака. Туда, где были заоблачные небеса.
Вдали.
      – Серёж... А ты мне доверяешь? – пришло ей в голову.
Они спокойно переговаривались со своих постелей на нижних полках в полутёмном купе ночного скорого поезда.
Стучали колёса.
– В чём? – спросил он.
Пленяющая девушка увлекала в неведомую тайну, как вода синего вечернего колодца с зыбкой луной в глубине.
На небеса.
– Ну... вообще, – сказала она.
Он задумался, с локтём на подушке. От задушевного голоса милой девушки, лежащей под верхней полкой напротив, у него захватывало дух. И от её слов... И от того, что они значили.

Непонятно что...

Хотя она и сама не понимала, про что спросила…   
      – Ага, – сказал он, просто так.
      У него захватывало дух… Отвечать симпатичной девушке на постели в полутёмном ночном купе было наслаждением.
Само по себе.
– Оболтус, – сказала она. – Ты хоть знаешь, о чём говоришь?
– Не-е... – признался он.
– Ну тогда не говори, – сказала она нелогично.

Как будто знала.

– А что значит моралист? – спросила она, вспомнив.
Она лежала, приподняв голову на локте.
– Э-э... Ну, такой кто за мораль, – сказал он. – В обществе.
– «Такой, кто», – подтрунила она. – Ну и что ты об этом думаешь?
– М-м... ничего, – сказал он.
Он тоже лежал, опираясь локтём на подушку.
– Почему? – спросила она, смотря на него в полусвете от горящей маленькой лампочки, на её стороне под верхней полкой.
За окном снова появилась белая луна в расплывающихся облаках. Приглушённо стучали колёса.
– Ну-у... не знаю, – сказал он.
У него замирало сердце от разговора в полутьме купе с пленительной симпатичной девушкой, в которую он влюбился. Сам не зная о том...
Пока.

Серёжа был на светлой стороне этого моста между небом и подземельем. Не зная, что в глубине души был расистом, а не моралистом. В чём и выражается любовь к отцу и матери. И поэтому, когда пшеничное поле морального общества зарастает красной волчьей ягодой фарисейства, Он бьёт эти заросли свободой нравов, выпалывая всё подряд.
До конца.

– А ты? – спросил он.
     До него дошло, и он немного смутился. Одно дело рассуждать об этом в отношении общества, и совсем другое – в отношении самих собеседников.
Как сейчас.
Но сердце замирало ещё больше. Ведь это касалось любви… В небесах и на земле.
Везде.
– Вот ещё, – сказала Алёна, опираясь локтём на свою белую подушку. – Сначала ты скажи.
– Да ну, – сказал он, смущаясь.
– Ну ладно, бросим, – промолвила она.
      Однако… Ей стало интересно, что он думает об этом, лично в своей жизни, а не в теории. Впрочем, это всегда интересно, если интересный собеседник.
Для тебя лично.
– Ну-у... скажем, что если у нас будет, как во Франции? – спросила она, опираясь на локоть.
Он представлял себе, о чём она спрашивает. Всем известно, что там бо’льшая свобода, в этом отношении. Но неизвестно, какая.
Совсем.
      – Не знаю, – неуверенно сказал он.
В вопросах морали он был более либеральным, чем его армянская бабушка.
– Олух, – сказала она, чуть покраснев.
      Девушку слегка кольнула совесть. Но не из-за его возраста... Она знала испорченных ребят, в своих классах. В том числе и сильно испорченных. Но таких было совсем мало. Она посмотрела на него, опираясь локтём на свою подушку.
– Почему? – спросил он.
– Чего я с тобой связалась… – задумчиво произнесла она.
– А чего? – спросил он.
Он посмотрел вокруг на полутёмное купе мягкого вагона скорого поезда, с задувающим в окно чуть сыроватым от моря ветром, шевелящим раздвинутые ситцевые занавески тёмного окна. За которым была ночь.
И море…
Душа мальчика снова вознеслась на небо, как будто он был в таинственном очарованном мире. Ему было хорошо знакомо это ощущение. Ведь в его жизни оно было очень частым.
– Слушай... А ты читал «Бегущая по волнам»? – спросила она, опираясь на локоть, в полусвете лампочки у себя над подушкой. – Как ты думаешь, что там случилось?
Они задумчиво переговаривались под приглушённый стук колёс, лёжа на своих полках в купе ночного поезда. Вагон чуть покачивало от движения.
– Ну-у... ничего, – сказал он. – Он влюбился, а потом ничего не получилось.
– И всё?
– А потом он влюбился в другую, – добавил Серёжа.
– И больше ничего? – поинтересовалась Алёна, смотря на него с локтя.
Вагон слегка покачивало, под приглушённый стук колёс. В тёмном окне смутно проплывали ночные пейзажи под небом с редкими звёздочками.
– А чего? – спросил он.
Не будешь же пересказывать всю повесть.
– М-м... – протянула девушка, смотря на него. – А смысл этого романа... Какой? – спросила она.
– Какой? – не понял Серёжа.
– Вообще, – сказала она, опираясь на подушку. – В чём?
– Не знаю...
– Гарвей влюбился в девушку, которая была его настоящей половинкой… Но она была неспособна его понять, – задумчиво промолвила Алёна, глядя на него с локтя. – На земле они раскалываются земным сознанием, и никогда не могут соединиться. Даже если встретятся…

Она знала это от своего папы. А он от другого человека. Как это и бывает.
Обычно.

– Половинки? – спросил он, соображая.
– Ну, небесные половинки, – пояснила девушка в старом халатике. – Когда души падают с небес.
Серёжа не стал с этим спорить. Он прекрасно мог допустить, что небеса есть на самом деле. Ведь доказать ничего нельзя.
Всё равно.
– Почему всегда? – не поверил он.
– Так уж, – промолвила она.
Почти как Ипполит Матвеевич в новом фильме, который Серёжа смотрел со своим другом Вовкой Сотниковым в кинотеатре «Октябрь» на Калининском проспекте.
В июле, две недели назад.
– А почему ты думаешь, самая главная любовь всегда несчастная? – спросила Алёна, помолчав. – Сам подумай.
Она вспомнила о том, что случилось с ней. Хотя несчастная любовь бывает у мальчишек… Независимо от возраста. Об этом пишут все писатели. Ведь они пишут о себе.
В основном.
      Серёжа вспомнил то, что он читал. Действительно... Хотя были и исключения. Например, «Алые паруса».
Правда, это была сказка.
– А потом, Грин показал в Дэзи и Биче Сениэль два направления расколотого сознания небесной души, – добавила она. – Сердечное и умственное. То есть, логическое. И его две стороны.
– Как? – спросил он.
То, что говорила притягательная девушка, лежащая на своём одеяле в старом халатике, в полутьме под верхней полкой, было непривычно. Он вернулся к реальности, подумав о книге Грина. Ветер чуть трепал занавеску. Девушка лежала, подперев голову кулаком и глядя на него. Чуть покачивался вагон.
Глухо стучали колёса.
– Ну, две стороны души, - сказала она. - Гарвей и Биче Сениэль.
Он молча смотрел на милую девушку, лежащую напротив него и переваривая то, что она сказала. Душа у неё в глазах мешала ему соображать. Да-а...
Пожалуй, так и было.
Вроде бы.
– А потом, – промолвила она, смотря на него с локтя на подушке. – В романе это показано на кораблях. Один бежит по волнам, а другой – ныряет вглубь. А бежать по волнам может только тот, кто не тонет. Не человек, а бесплотная душа... Как Фрэзи Грант, – заключила она.
Он помнил эту повесть. Но никогда бы не подумал, что в ней скрыт такой большой скрытый смысл.
Надо подумать...
Он задумчиво посмотрел на бежевое одеяло в белом пододеяльнике, под верхней полкой на той стороне. На котором лежала Алёна, опираясь локтём на подушку. Она была в довольно коротком халатике. По временам даже очень… Если можно так сказать.
Чуть покачивало вагон.
Под стук колёс.
       – А потом, – добавила она, наблюдая за ним с некоторым интересом. – Судьба этих кораблей противоположная. Один запутался в лианах и пауках, а другой остался чистым. Тот, который на сердечной стороне. Сторона ума мало помогает на земле… – она остановилась, задумавшись.
Серёжа посмотрел на девушку. У неё в глазах была тёмная серо-зелёная глубина. Бездонная, как небо. И такая же недосягаемая. Как голубеющее небо в колодце… В светлых сумерках с бледно-розовым закатом над далёким тёмным лесом. В заросшем саду заброшенного дома. В старой деревне на этом берегу.
За рекой.
– Но вообще, для женщины это не так страшно, – пояснила она, смотря на Серёжу. – Она спасается по-другому.
Это был совсем непривычный в его жизни язык. Но знакомый по романам Купера, Вальтера Скотта, Стивенсона, Мериме, Де Виньи и многих других.
На него дохнуло небесами.
– И поэтому он женился на Дэзи, – добавила она.– Понял?
      Мило посмотрев на него в ожидании, как хорошенькая учительница по литературе в девятом классе «Б». Случайно попавшая в купе скорого поезда и лежащая в постели на своей нижней полке. Со случайным попутчиком на полке напротив. Из девятого класса… Только в девятом классе ничего такого не проходили.

И после тоже.

– Ну-у... – протянул он.
Алёне стало интересно. Ведь она и была этой учительницей. Тут, в этом ночном купе чуть покачивающегося вагона.
Странно...
– А читал рассказ Грина про человека, оставившего семью и уехавшего навсегда в Колумбию... или куда-то там? – вспомнила она.
– Да-а...
– Правильно он сделал, по мнению автора?
– Угу, – согласился Серёжа, вспоминая.
Вроде бы...
– А вообще это плохо?
– Ну-у... не знаю, – сказал Серёжа.
Он не был уверен.
– А что плохо? – спросила она, следя за ним  подушки.
Он раздумывал над вопросом, опираясь локтём на свою подушку. За окном проплывала белая луна за тёмными облаками. Точнее, стояла на месте.

Когда посмотришь.

– Ну, бросил семью... И жену, – не совсем уверенно проговорил он.
Чуть покачивался вагон.
Стучали колёса.
– Он не бросил, – сказала Алёна, пристально наблюдая за ним со своего места.
– Почему? – непонимающе спросил Серёжа.
– Потому что нельзя бросить того, кому ты ничего не должен, – пояснила она. – Нельзя топить печь розами, – добавила она.
– А если они замерзают? – вступил он в спор.
Спора конечно не было... Но было обсуждение некоторого философского вопроса.
Который она поставила.
– Да? – иронически спросила она. – И как это?..
Девушка смотрела на него, расширив тёмные зелёные глаза в тени от лампочки.
В стенке купе за ней.
– М-м... – произнёс он.
Он не привык к философским разговорам, и не умел правильно отметить ход собеседника или вовремя увидеть подвох. По сути это просто…
Но нужна привычка.
Как и во всём.
– А почему розами? – спросил он, пробуя ногой почву.
– Там показано, что этот цветок оказался в чужой для себя почве, – пояснила она. – Как роза среди болотных кочек. И чтобы не погибнуть, она должна переселиться на другую почву.
– А... – запнулся он.
– А болотные кочки не пострадают, – сказала она, лёжа и смотря на него с локтя. – Ясно?

Чуть покачивался вагон.

Насчёт болотных кочек было ясно. По-другому понять этот рассказ было трудно. Точнее, невозможно. Оставалось только согласиться.
По желанию.
– Угу, – произнёс он.
– Ну что… давай спать? – предложила она. – А то ночь пройдёт бесполезно… – добавила она, вздохнув у себя в полусвете под верхней полкой. – Как в командировке, на кресле в гостинице.
– А у тебя бывают командировки? – удивился он.
– Дуралей, – по-приятельски сказала она.
Чего она не могла сказать у себя на уроке по литературе. К своему великому сожалению. – Причём тут командировки?
– А-а... причём?
– Притом, – сказала девушка, округлив серо-зелёные глаза.
«Пора спать…»
Она чуть зевнула, приподнимаясь и накрываясь своим одеялом. Серёжа случайно посмотрел на неё и снова увидел, что она в одном коротком халатике, чуть расстёгнутом наверху. И больше ничего…
Он отвернулся.

С трудом.

– Ложись, – сказала она, потянувшись рукой к свету за собой.
Стало почти темно. В темноте было видно только окно с далёкой туманной луной в ночных облаках и очертания верхней полки и стола с бутылками. Смутно виднелась нижняя полка с девушкой под одеялом. Однообразно стучали колёса.
Серёжа повернулся на другой бок.
...
Ночь...
Серёжа поднялся, сев в темноте ночного купе. Таинственно светился синий ночник в потолке. За окном чуть светила луна в облаках. На нижней полке напротив спала девушка, с которой он познакомился. Точнее, она с ним познакомилась.
Стучали колёса.
Встав, он стал натягивать на себя мокроватые брюки. Сухую рубашку он так и не достал... Она была в чемодане под нижней полкой, где спала девушка. Помедлив, он повернулся к двери с еле видимым в темноте зеркалом.
......
Задвинув дверь, Серёжа сел на свою полку в темноте, собираясь снимать мокроватые брюки.
– Ой... кто это? – проснулась девушка, сев в постели.
Серёжа с живостью вскочил.
– Ты чего здесь делаешь? – удивлённо спросила она, всматриваясь в темноте от синего ночника в потолке.
– Ничего... – пробормотал он, покраснев.
– Да? – с сомнением произнесла она.
Она села, подняв коленки под одеялом и обняв их руками. В темноте перед ней, между верхними полками стоял Серёжа. Она протянула руку назад, включив свет.
– Я случайно… – неловко пробормотал он. – Хотел раздеться...
Севшая у себя на одеяле под верхней полкой девушка взмахнула длинными ресницами, и он чуть не утонул в серо-зелёной бездне её глаз.
– Ты-ы... чего? – не поверила она своим ушам.
В полутёмном купе приглушённо стучали колёса.
– А чего ты? – неуверенно спросила она.
Сидящая в постели девушка заметила в полутьме докрасна раскалённые уши своего юного попутчика. Точнее, почувствовала.
– Хотел брюки снять, – пробормотал он, с пылающим лицом. – Случайно...
– Чего случайно? – уточнила девушка, обхватив поднятые под одеялом коленки.
– Ну... перепутал, – пробормотал он.
– А-а, – догадалась она.
Он стоял на месте, не смея сесть на свою постель.
– Ну садись, – пожалела она бедного мальчика. – Чего ты...
Серёжа понуро сел на своё одеяло. Девушка посмотрела на него, прикусив губу. За окном проплывали темнеющие холмы, под ночным небом.
      – Извините, – понуро выдавил он, не смея поднять голову.
– Да ладно, – с сочувствием сказала она. – Снимай... Нечего в мокрых брюках на постели сидеть.
Серёжа поднял голову, с опаской посмотрев на Алёну. Она сидела, обхватив коленки под одеялом.
– Я нечаянно, – пробормотал он.
– Да ладно тебе... Не убивайся, – сказала она. – Снимай, снимай.
Серёжа поднялся с места. Преодолевая стеснение, он начал снимать свои промокшие брюки. Девушка разглядывала его, сидя на полке с поднятыми под одеялом коленками. Он полусел на своей постели, поспешно накрывшись одеялом.
– Что, перепугался? – ехидно спросила она.
– Да ну-у, – протянул он.
Девушка смотрела на него со своего места, склонив голову набок. Серёжа начал медленно отходить, постепенно приходя в нормальный вид.
Только уши немного...
– Хм… как же, – произнесла она, обняв колени и положив на них подбородок.
Пора было спать, но ей почему-то расхотелось. На подушке Серёжи замелькал слабый свет от фонарей. Какая-то станция…
Подушку девушки освещала лампочка.
– Ну ладно, – прервала она молчание, посмотрев на приунывшего Серёжу. – Хочешь, давай снова чай пить?
Он сидел на нижней полке, прикрывшись одеялом. Прохладный ветерок сверху обвевал ему лицо. Слегка шевелилась занавеска у тёмного окна, с лунным светом в ночных облаках.
– Ага, – согласился он, с благодарностью взглянув на задумчивую Алёну.

Он был снова на небесах.

– А то скоро прощаться, – с сожалением добавила девушка, повернув к нему голову.
Она сидела, прижимаясь подбородком к поднятым под одеялом коленкам.
– Да? – чуть растерянно сказал он.
Он совсем забыл.
– Ага, – произнесла она, не пошевелившись. – А что?
– Ну-у, – протянул он в смущении. – А потом?..
– Что? – спросила она.
– Ну-у... Ты говорила... – остановился он.
Он сидел на своей постели в чёрных трусах, прикрывшись одеялом. В чуть опущенное окно задувал свежий ночной ветерок, трепля край занавески.
– Чего? – поинтересовалась она.
– Ну, что потом встретишься, – пробормотал он, – э-э... потом мы встретимся…
– Когда это? – спросила она.
В тени от уютного света, освещающего белую подушку. Под верхней полкой над ней.
– Н-не знаю, – смутился он.
В полутёмном купе наступило молчание.
– А что... ты не хочешь? – спросил он, собравшись с духом.
Он уже привык к мысли, что это знакомство будет продолжаться. Он не думал, с какой целью. Но это было неважно.
Почти.
– Ну... предположим, – туманно ответила она.
Стало интересно…
– А чего тебе? – прибавила она, обнимая коленки под одеялом и чуть пошевелившись.
Он посмотрел на девушку и покраснел, снова почувствовав то, что уже много раз находило на него, в этом полупустом купе.
За два дня.
– Ничего, – смутился он.
– Ты чего… стесняешься? – произнесла она.
Она сидела, сплетя руки на одеяле. Поезд прогрохотал по невидимому железному мосту через одну из мелких речек.
–...Что? – спросила она.
Она не услышала, что он сказал.
– Не… – потупился он.
– А чего ж ты?
Словно не она сама обещала ему встретиться. А совсем не он. Впрочем, незаметно для неё это дело запуталось.
И для него тоже.
– Я... ничего, – пробормотал он.
Впечатление от сидящей на постели Алёны вдруг усилилось, и он не смог отвернуться от девушки, обхватившей коленки.
Вместе с одеялом.
– Что ж ты... А когда надо будет познакомиться с девушкой? – полюбопытствовала она.
– Ну и что, – пробурчал он. – Подумаешь.
Он вдруг поднял на неё туманные синие глаза. Девушка подумала о том же, что он. У неё расширились глаза. Они ведь познакомились, вчера днём.
И после этого.
Теперь.
– А вообще, Серёж... - спросила девушка, совсем неожиданно для себя. - Ты хочешь жениться? 
Просто её мысль пошла по своей привычной колее, в последнее время. Как поезд, в котором они сейчас ехали. Под ночным небом с летящей за облаками луной. В полупустом купе.
На двоих.
– Угу, – сказал он.
Совсем забывшись и смотря во все глаза на сидящую на постели девушку. Она повернула голову, обнимая колени под одеялом и прижавшись к ним щекой.
Покачивало вагон.
«О-о...» – подумала она.
– Кошмар, – произнесла девушка, заморгав длинными ресницами.
      Она облизала чуть пересохшие припухлые красные губы. Такого она не ожидала.
     В своей жизни.
– Почему? – не понял он.
– Потому что ты несуразный балбес, – неясно объяснила она, чуть покраснев.
Посмотрев на девушку, обнявшую коленки, он снова забылся, остановившись и молча глазея на неё.
Чуть покачивало вагон.
– Почему это? – пробормотал он. – Сама ты несуразная... э-э...
– Ну выскажись, – с ехидностью промолвила она, в ожидании чуть приоткрыв красные губы.
– Балбеска, – сказал он.
– Такого слова нету, дуралей, – поучительно произнесла девушка, как… как учительница с хвостом каштановых волос, севшая в постели и прижав щёку к обнятым под одеялом коленкам.
Серёжу унесло за облака… Он молчал, прислушавшись к однообразному стуку колёс несущегося в ночи поезда. Тёмное небо было снова заложено тучами. От свежего морского ветра из темноты за окном его снова охватило щемительное чувство чего-то таинственного и неведомого. За окном мелькали неясные отсветы от мчащегося во тьме стучащего колёсами скорого поезда. Совсем рядом с округлыми камнями на пляже невидимого тёплого моря. С влекущим в бесконечную тайну воздухом ночных безбрежных морских просторов.
– Подумаешь, – выговорил он.
Он не понял, rаздумала она или нет. Что бы это ни было… В полутёмном от маленького света купе чуть покачивающегося в движении вагона вновь наступила тишина. Но этот разговор незаметно принял более интересный оборот, для них обоих. 
По-разному.
– Серёж, – спросила Алёна, после долгого молчания. – Как ты считаешь, можно жениться на девушке с ребёнком?
Она задумалась. С ней в этом полутёмном купе ехал хороший мальчик, шестнадцати лет. Конечно, он был тут совершенно ни при чём. На краю сознания однообразно стучали колёса.
Ночной поезд...
– М-м... – протянул он.
Ему было трудно ответить, по разным причинам. Они сидели на своих местах у тёмного окна с луной в ночных облаках, задумавшись каждый о своём.
О том же.

Он не собирался жениться, а мечтал об общении с девочкой, к которой испытывал бесконечную небесную любовь. Точнее, помнил в душе эту мечту, и пока вспоминал её сердцем, когда смотрел «Три толстяка». Но иногда его захватывало совсем другое чувство, и оно явно было более земным. Тогда он мечтал о соединении с симпатичной и ладной девушкой, а не девочкой. Притягательной душой и телом. В чём тут разница, он не мог постичь. Хотя и не старался, живя больше сердцем, чем умом. Это влечение души к телесной и душевной красоте было не такое, как забывающая себя небесная любовь, и поэтому он не называл его любовью, по своему опыту. Оно казалось не таким же сильным, как любовь. Но было просто совсем другое...

Симпатичная девушка сидела на своей постели на нижней полке, оглянувшись в окно. Задумавшись, она позабыла, о чём спрашивала.
Как и он.
– Ну чего, – спросил он, снова осмелев. – Ты больше не хочешь?..
– Чего-о? – непонимающе протянула она.
Словно они только сейчас встретились, после долгого блуждания по лесу.
– Ну... вообще, – ответил он.
Он в замешательстве посмотрел на девушку, опустившую  голову на поднятые коленки. С гладко зачёсанными назад волосами каштанового цвета.
Она сообразила.
– Смотря чего, – туманно ответила она, хмыкнув.
– А, – сказал он.
Он совсем не понимал девушку, но этого и ожидал. Так что в основном не возникало вопросов.
К ней.
– Ну тогда вставай, – с иронией предложила она, прижавшись щекой к поднятым коленкам. – Если хочешь чаю.
– Угу, – оживился он, поднимаясь.
Он подвинулся к столу, налив в стакан оставшуюся воду в бутылке от лимонада. Алёна опустила ноги, устроившись напротив него за столиком с белой скатертью. За окном проплывало почти невидимое море с полосками серых барашков прибоя, между длинными тёмными промежутками. От света из туалетных окон проезжающего поезда.
Глухо стучали колёса.
– Ну иди за водой, – сказала она, заметив его смущение и запахнув свой халатик, в котором заметно не хватало пуговицы.
Сверху.
      Он допил стакан с давно остывшей водой, поставив его на стол.
......
– Серёж... у тебя был знакомый иностранец? – спросила девушка, задумчиво позвякивая ложечкой в горячем красном чае. – Когда-нибудь?.. – добавила она.
На столе лежали кипятильник и узелок платочка с заваркой. А также остатки от еды и всё остальное.
– Не-ет, – сказал он, тоже мешая чай.
Он удивился, зачем она спрашивает об этом. Ведь он не был дипломатом, как его папа. Правда, и у него это была просто работа.
А не знакомые.
– А у тебя? – спросил он.
Просто так, зная, что она скажет. То же самое, что ответил бы и он.
– А у меня был, –  призналась Алёна, бросив на него незаметный взгляд.
С некоторой грустью и сожалением. О чём-то вспоминая… И не замечая, что попытка прояснить для себя положение обернулась в обратную сторону.    
– А где он? – удивился Серёжа, глазея на неё. – В Москве?
«Тоже мне… балбес» - подумала она, почувствовав себя под его взглядом как-то не так.
Она давно привыкла к таким взглядам, со своей приманчивой фигурой. Но не со стороны этого синеглазого оболтуса.
      – Почему в Москве? – удивилась Алёна, завозившись на своём месте и поправляя резинку на своём каштановом хвосте. – В Германии.
    Он не совсем понял. Обычно никто не говорил «Германия». Ни в бытовом разговоре, ни по телевизору.
      – В какой? – спросил он.
К западной Германии люди испытывали гораздо большее уважение. В основном из-за её богатства и качества товаров. Вроде магнитофонов грундиг.
– В какой, – передразнила она его, как подростка. – В ГДР.
– А чего ты там делала?
– Сама не знаю, – задумчиво ответила она, наполовину сама себе. – В общем, по путёвке. Туристической... Понимаешь?
– Угу, – сказал он.
      «Конечно...» – подумал он. – «Отец генерал, вот и дали путёвку».
– А что, там можно знакомиться? – спросил он.
     Ведь советским людям нельзя знакомиться с иностранцами. Вроде бы... О разных случаях он смутно слышал, но считал, что это исключения.
      – Кому? – спросила девушка, расширив серо-зелёные глаза.
– Ну-у… вообще, – пояснил он.
– Почему? – удивилась Алёна. – Пожалуйста... Особенно если нет допуска.
– Какого допуска? – не понял он.
«Вот олух», – подумала она про себя. – К гостайне. Или ДСП.
– А чего это? – спросил он про ДСП.
Он знал, что так называется материал из древесной стружки. Точнее, из опилок, склеенных в доски. Из которых потом делают мебель.
       – Ну, для служебного пользования, – назидательно сказала она. – Дуралей.
«Откуда она всё знает?» – подумал он.
Алёна смотрела на него, опираясь локтями в стол и положив подбородок на сплетённые пальцы рук. Она была красивая… А вчера он этого совсем не замечал. То есть, он конечно заметил, что она стройная и симпатичная. Но оказалось, что красота не только во внешности. Да и не столько… Чего он пока не понял.
По-настоящему.
– Только жениться нельзя, – зачем-то добавила она.
– Кому? – опять удивился он, потрогав рукой тонкий стакан с обжигающе горячим чаем.
При чём тут женитьба?..
– Никому, – нелогично сказала она, отводя со лба выбившиеся каштановые волосы.
– Ни мне, ни тебе, – добавила она, помешивая ложечкой крепкий сладкий чай в своём тонком стакане в подстаканнике.
Серёжа посмотрел на руку девушки. Он лично не собирался жениться в ближайшем будущем. Беседа была чисто теоретической. О самой девушке он конечно не думал. Вообще…
Почти.
– А почему? – спросил он, не поспевая за её словами. – Ты же просто учительница.
Это было досадно. Потому что она была учительницей по призванию. От которого она получала не зарплату, а большое удовольствие.
Хотя и зарплату тоже.
– Дурень, – снова перешла она на свой школьный язык. Который всегда применяла, про себя. – Не мне, а моему папе. Нельзя, чтоб его дети женились на иностранцах.
– А у тебя что, есть брат? – спросил он, совсем не понимая хода её мыслей. – Или сестра?
– Причём тут это, – отмахнулась она. – Олух... меня хватает.
«Вот дурило», – досадливо подумала она. – Троечник, – сказала она, опираясь локтями на стол с белой скатертью.
Она знала, что он не троечник. Но просто иногда он её доводил своим простодушием. Она ведь была не в классе, чтобы терпеть разные глупости.
От разных олухов.
– А что, у него есть допуск? – спросил Серёжа.
– Хм... а то нет, – промолвила она, склонив набок голову. – Жуть.
«Как Эллочка Людоедка», – подумал он.
– А ты живёшь с родителями? – пришло ему в голову.
Сидевшая перед ним Алёна была взрослая учительница. Но в этом отношении вряд ли отличалась от него и его одноклассников. Хотя и в других отношениях тоже.
Что было ему недоступно.
Пока что.
– Ага, – сказала она.
Она пригубила горячий и крепкий сладкий чай, посмотрев в тёмное окно. За окном пропывали заросли и камни на побережье невидимого в темноте моря. В чуть приоткрытое сверху окно задувал пахнущий морем ночной ветер, трогая края белой занавески.
Глухо стучали колёса.
– А что, тебе не нравится с родителями? – полюбопытствовала она.
– Почему, – пожал он плечами.
Серёжа вспомнил про своего брата Андрюшку, с которым он всегда пил чай за ужином в шесть часов, когда приходил с ним из детского сада, и рассказывал ему интересные истории. Родители приходили только в семь. А после он читал книжку или гулял с ребятами. У него было два друга, из его класса.

Ничего другого нельзя было и представить… Пока оно не началось. Земная жизнь иногда разрывает нас на части. Поэтому никто сюда и не стремится. Кроме тех, кто уже дошёл до земли, на опускающихся небесах.

– Понятно, – рассудительно промолвила она. – А у вас с братом отдельная комната?
Чуть покачивало вагон.
Стучали колёса.
– Не-е, – сказал он.
Отдельная комната была у его друга Серёжки Исаева, на двоих с маленьким братом. У них была большая трёхкомнатная квартира, на Фестивальной. В восьмом классе Серёжа ночевал у них на Новый Год. Там было весело, как в детстве. Они зажигали бенгальские огни, и вообще... Он вспомнил и всё остальное, на зимних каникулах.
Серёжкин младший брат не мешался.
      – А дедушка у тебя есть?
Алёне почему-то захотелось узнать подробнее о его жизни. Она смотрела на него, опираясь локтём на стол с белой скатертью.
– Ага, – он отпил глоток горячего чая.
У него осталась только половина стакана. У Алёны в стакане чуть задребезжала ложечка. В стакане болтался оставшийся крепкий чай.
– В Москве? – спросила она.
– Ага.
– А ещё кто?
– Тётя Ира... она в Текстильщиках живёт.
Девушка села прямо, рассеянно помешав ложечкой свой недопитый чай. Она посмотрела на него, о чём-то задумавшись.
– Ну и как? – спросила она. – Часто её навещаешь?
– Не, – сказал он.
         Не мог же он тащиться каждый день на другой конец Москвы. Он вспомнил, как почти каждый день находил по афише, где идёт «Три толстяка», и ехал в любой конец Москвы. Хоть за полтора часа. Тогда он и узнал Москву как свои пять пальцев. В седьмом классе… И до конца девятого.
– Понятно, – задумчиво сказала она.
Серёжа посмотрел на бегущие назад заросли в тёмном окне. В нём шевельнулось чувство потерянных небес.

За два года он почти потерял свою небесную любовь, и теперь не знал, что про это думать. Он всё ещё уносился в небеса, когда видел Лину в этом фильме… Но уже не с такой неизъяснимой силой, забывая всё на свете. Всё, что было на покинутой в этот момент земле.

– А как ты думаешь… хорошо ты живёшь? – спросила она, подвинув к стенке у окна белую подушку и устроившись поудобнее.
Вагон чуть заметно покачивало. Снова тряслась чайная ложечка в почти пустом стакане. Другая лежала на белой скатерти.
Стучали колёса.
– Да-а... ничего, – сказал он, посмотрев на Алёну.
Он совсем не мог привыкнуть, что сидит ночью наедине с симпатичной девушкой и разговаривает с ней, как с близкой знакомой. В полутёмном купе скорого поезда. И никого больше нет.
В целом мире.
– Но раньше было лучше, – добавил он.
– Ну и я, – беззаботно сказала Алёна, отбросив свои грустные мысли. – Захочу, и буду жить в своей квартире. – Рядом со школой, – прибавила она.
– А тебе дадут? – с сомнением спросил он.

Он понимал, как долго люди стоят в очереди на квартиру. Его родители получили двухкомнатную квартиру сразу после приезда из Ливана в 1962 году, но это был особый случай. Не будут же пожившего заграницей дипломата снова совать в общежитие для аспирантов возле болотистого берега Яузы, в бараке из некрашеных досок.
Около Сокольников.

– Ну, – сказала девушка, повернув к нему голову с хвостом каштановых волос. – Конечно... куда они денутся?
«Вот живётся генералам…» – подумал Серёжа.
С одной стороны, он ей сочувствовал. Но с другой, это было не очень приятно. Он не любил несправедливостей.
Никаких.
– А в твоей школе английский? – спросила она, помешивая звякнувшей ложечкой оставшийся в стакане красный чай.
Она любила свою работу. К тому же не любила сидеть без дела. То есть, любила сходить в театр, кафе, отдохнуть, почитать, послушать музыку, летом съездить в отпуск. Но без работы было бы скучно.
– Угу…
В одном классе у них был немецкий, но это было не очень заметно. Он был уже не таким модным среди мальчишек, как раньше, после войны.
Целых двадцать лет.
– А-а, – протянула Алёна. – Ну и как, много троек? – подковырнула она.
Он снова почувствовал себя, как школьник. В который раз, в этом купе поезда дальнего следования.
– А тебе что? – буркнул он.
Девушка на миг расширила тёмно-зелёные глаза, в тени от света под верхней полкой.
– Да? – промолвила она, наклонив голову с хвостом каштановых волос. – А если я в твою школу пойду?
– Как это? – удивился Серёжа, раскрыв рот.
Ведь тогда она обязательно попадёт в их класс, и он будет сдавать ей свои тетрадки с сочинениями. И вообще, отвечать у доски. Это было трудно себе представить, после такого приятельского общения с ней.
– А чего? – спросила девушка, чуть приоткрыв алые губы.
– Да ну тебя, – сказал он. – А что, правда... ты можешь?
Может, она просто пошутила… Он вспомнил о своей редкой способности краснеть по пустякам. Да и вообще, ребята тоже не дураки. Ему стало не по себе. Знакомая учительница…
– Конечно, могу, – заверила Алёна, задумчиво разглядывая его.
Вообще, она была конечно не прочь посмотреть на него в школьной обстановке. Как он ведёт себя с девочками, и вообще. Ей стало интересно...
Просто так.
– Да ну тебя, – догадался Серёжа, что она его разыгрывает.
- Что, испугался? – с ехидством сказала она.
- Не-е… протянул он. – А ты в каком районе живёшь? – прибавил он, снова чувствуя себя на небесах.
В полуосвещённом купе наедине с милой общительной девушкой. Сейчас ему хотелось спросить у неё о всякой всячине. С ней было очень интересно... Так, что дух захватывало. 
      – А тебе что? – сказала Алёна, глядя на него и проведя языком по красным губам.
Напротив неё за столиком с белой скатертью в полутёмном купе сидел подросток с синими как небо глазами. Как бездонное синее небо... От которого трудно было оторваться.
Почти не под силу.
«О-о...» – проплыло у неё.
Столик со стаканами и всем прочим был в полном дорожном беспорядке. Чуть покачивало от движения вагон.
Стучали колёса.
– Ну... просто так, – смутился он.
– А что… у тебя нет знакомых девушек? – спросила она, рассеянно посмотрев в окно.
Правда, это она уже выяснила, когда они стали разговаривать вчера днём.
Но не сейчас.
– Ну вообще, – прибавила она. – В твоём классе?
– В классе? – смешался он.
В девятом классе были девочки, как он это понимал. И не только он, вообще-то.
А не девушки.
– Поня-ятно, – протянула она, смотря на него с непонятным выражением.
Девушка в старом халатике допила до конца остаток крепкого сладкого чая, поставив на стакан на столик перед ним. Ночь… За окном в небесах плыли тёмные расплывчатые облака. Он встретился с ней взглядом, смутившись.
 – Ну а что ты думаешь о-о... о семейной жизни? – спросила Алёна, неодолимо увлекаясь по той дороге, которую наметила вчера.
      – М-м... ничего, – ответил он.
Он конечно смотрел «Доживём до понедельника», как и все остальные. Но по этому поводу ничего не думал.
Почти так же.
– А ты? – выскочило у него, вопреки мечтательному состоянию.
В беседе с милой девушкой, за столиком перед ним. В полутёмном купе скорого поезда. Под светящейся луной в тёмных облаках.
Ночью.
– Я?.. – сказала она. – Тоже ничего.
Серёжа захлопал глазами.
До него не очень доходил свет лампочки у Алёны под верхней полкой.
– Да? – недоверчиво проговорил он.
– Угу, – произнесла Алёна, сделав большие глаза.
Ветер пошевеливал края занавески. За ночным окном слабо донёсся гудок локомотива где-то далеко впереди поезда. Они замолчали, сидя за столиком с белой скатертью, чуть освещённым лампочкой под верхней полкой у Алёны, и глядя в тёмное окно на пробегающие назад скалы и заросли.
      – Ну-у, – снова заговорила она, повернувшись к нему от окна. - Давай сделаем вид, что у нас семья.
      Войдя в свою роль прокладывающего лыжню по нетронутому белому снегу в дремучем зимнем лесу. Ведущую в самую чащу, неизвестно куда. А он с увлечением шёл за ней. Не зная, куда…
Как и она.
– У.. у нас? – запнулся он.
Вообще, ничего особенного. Просто игра ума... В которой можно представить себе разных участников. Например, не скованную условностями пожилую тётушку. Но симпатичная девушка, сидевшая на одеяле на нижней полке, не была пожилой тётушкой.
      – Ну, просто так, – пояснила Алёна, посмотрев на него ясными серыми глазами. – Для примера. 
– А-а… – промямлил он, неумолимо краснея.
– Ну что… будешь мне получку отдавать? – спросила она, приоткрыв рот.
      – Зачем?.. – пробормотал он, не поспевая за ней.
- Не зна-аю, - протянула она, чуть шевельнув каштановым хвостом.
- Да ну… - выдавил он, покраснев. 
– Хм… – произнесла она, качнув головой. – А ещё что?
– Чего?
– Чего-нибудь, – туманно пояснила она.
– М-м...
Она смотрела на него, полуоткрыв губы. Серёжа потерялся.
– Не... ты первая, – пробормотал он.
– Ну ладно, – уступчиво произнела она.
В глазах девушки было сочувствие, смешанное с интересом. И ещё с чем-то…
– Ну… скажем, ты заболел, – продолжила она.
– Не-е, – спутался он, с покрасневшими ушами. – Лучше ты…
Она молча тронула свой стакан, чуть подвинув его. В её серых глазах была неведомая глубина. Серёжа встретился с её взглядом и потупился, ничего не ответив и посмотрев в тёмное окно.
Стучали колёса.
      – …Да? – сказала она. – Ну, тогда буду сидеть дома, а ты будешь мне помогать. Буду посылать тебя в магазин, – пояснила она. – Ну и по другим делам, – прибавила она, задумчиво облизав губы кончиком языка. – Будешь пелёнки стирать.
      Она смотрела на него, обняв одну коленку и сразу опустив её, вспомнив, что она не дома с родителями. Внизу на миг распахнулся голубой халатик.
– П-почему это? – спросил он, почувствовав в её голосе смех.
Лицо девушки было затенено светом от читальной лампочки позади неё.
      – Так, – сказала она, чуть приоткрыв красные губы. - А что, не хочешь? 
Она чуть задумчиво смотрела на него, подперев щёку кулаком.
– М-м… – пробормотал он.
– М-м... чего? – уточнила она.
– Ну-у... пелёнки жена стирает, – простодушно вымолвил он.
      Алёна рассмеялась, откинувшись на мягкую спинку дивана, и ему неодолимо захотелось её поцеловать.
– Что, испугался? – спросила она.
– М-м... – произнёс он.
Сожалея о том, что сидит слишком далеко от девушки, чтобы обнять и поцеловать её в полураскрытые красные губы.
В мечтах...
 – Ладно уж, – сказала она. – Ну а как насчёт детского сада?
– Э-э... не, – пробормотал он, смутившись.
      – Да ну… что ты в этом понимаешь? – сказала девушка, откинувшись на спинку своего дивана. – Можно, конечно, отдать маме... Она наверно сама захочет, – задумчиво прибавила она.
Она слегка покраснела, посмотрев на него. Ведь она не собиралась рассказывать ему о своей личной жизни. Но получилось…
Случайно.
– Сама ты не понимаешь, – сказал он, не уловив в её словах связи.
– Да уж лучше тебя, – возразила она. – А ты ни бельмеса...
– В чём?.. – спросил он, спутавшись.
– В семейной жизни, – напомнила она, взявшись руками за коленку.

Словно сама в ней что-нибудь понимала.

Они замолчали, глядя в окно. От ночной темноты в окне ничего не было видно, кроме луны в ночных облаках.
– Ну ладно... дуралей, – протянула она.
Мальчику так хотелось поцеловать её в губы, что этого нельзя было не увидеть.
– Разиня, – поддела она.
– А что?.. – пробормотал он.
– Так просто, – сказала она.
Она чуть отвернулась, снова посмотрев в окно. Слабый свет из купе выхватывал из темноты за окном бегущую назад придорожную полосу с кустами. Всё остальное тонуло в безвестности под светом белой луны за ночными облаками. Вагон чуть покачивало от быстрого движения поезда.
Она повернула голову, и Серёжа поймал взгляд серо-зелёных глаз. Как будто от этого зависела его жизнь. Пока он ждал, что она снова повернётся.
– Э-э... почему? – спросил он.
– Потому, – сказала она.
Он замолчал.
– А что почему? – спросила она.
Он встретился с тайной в глазах девушки. В них была неведомая глубина, которую невозможно понять.
Никогда.
      – Не знаю, – чуть растерянно проговорил он.
– Пристава-ала, – туманно протянула она, у окна на своей полке.
Но он не смог отвернуться... Серо-зелёная бездна всё больше затягивала вглубь, и Серёжа начал забывать, где он находится.
– Ну, отстань, – сказала она, взяв со стола последний кусочек хлеба.
Она отщипнула от маленькой горбушки чёрного хлеба и начала жевать, не смотря на него. Вагон чуть покачивался от движения поезда. В тишине однообразно стучали колёса. Серёжа почувствовал себя неловко.
– А чего?.. – выговорил он.
Не понимая, что она на самом деле думает. Называя этим словом и мысли, и чувства человека. И делая большую ошибку. 
Монотонно стучали колёса.
– Бери конфету, – промолвила она.
      Девушка кивнула на уже почти пустую цветастую коробку, на столе с белой скатертью среди живописного беспорядка. Но в ней была ещё одна конфета.

Пока ещё.
      
– Ну что, Серёж? – сказала Алёна, посмотрев на свой пустой стакан с чуть позвякивающей ложечкой. – Давай спать?
Потянувшись к столу, она взяла свои часики и посмотрела, сколько времени. Было уже почти двенадцать.
– Да? – потускнел он.
– А что… ты не хочешь? – спросила она.
– Ну-у...
На лице Серёжи было такое простодушное сожаление по этому поводу... Как у девятилетнего мальчишки, которому не хватило двух копеек на мороженое по одиннадцать. А другого в тележке у продавщицы нет.
И жара двадцать пять градусов.
– Да не-е, – пожал он плечами, посмотрев в тёмное окно.
Раздвинутую белую занавеску чуть трогал прохладный ночной ветерок из слегка опущенного окна.
– Да? – сказала она.
– Угу…
Девушка посмотрела на него. Сидящий напротив неё чуть встрёпанный подросток в синей рубашке в клеточку и правда был мальчишкой. 
– А хочешь снова чай пить? –  вырвалось у неё.
– А...
Перед ней раскрылась глубина синего неба, и она увидела в глазах мальчика небесное упоение. Не чувство, а состояние.
– Понятно, – сказала Алёна, немного потрясённая синей глубиной и расхотев спать.
Всё это получилось случайно, когда она посмотрела на одухотворённую физиономию взъерошенного подростка с небесами в синих глазах.
– Ну неси, – сказала она, кивнув на дверь с зеркалом, в полутьме ночного купе.
...
– Ой, – сказала Алёна, не успев натянуть свой старый красный свитер.
Серёжа остановился в двери, с бутылкой от пива. Он совсем забыл про кипятильник, но в баке оказался кипяток. Бутылка немного обжигала руку через коричневый пакет, в котором были пирожки.
Когда-то.
– Уходи отсюда, – сказала она в досаде. – Чего ты заходишь... непослушник.
– Я-а? – протянул он, покраснев от смущения.
Алёна поспешно натянула до конца свитер и села на свою постель. Старый халатик валялся рядом на одеяле. Белая занавеска чуть колыхалась от холодноватого ночного ветерка из приоткрытого окна.
– Ну, – сказала она. – Обормот…
Серёжа понуро зашёл в отодвинутую дверь. Девушка чуть наклонила голову с хвостом тёмно-каштановых волос, проследив, как он поставил на стол бутылку с водой. Он обиделся и опустив голову, шагнул к постели на своей полке.
Где она спала до того.
– Ну, чего ты? – сказала она, спохватившись. – Я пошутила.
Серёжа сидел на смятом одеяле в полутёмном купе, смотря в задвинутую дверь с зеркалом и думая, снимать теперь свои промокшие под дождём брюки, под взглядом девушки. Или нет...
        – Феноменально, – произнесла она, рассматривая понурого Серёжу в полутьме под верхней полкой, куда слабо доходил свет от маленькой лампочки, сбоку от неё.
     Но он пока смотрел в дверь с зеркалом.
– Ну повернись, – попросила она.
Но это подействовало наоборот. Он утонул в сладком упоении своей обидой, жалкостью и никчемностью. Что было естественно.
– Се-рё-жа... пора делать чай, – наставительно сказала она.
Он поднял затуманенный взгляд и снова встретился с глазами девушки, с неведомой тайной в глубине. Она моргнула, не отводя глаз… И он тоже не смог отвести взгляд.
Они молчали.
Серёжа оказался в заоблачном мире, которого нет на земле. Так же, как и она… И это было самое ошеломляющее во всей этой истории. Как и в любой другой.
До самых небес.
– Ну что?.. – наконец спросила она.
– Чего? – спросил он, пока ещё не в себе.
Он смутно слышал постоянный стук колёс на краю своего сознания, ощущая телом прохладный ветерок, слегка развевающий белые ситцевые занавески тёмного окна.
– Несусветный дуралей, – промолвила она. – Ты чего обиделся?
– Я?.. – притворился он.
Обида давно прошла, и он был на седьмом небе от милого пленительного голоса, чуть припухлых красных губ девушки и всего остального. У него захватило дух оттого, что они одни в этом полутёмном купе, и никто в мире об этом не знал. Это было похоже на никому неизвестную тайну.
Совсем никому.
      Девушка прислонилась спиной к стенке и посмотрев на него, снова почувствовала что-то… о чём она совсем не думала.

Как и он.

      – Хочешь конфету? – спросила она, что пришло в голову.

      В который раз.

– А у тебя есть?
– Ага, – сказала она, вытаскивая «Мишку» из сетки под верхней полкой.
В полутёмном купе скорого поезда, несущегося под луной за тёмными облаками в ночном небе. Давно пустая коробка от конфет лежала на столе.
– Спасибо, – пробормотал Серёжа.
– А тебе не надо? – спросил он, смотря на неё.
Девушка в старом джемпере за столиком с белой скатертью пожала плечами.
– Дуралей, – сказала она. – Нужна мне твоя конфета.
– А что? – спросил он, жуя.
Позабывшись, она обняла свою коленку, но тут же села как обычно.

Серёжа не имел понятия о душе девочки. Поэтому он никогда к ним и не подступался, со своими чувствами.

– Что я, маленькая, – сказала она.
В свете маленькой лампочки на её стороне он отлично видел девушку с зачёсанными назад тёмно-каштановыми волосами. О-о... сейчас он не смог бы описать, как безумно она ему нравилась.
При всём желании.
…
      – Та-ак... – тихо проговорила Алёна.
Серёжа жевал конфету, которую любил с детства, почувствовав себя гораздо свободнее.
Почему-то…
– Ну что, попьём чаю? – предложила она. – А то вода остывает.
– А-а... – произнёс он.
Он посмотрел на оставшееся пиво в тёмно-зелёной бутылке, на беспорядочно занятом едой и стаканами столе.
Пиво было холодное.
– Не-е, – протянула она. – Я хочу чаю… Заваривай.
– Ага, – согласился он.
Но не из-за своей деликатности, а потому что она ему безумно нравилась.
– Ну, давай я тебя проверю по русскому, – предложила она, когда он положил кипятильник в один из стаканов.
Вода немного остыла.
– Ага, – сказал он.
Ему было интересно делать с ней всё… что признак настоящего сердечного влечения, которое не всегда бывает прочной любовью, но может её заменить.
Если перейдёт в неё.
      В любовь на душевном уровне. Там, где телесный уровень божественной красоты отражает небесную грацию души, наделённую полной красотой женского начала.
      – Давай сделаем вроде викторины, – предложила Алёна, облизав языком краешек губ. – На тему растений.
– Ага, – согласился Серёжа с замиранием сердца.
Он очутился в волшебной сказке… Можно было смотреть на девушку, временами заглядывая в её серо-зелёные глаза с тайной в глубине. И слушать, что она говорит.
– Ну тогда по очереди, – сказала она. – Сначала я назову, а потом ты. Ладно?
Стучали колёса.
– Ага, – сказал он.
– Мирт, – сказала она.
– А чего это? – спросил он.
– Вот дуралей, – сказала она. - Ты чего, не слыхал?
– Не, – сказал он. – Просто не знаю, какой он.
– Ну, такое дерево с белыми цветами, – сделала она ему поблажку.
– А-а, – протянул он.
Она встретила его взгляд, и у неё в глазах появилось какое-то понимание.
      – Нечего тут, – сказала она. – Говори давай.
– Земляника, – сказал он.
– Сказал бы ещё клубника, – не удержалась она от соблазна его поддеть.
Но он этого совсем не заметил. 
– Твоя очередь, – сказал он.
– Кипрей, – сказала она.
На этот раз он не стал спрашивать. Вообще-то он знал все названия, но обычно слабо представлял эти растения наглядно. Он совсем в них не разбирался.
Потому что не интересовался.
– Крапива, – сказал он.
– Пустырник.
– Осина.
– Таволга.
– Ландыш.
Серёжа не заметил, что она нарочно оставляет ему лёгкие растения, а сама называет ему то, что он не всегда и помнил. Как настоящая учительница по русскому.
     И не только.
     – Лопух, – сказала она.
     Он почувствовал, но не обиделся. Он вообще никогда не обижался на учительниц, а тем более на такую. Девушка в старом красном джемпере в закрытом полутёмном купе за столиком у окна, напротив него.
– Вереск, – сказал он.
– Красавка, – сказала она, смахнув волосы со лба. – Или беладонна. То есть, белена по-нашему. Слыхал?
– Ага, – кивнул он. – Мать-и-мачеха...
– Поехали, – кивнула она, склонив голову и искоса посмотрев на него. – Падуб.
– Пижма.
– Бузина.
– Хвощ, – сказал он, вспомнив книгу Обручева.
Он читал её в пятом классе, и поэтому считал одним из шедевров мировой литературы. Хотя в седьмом классе открыл, что некоторые книги ему теперь почему-то уже не так нравятся, как раньше. Например, Жюль Верн...
– Папоротник, – тут же выдала она.
В пару хвощу… Вдруг тоже вспомнив первобытный мир Обручева с влажными лесами из огромного древесного папоротника и хвоща. С динозаврами и гигантскими чёрно-жёлтыми бабочками.
Или не вдруг.
– Клевер, – сказал он.
– Тысячелистник.
– Гвоздика.
– Колокольчик, – добавила она.
Раз уж дело пошло на цветы. Яркие красные маки усыпали пестревший синими колокольчиками луг с летней густой травой.
В горах.
– Ромашка, – сказал он.
– Ой, – сказала она. – Закипела...
Она переложила кипятильник в другой стакан, который стоял около самого окна. Он тоже был наполнен горячей водой, почти как кипяток.
– Через полчаса будем в Сухуми, – сказала она, посмотрев на свои часы.
– А там сколько стоять?
Он уже привык, что она всё знает. Но это было только впечатление, отчасти основанное на его полудетском восприятии мира.
Мира взрослых.
– Не знаю, – пожала плечами она. – Но раз это у них столица, то наверно минут двадцать.
– У кого?
- Догадайся, - сказала она, наклонив голову и сложив губы в трубочку.
– А-а, – понял он.
Он умел не обращать внимания на подковырки. Вроде насмешек и тому подобного.
– Твоя очередь, – добавил он.
– Калина, – сказала она, опуская завёрнутый кончик белого платка с заваркой в стакан и заваривая ему чай.
– Рябина, – сказал он.
– Ольха.
– Шиповник.
– Орешник.
– Малина, – сказал он.
Девушка вытащила из стакана завёрнутый кончик платка и стала задумчиво макать его в свой стакан с кипятильником.
– Серёж, – пришло ей в голову. – А что ты больше любишь, клубнику или малину?
– А ты? – спросил он.
– Я малину, – сказала она, машинально макая в стакан заварку.
– А я тоже... А если в банке с сахаром, то клубнику, – сказал он.
– Ну тогда будешь есть клубнику, - сказала она, кладя себе в чай сахару.
Из того, что она достала у проводницы, осталось только три куска. Они лежали на серой бумаге вместе с последним куском копчёной колбасы.
– Когда? – не понял он.
– Вообще, - сказала она.
Он заглянул в бездонные серо-зелёные глаза симпатичной девушки напротив, но объяснения там не увидел.
- Всё в своё время, - добавила она.
– Да ну тебя… - сказал он.
Он тоже стал мешать в своём стакане, позвякивая чайной ложечкой и забыв положить себе сахар. Края белой занавески чуть колыхались от прохладного ветерка. Тёмное окно было чуть опущено.
– Слушай, - пришло ей в голову. - А на моём месте, ты поехал бы в Тбилиси?
– Не знаю…
      Серёжа вспомнил о родителях и о дяде Пете. Хотя она спросила его совсем о другом.
Не о его месте.
А о своём.
– М-м... не... наверно, – в замешательстве проговорил он, посмотрев на дымящийся крепкий чай в своём стакане.
– Почему? –  поддела она.
Девушка с любопытством посмотрела на лицо чуть покрасневшего Серёжи. Он сидел, немного отвернувшись к тёмной двери с зеркалом.
В полутёмном купе.
– А ты на моём месте? – нашёлся он.
– Я? – сказала она, сделав большие глаза. – И не подумай... Чтоб я была твоём месте. – с иронией добавила она.
– Почему? – простодушно удивился он.
– Потому, – сказала она.
Он взглянул на девушку перед собой, с хвостом каштановых волос.
– Потому что ты мужчина, – сказала она, помолчав. – А не я.
– Да? – чуть растерянно сказал Серёжа.
Он подумал, и ему показалось, что это странный довод. Тем более, что она первая ему сказала.
– Ну да, – ответила Алёна, обняв руками коленку. – Что ты об этом думаешь?
      – О чём? – уточнил он, немного покраснев.
Вообще-то, он не был мужчиной, в полном смысле слова. Просто в силу своего возраста. Другие причины не приходили ему в голову.
Ведь их не бывает.
У мужчин.
      – Хм, – произнесла она.
      Она положила платочек с заваркой на серую обёрточную бумагу от буженины и прочего. От обоих стаканов шёл пар. Второй стакан тоже закипел.
«Хорошая штука», – подумал Серёжа про кипятильник.
Он никогда им не пользовался, пока что. У них дома и не было никакого кипятильника.
Он был не нужен.
– О том, – сказала она. – Сам догадайся.
Он честно подумал, даже чуть наморщив лоб. Но ничего не приходило в голову. Кроме того, что перед ним сидит безумно притягательная девушка в старом красном джемпере, облизывая свою чайную ложку.
– Нет, – промолвил он. – Не могу.
– Ну и не надо, – сказала она. – Чего с тобой говорить. Тебе ещё рано.
      Он сидел, непонимающе уставившись на девушку с неведомой тайной в глазах. Он не мог понять, что она имела в виду. Но и спросить не мог.
– Ну? – спросила Алёна видя, что он молчит.
Девушка положила ему в стакан сахару. Почти неощутимо двигался вагон ночного поезда. Серёжа стал машинально мешать в стакане. Хотя сахару было достаточно... Он молча рассматривал белую скатерть под своим стаканом в подстаканнике.
– Слушай, – вспомнила она,. – У меня есть баночка с мирабелью. Хочешь?
Она сидела у столика с белой скатертью, снова обняв коленку.
– А чего, – спросил он. – Варенье?
– Ну да, – сказала она.
– Давай, – согласился он.
Варенье он любил, особенно хорошее. А не яблочное повидло, которое продавалось в магазинах. Правда, было полно болгарского джема. На любой вкус... Но настоящего варенья уже почти не было в продаже. Было, правда, клюквенное, но он его не любил. Только в центре на Смоленской бывало ещё клубничное или смородиновое.
      – Достань, – сказала она, кивнув на его полку со смятым бежевым одеялом.
Там, где она спала вчера.
      
      Давным-давно.

      – Постой, – вдруг сказала она. – Пойди сюда.
Он послушно подошёл к её полке. Она не двинулась с места. Серёжа заморгал глазами.
Она посмотрела на него...
– М-м... снова в мокром? – неуверенно произнесла она, склонив набок голову с хвостом тёмных волос.
Серёжа молча стоял, опустив глаза на её лежащую на столе руку в красном свитере. Она отпустила свою коленку, чуть покраснев.
– Ты чего, стесняешься? – спросила она, скрывая смущение.
Серёжа замялся.
Как будто у чёрной доски, не понимая задачи по математике. Правда, такое случалось с ним редко. Да и стесняться там было нечего.
А тут...
– Ну доставай свои брюки, – сказала она.
Совсем забыв подняться с постеленной полки. Да и вставать с привычного места у столика с белой скатертью было неохота. Чуть покачивался вагон от движения поезда.
– Слушай, – вдруг спросила она. – А-а... ты мог бы поднять девушку?
То, что пришло в голову. Тем более, что надо было выкручиваться.
– Кэ-э... как это? – растерялся он.
Он начал постепенно краснеть. Она почувствовала, что снова ляпнула. Потому что слишком привыкла к Серёже за два дня. И он понял это немного не так.
Видимо.
– Ну вообще, – туманно промолвила она. – Как обычно.
Он стоял, покраснев. У него в голове спутались мысли. Он вспомнил то, что было в романах.
– А-а… почему? – спросил он, совсем смешавшись.
Что у неё в голове?.. Где-то на случайной картинке о зарубежной фантастике он видел, как мускулистый звездолётчик несёт раненую девушку по чудовищным инопланетным джунглям. Девушка была тоже с тонкой талией и обольстительной фигурой.
Как Алёна.
– Забыл, что я тебе сказала? – притворно удивилась она. – Сухие брюки достать.
– А-а... у меня нет, – пожал он плечами.
Он посмотрел на Алёну. Она снова сидела на полке с ногами, обняв свои коленки. Девушка быстро опустила ноги на пол.
– Ну тогда рубашку, – сказала она, моргнув.
– Какую?
– Сухую, – пояснила она.
– Да?
– Ага, – сказала она.
Серёжа скованно остановился. Он не совсем понял, чего она хочет. Может, чтоб он поднял крышку полки, пока она сидит?
А чего же?..
– Да ладно, – сказала она, догадавшись спрыгнуть со своего дивана под нижней полкой. – Доставай.
Он смутился от того, что пришло ему в голову. Девушка была стройная, но не выглядела такой уж лёгкой. Он немного обиделся… на себя самого.
И на неё.
– Ну, не обижайся, – сказала она, стоя около него.
Взявшись рукой за верхнюю полку, она коснулась чего-то мокрого. На ней лежала мокрая от дождя белая майка. Они стояли рядом в проходе между верхними полками, от чего он немного терял соображение. Они были примерно одного роста.
Чуть покачивался вагон.
      –  Знаешь, сколько я вешу? – сказала девушка, непонятно посмотрев на него. – Не поднимешь...
Держась за верхнюю полку, она почувствовала быстрое движение поезда. Серёжа стоял перед ней между полками.
Стучали на стыках колёса.
– Ну, чего ты? – спросила она, легонько толкнув его рукой. – Чего стоишь?..
Серёжа поднял голову и увидел неведомую глубину в её глазах. Показалось, что чуть припухлые красные губы девушки совсем близко. Алёна раскрыла глаза, утонув в синей бездне.
Стало ничего не слышно.
– Ну тебя, – произнесла она, чуть оттолкнув его так, чтобы он сел на свою постель. – Пристал…
По его мнению, было совсем наоборот. Впрочем, кто в этом разберётся…
Она села напротив.
– Ну доставай... что-нибудь, – кивнула она на свою полку.
Под ней лежала чёрная сумка, которое находилась баночка с вареньем из мирабели, положенное её мамой. Алёна любила домашнее варенье. Она любила пить с ним чай. Вечером, за ужином. На ужин она обычно съедала один бутерброд, с колбасой или сыром.
Не считая праздников.
…
Он молчал, задумавшись. Алёна сидела, чуть откинувшись назад и опираясь руками на одеяло за собой. За тёмным окном мелькали в слабом отсвете от купе неразличимые придорожные заросли.
–  А сколько ты весишь?.. – спросил он, совсем придя в себя.
Просто так...
– А чего тебе? – спросила она, отвернувшись от окна и взглянув на него.
– Ну... ты сама сказала, – чуть смутился он.
– Шестьдесят один, - сказала она.
– А я пятьдесят восемь.
Она посмотрела на него, склонив набок голову с тёмным хвостом волос. Он еле поднял глаза от её поднятой кленки, но она этого не заметила.
– Ничего, подрастёшь ещё, – помолчав, сказала она. – А рост?
– Сто шестьдесят восемь.
– И у меня, – поддела она. – Только у меня нормальный, а у тебя детский.
      – Почему это? – слегка обиделся он. – Наоборот, нормальный.
– А у твоего папы какой вес?
– Семьдесят, – сказал он.
– А рост?
– Такой же, как у меня.
– Ну и что он, толстый? – снисходительно поинтересовалась она.
– Не-е, – сказал Серёжа. – Только плотный...
– Что, гантелями занимается?
– Угу.
«Обо всём догадывается…» – проплыло у него.
        Девушка была такая притягательная, что ему мучительно хотелось поцеловать её. Не зная того… Он сидел на своей постели в чёрных трусах, не прикрывшись одеялом. Он привык, и не очень стеснялся.
«Олух…» – проплыло у неё.
Она сидела на одеяле, не двигаясь с места. Он так и не достал чёрную сумку с баночкой мирабели, под её полкой. Там, где он сидел.
– Ну, будешь ты доставать? – спросила она.
«Дуралей…»
Она чуть протянула ногу, показывая на свой диван. Серёжа посмотрел на ногу девушки. Он никогда не понимал, почему все так увлекаются женскими ногами, в художественной литературе.
Но теперь понял.
– Ага, – согласился он.
Подняв крышку дивана, он достал её сумку. Чуть порывшись в ней, он нашёл баночку с жёлтым вареньем и положил её на стол. Потом убрал сумку на место и снова сел на её диван под верхней полкой. А его полка была занята Алёной.
– Ну давай пить чай, – предложила девушка, пересев к столу и белой занавеске у ночного окна с летящей за тёмными облаками луной. – Раз ты больше ничего не хочешь.
Почти что как Кролик, в том самом случае. Когда Винни Пух был у него в гостях. Но Серёжа не понял сказанное. Как и Винни Пух.
В тот раз.
– Ага, – сказал он, открывая баночку с вареньем.
Не замечая ничего вокруг, кроме милой и привлекательной девушки, за столом напротив него. Как и в тот самый раз. Когда больше ничего и не было.
У Кролика.
– Ну, чья очередь? – спросила она.
После того, как налила в стаканы последнюю воду из обеих бутылок и положила в стакан узелок с заваркой. А также кипятильник.
– Чего? – забыл он.
– Забыл, что ли? – промолвила она, облизнув красные губы. – Олух царя небесного.
Теперь она обращалась с ним не так, как вчера. Когда он был просто малознакомым попутчиком. И она общалась с ним, как со взрослым. Соседом по купе...
Что её разочаровало.
Потому что она верила в судьбу. А он был девятиклассником, о чём она сразу догадалась. По своему опыту. И судьба не получилась, как она надеялась.
По сну.
– Называй растение, – сказала она.
Теперь она подвинулась к окну, посмотрев в тёмное стекло, а он сидел на своём месте у окна напротив неё. От подушки Алёны у него под боком донеслось еле заметное благоухание. Совсем не такое, как от советских духов. Такие он замечал только заграницей.
Или у мамы.
– Ива, – сказал он.
Под стук колёс.
– Боярышник… – рассеянно сказала она.
Под стук колёс в полутёмном купе.
– Ветла, – сказал он.
На столе стояли два стакана с чайными ложечками и красным чаем, пока ещё слишком горячим. Серёжа подвинул один стакан к Алёне.
– Спасибо, – сказала она, взяв со стола стакан. – Черёмуха.
– Сирень, – сказал он.
– Щавель, – сказала она, чуть попробовав чай.
– Смородина, – сказал он.
– Облепиха, – сказала она, поставив обратно на стол стакан с дымящимся крепким чаем.
За окном проплывали темнеющие заросли, в которых иногда угадывались тёмные спящие дома грузинской деревни. Монотонно стучали колёса поезда.
– Крыжовник, – сказал он, пригубив свой чай.
Сладкий крепкий чай в стакане в резном подстаканнике оказался таким же горячим.
Пока что.
– Бобовая лоза, – сказала она, давая ему понять своё преимущество. – С красными цветками.
– Откуда ты знаешь? – спросил он.
– Видела, – пояснила она. – В Сухуми, в ботаническом саду. Был там? – спросила она.
– Не-а, – качнул он головой.
– А где ты был?
– На Чёрном море? – догадался он.
– Ага.
– Только в Сочи, – сказал он. – Один раз, в пионерлагере.
– И всё? – удивилась она.
Это было не похоже на семью дипломата.
– Ага, – сказал он. – А можно, я прямо из банки буду брать?
Блюдечек для варенья не было. И вообще никакой посуды. Кроме красного перочинного ножа с белым крестом. Который лежал на столе, сложенный.
– А что, – полюбопытствовала девушка с хвостом тёмных волос на затылке. – Думаешь, я брезгую?
– Н-не знаю… – промолвил он.
      – Ну подумай, – подсказала она, подперев голову кулаком.
Он не понял, что она имеет в виду. Но она не имела в виду ничего особенного.   
Довольно часто.
      – Не, – пробормотал он.
– Ну тогда давай, подкрепляйся, – сказала она, задумчиво посмотрев на белую плывущую луну в тёмном окне. – Может, ещё пригодится.
Это было похоже на Винни Пуха, который любил подкрепляться. Но ничего не понимал.
Как и он.
– Значит, ты только один раз был на море? – уточнила она.
Странно…
В высших слоях общества принято отдыхать на море. Как она это называла, слегка пренебрежительно.
– Не, – сказал он. – Почему... я ещё жил в Бейруте. До семи лет. А потом ещё неделю жил в Стамбуле. Там был большой парк, с купальней. – Русская территория, – добавил он, для ясности. – Как целый лес, на холме напротив Босфора.
– А, – промолвила она. – А сколько тебе было лет?
– В Турции? В четвёртом классе.
Они почти забыли, о чём говорили вчера. Слишком много всего случилось.
– А в Сочи?
– После шестого, – сказал он, облизывая ложку с вареньем.
Варенье было и правда вкусное.
– Ну-у, – сказала она, снова поглядев в тёмное окно, на белую луну в небесах. – Всё равно, это маловато. Я каждое лето на море езжу. Иногда в Ригу. У нас там есть знакомый, в Юрмале. Слыхал?
– Угу, – кивнул он.
У него тоже был там знакомый. Только не в Юрмале, а в Булдури. Юрка Осипов, который сидел в классе позади него. Точнее, не он сам, а его дедушка. Сидел он сам, а жил в Булдури его дедушка. Но Серёжа к нему не ездил.
Пока.
– Ну ладно, – сказала она. – Давай дальше, а то не успеем.
Алёна снова посмотрела в тёмное окно. Море давно кончилось, и с этой стороны поезда была скалистая вырубленная стена. Ей уже немного надоело болтать про эти растения. Но она любила всё доводить до своего логического конца. То есть, разумного.
По возможности.

      Возможно, в этом и была вся соль. Того, что с ними происходило в этом путешествии, в мягком купе.
В поезде.

– Ежевика, – сказал он.
– Ладно, – промолвила Алёна, чуть сонливо.
Было давно пора спать.
– Белая и розовая кашка. Как по-другому называется? – спросила она.
Вспомнив, что она не у себя в классе, а в уютном полутёмном купе ночного скорого поезда.
– Клевер, – пожал он плечами.
      Необъятное поле за их домом засаживали клевером. Он был такой высокий, что в нём можно было спокойно прятаться. Так, что не было видно даже с пологой железной крыши их дома. А в этом месте Коровинского шоссе с кюветами и было всего два пятиэтажных дома подряд, на другой стороне от поля.
В то время.
      Потом, после шестого класса, это поле застроили, почти до самого старого парка. Сам парк пока так и остался полузаброшенным. Он был тут уже давным давно, когда все эти места ещё были Подмосковьем. За парком чуть подальше был Соцгородок из добротных серых кирпичных домов, с магазинами и всем прочим. Пока ещё тоже пригород Москвы. Хотя формально уже построили окружную дорогу, включив Коровино и все ближайшие деревни во владения Москвы. По всей этой обширной местности с тремя-четырьмя деревнями и огромным совхозным садом он с товарищами по двору гулял с девяти лет. Они ходили по ней в дальние путешествия, по два или три часа.
     Во главе с Серёжей.

     Но они об этом не думали и не догадывались. 

Но сейчас пока застроили только это поле перед его домом, а бесконечные поля дальше в сторону Дмитровского шоссе так и остались, вместе с маленьким заброшенным деревенским кладбищем, в зарослях бурьяна.
С редкими деревцами.
– …Лебеда, – сказал он.
– Барбарис, – сказала девушка в старом красном свитере. – Знаешь, что это?
Ещё бы не знать.
Серёжа прекрасно помнил кусты с красными длинненькими кисло-сладкими ягодами, которых было полно на обширной территории посольства в Турции. В основном занятой большим полем затейливой формы, рощей, спортплощадкой и теннисным кортом с жёлтым песком. Сами здания занимали гораздо меньше места. Отдельно посольство и далеко от него двухступенчатый жилой дом с красивыми обводящими его галереями с одной стороны и длинными балконами с другой. С яркими жёлтыми и красными перилами из четырёх линий круглых перекладин, на которые можно было вставать ногами.
– Ага, – сказал он.
– Откуда? – спросила она, поставив на стол свой стакан с крепким чаем.
– У нас в Турции было его полно, – сказал он.
– А ты его пробовал? – спросила она.
Она знала, что на Кавказе растёт барбарис, но сама никогда его не видела и не пробовала. Его не выращивали специально.
– Угу, – кивнул он.
– Вкусный?
– Угу, – произнёс он. – Более менее... кисловатый.
– Ну ладно, – сказала она – Давай кончать эту волынку. Ты чай скоро допьёшь?
– Сейчас, – сказал он. – А что?
– Посмотрим, – туманно пояснила она. – Ну говори, – поторопила она, посмотрев в тёмное окно.
«Чего она…» – подумал Серёжа.
Он тоже посмотрел в окно, но ничего такого там не увидел, кроме слабого лунного света в расплывающихся ночных облаках. У него появилось какое-то смутное предчувствие.
– Бурьян, – сказал он.
– Ха, – хмыкнула девушка, за столиком с белой скатертью. – Это не растение.
– А чего же?
– Ничего, – поучительно сказала она. – Просто заросли высокой травы.
– Ну тогда бессмертник, – вспомнил он.
– Зверобой, – сказала она.
«Как у Купера», – подумал Серёжа.
– Бук, – сказал он.
– Медуница.
«А это как в «Незнайке», – подумал он.
– Граб, – сказал он.
– Вяз, – ответила она.
Она была уверена, что знает больше него. И не только растений… А вообще всего на свете. И отчасти это было верно.
– Тис, – сказал он.
– Дуб, – ехидно сказала она.
Серёжа не обратил внимания на её намёки.
– Каштан, – ответил он.
– Карагач, – сказала она, показав ему язык. – Чего это?
– Хм... дерево, – сказал он.
Он помнил длинную повесть о Ходже Насреддине. Тем более, что читал её совсем недавно, в прошлом году.
– Ну ладно, – сказала она. – Кончай... мне надоело.
– А кто выиграл? – спросил он.
Просто для порядка.
– Я конечно, – не задумываясь, сказала она. – Ты ничего не знаешь, кроме названий.
– Почему, – сказал он. – Ромашки знаю... да и вообще.
– Сам ты ромашка, – смешливо сказала она.
– А ты... это... колокольчик, – сказал он.
– Балбес, – сказала она. - Колокольчик мужского рода.
Это ему смутно что-то напомнило. Но он не помнил, что. Старые советские фильмы показывали совсем редко.
Раз в год.
– Чего ж ты... а я думала, ты всё назубок знаешь, – душевно произнесла она.
Она снова забыла, что он не отличник, а просто дуралей с живым умом и  памятью.
…
      Они сидели, понемногу допивая чай. Серёжа смотрел в тёмное окно, за которым пробегали назад неразличимые заросли и ночные холмы Грузии.
– Серёжа… – произнесла Алёна.
Он поднял на девушку синие глаза, и она замолчала, невольно приоткрыв красные губы.
Глухо стучали колёса.
– …Хочешь мне позвонить? – спросила она, запнувшись.
Она остановилась, стесняясь и не зная, что делают в таких случаях. Папа говорил ей о ловле рыбы. С самого начала раскидывают сеть по школам...
Но тут было другое.
– Д-да, – сказал он, чуть покраснев.
– Ну запиши телефон, – промолвила она, с облегчением вздохнув и помешав ложечкой остаток крепкого чая на самом дне своего стакана.
Почти пустого.
– Ладно, – сказал он.
– У тебя есть записная книжка?
– Угу.
– Ну доставай, – сказала она, пересев к нему, на свою бывшую полку.
Он встал, достав записную книжку из сумки под своей полкой, где она только что сидела на его простыне со сбившимся одеялом. Он её держал просто для красоты. В основном. Когда он был в третьем классе, записные книжки считались роскошью.
У ребят.
– Постой, – сказала она, поднимаясь с одеяла на его полке и чуть отодвинув плечом стоящего Серёжу. – Я свою достану.
Он сел на свою  нижнюю полку. То есть, её… Девушка порылась в своей красной сумочке, лежавшей в ногах на этой полке.
– Давай свою книжку, – сказала она, сев у окна. – Садись.
Серёжа пересел на своё место за столиком с белой скатертью. Алёна посмотрела в окно на далёкий еле заметный огонёк в ночной темноте.
Стучали колёса.
– А ты бери мою, – сказала она, подвинувшись к окну. – У вас телефон есть?
– Ага, – сказал он.
Во всём подъезде телефон был только у них, и все соседи ходили к ним звонить. Даже из другого подъезда... Но это редко.

Потому что его папа был не только дипломат, но и кандидат наук. Серёжа помнил, как один раз ему позвонили посреди ночи, и он копался в своих книгах по международному праву часа два. А потом доложил, что знал. Серёжа слышал это сквозь сон, потому что и мама тоже поднялась.

– Ну пиши, – напомнила она.
Алёна подкинула ему по столу свою красную записную книжку, а заодно и ручку.
– А у тебя почерк хороший? – спросила она.
– Угу, – сказал он.
Отдав записную книжку, она задумчиво посмотрела на него, теребя край своего красного свитера.
      – Слушай... а вдруг я позвоню? – полюбопытствовала она. – Что ты будешь делать?
– Ничего, – сказал он.
– Да? – сказала она, чуть качнув головой с хвостом каштановых волос. – А что ты скажешь, если твоя мама подойдёт?
– Ну-у, – подумал он. – Скажу, что ты из моего класса.
– Да? – скептически произнесла она. – А что, у меня голос, как у девочки?
– А чего, – сказал он.
Она посмотрела на то, что он написал. Вообще, у него был хороший почерк.
– Хорош гусь, – смешливо сказала Алёна. – Нацарапал. Ну ничего… Я тебя всё равно найду, - ехидно пообещала она. – Если захочу.
Он смутно подумал, что это вряд ли.
– Ну ладно, – заключила она, чуть зевнув и прикрыв рот рукой. – Давай спать.
Она взяла со стола свои часы с коричневым ремешком. Серёжа почувствовал, что ей немного хочется спать. Но не очень.
– А... ну ладно, – запнулся он.
Вообще-то было давно пора спать, но... У него чуть покраснели уши.
«Дуралей…» – смутно подумала она.
Она поставила локти на белую скатерть, обхватив лицо ладонями и посмотрев на него. Во взгляде девушки было что-то загадочное. Для него...
И вообще.
– Что… тебе до зарезу это нужно? – поняла она, посмотрев на его огорчённое лицо.
Лечь спать можно и позже. А от ночной беседы он не умрёт.
И она тоже.
– М-м... – произнёс он.
Не зная, что сказать. И о чём она говорит, в данный момент…
– Ну неси воду.
– Ага, – с готовностью согласился он.
      По старой привычке… После трёх походов в конец вагона. Он прихватил со стола почти пустую бутылку и подошёл к двери с полутёмным зеркалом.
– Пока, – произнесла она, посмотрев ему вслед.
...
– Ну заваривай, – кивнула на стол девушка, двинув хвостом тёмных волос.
Серёжа поставил на скатерть бутылку с водой. Поглядев на сидящую у столика Алёну, он невольно разъехался в улыбке.
«Вот телёнок…»
Она смотрела, как он заваривает чай, прижав к лицу прохладные ладони.
«Дорвался», – подумала она.
Темноволосый мальчик за столиком напротив был такой простодушный, что у неё в глазах появилось желание его поцеловать.
За это.
– Ты... – запнулся он.
– Кошмарный пыл, – поддела она, не дожидаясь продолжения.
– Почему?
– Потому, – сказала она, склонив голову набок.
– А чего?..
– Так… – уклончиво сказала она.
Чай в стаканах на столе понемногу остывал. Серёжа заморгал, встретившись с глазами девушки за столом напротив него.
– Но вообще, больше на меня не рассчитывай, – промолвила она, опустив подбородок и смотря на него со сплетённых пальцев рук. – После этого, – задумчиво прибавила она.
– Угу, – пробормотал он.
Пора было спать. Она посмотрела на свои часы. Было чуть за час ночи. В ночном скором поезде все давно спали.
По большей части.
– Ну чего, хочешь спать?.. – спросила она, потеребив край своего красного свитера.
– Не-е, – протянул он.
Он сидел на своём месте у тёмного окна с занавеской. Заперев дверь купе с зеркалом, Алёна снова села у тёмного окна, прислонив голову к прохладному стеклу. Снаружи проносилась очередная скальная стена с плохо видимым плющом. Во многих местах путь прокладывали, вырубая скалу взрывами. Давным давно.
До войны.
      – Ну, чего ты молчишь?.. – участливо спросила она, поправив резинку на тёмных волосах.
– А-а… ты будешь в гостинице? – произнёс он.
Этот вопрос давно его мучил, без особой причины. Она не отвечая смотрела в окно, прислонившись к тёмному стеклу.
– Я же тебе сказала, – упрекнула она, не отнимая голову от тёмного стекла и смотря на проносящуюся в темноте стену.
Она конечно не собиралась проводить свой отпуск в Тбилиси. Где нет никакого моря, кроме грузин. Но зачем ему говорить…
Всё и так ясно.
– Ты чего задумался?.. – спросила она, не оборачиваясь к нему.
Он промолчал, смотря в тёмное окно.
Стучали колёса.
– Думаешь о судьбе?
      - «Откуда она знает...» - проплыло у него.
– Да-а… – протянул он.
– А что? – спросила она.
– Ну-у, – задумался он. – Бывают такие вещи... о которых никогда не думаешь.
– Например? – спросила она, всё так же прижавшись лбом к прохладному тёмному окну.
– Что они могут с тобой случиться, – сказал он.
– А как ты думаешь, от чего зависит судьба? – спросила она, повернув к нему голову, но не отрывая лоб от тёмного стекла.
– Ну-у... наверно, от случая, – сказал он.
«Типичный оболтус», – подумала она.
Она прекрасно их знала… и понимала, в силу своей профессии. А также врождённого ума. Не говоря о призвании.
– А если подумать? – спросила она, отделив голову от окна и повернувшись к нему.
Как в классе, на уроке по русскому. Почти… но не совсем.
      «Ничего, завтра высплюсь», – подумала она. – «И он тоже…»
Можно выспаться и в гостинице. Лучше, чем на поезде. Ничуть не хуже.
Чем тут.
– М-м... – произнёс он.
– Ну напряги своё воображение, – поддела она. – Что бывает кроме случая? Или ты сторонник теории вероятности?
– А чего... ты в неё не веришь? – спросил он слегка иронически.
Он считал, что это всё равно, что не верить в теорию Дарвина. А также в пышный букет всех остальных теорий, которые они уже проходили в школе.

И те, которые пока ещё не проходили. Во всяком случае, до девятого класса. Или до института.
До самого конца.

      – Почему, – сказала она, подняв ногу на постель и обнимая коленку. – Верю, по возможности.
– Как это? – не понял он.
– Ну, ты ведь веришь, что мы скоро приедем в Тбилиси, – сказала она, обхватив коленку и чуть качнувшись на своём месте. – По мере возможности.
Ночной скорый поезд, невидимый тут в купе, начал тормозить.
– Почему… – запнулся он, подняв глаза от рук, обхвативших голую коленку. – Как раз по теории вероятности... И вообще, это просто случай. А мы говорим о теории, - добавил он.
      – А ходить по воде? – с колкостью спросила она. – Это тоже случай?
Про Христа он слышал. Но не очень представлял себе, кто это такой. То ли бог, то ли пророк. К тому же он считал, что на самом деле его просто никогда не было. Так же, как и все.
Почти.
– Ну-у, – протянул он. – По теории вероятности...
– Да отстань ты со своей теорией, – перебила она, прислонившись к мягкой спинке.
Она устроилась на смятом одеяле, обняв коленки. Заметив его взгляд, она опустила ноги под стол. Подняв глаза, он увидел смущение на лице симпатичной и хорошенькой девушки.
Но и учительницы тоже.
      – Что, больше ничего не можешь придумать? – прибавила она, поглядев на него через столик с белой скатертью.
С высоты своих двадцати пяти лет, и полного класса таких, как он. Она прекрасно знала, чего он начитался.
      
      «Знание – сила», «Техника – молодёжи», «Эврика», «Земля и люди», «Мир приключений», «Вокруг света», «Искатель»…

Он был типичный любитель научной фантастики. Хотя и не совсем обычный. Она пока не уловила, чем. То есть уловила, но пока не могла объяснить. Таких она ещё не встречала.
Таких, как он.
– Ну-у... ты сама, – пробормотал он.
– А почему мы тут встретились? – пленяющим голосом поинтересовалась Алёна.
Снисходительно поглядев на него, как на стоящего у доски ученика.
– Ну-у... случайно, – сказал он.
– Ты сам себе противоречишь, – сказала она. – Согласно твоему же научному представлению о мире, ничего случайного не бывает.
– Но по теории вероятности... – снова начал он.
– Опять ты за своё, – отмахнулась девушка в красном свитере.
Забывшись, она снова села, прижав к себе коленки, в короткой серой юбке. Но теперь она прислонилась к самой спинке, и Серёжа слегка залился краской.
– Забудь о своей теории, понял?
Не сумев отвести взгляда, он смущённо уставился на милую и притягательную девушку за столом напротив него, обнявшую руками коленки. Что его полностью отвлекало от сути разговора. Но входило в планы Провидения. Не в данный момент, а вообще. Потому что не дама служит рыцарю, а наоборот. Как всем известно...
Хотя и неведомо.
      – А чего такого, – скованно пожал он плечами.
      Заметив, что он как-то застыл в полутьме под верхней полкой, она подумала:
      «Чего он…»

       Она первая коснулась этого глубокого вопроса. Так, как он совсем не ожидал от учительницы. Он пока никогда не видал таких учительниц. И не думал, что они бывают. Но они бывают, только редко. Не каждому повезёт встретить.
       Вот как ему.

Хотя ему повезло куда больше. Потому что их свела судьба. А никакой не случай, которых не бывает.
В судьбе.
– Поразительная дремучесть, – промолвила она, не меняя свою позу на смятом одеяле.
О чём она и не думала. Совсем как учительница на уроке по литературе. Отчасти... Очень привлекательная в своём старом красном свитере.
И серой юбке.
«Дуралей», - подумала она, снисходительно посмотрев на его красные уши.
Что ж... нужно что-то делать, чтобы узнать, кто перед тобой. Пока не узнаешь полностью.
Почти.
«Дошёл...»
Девушка, сидящая с  ногами у столика с белой скатертью, понимала, в каком он состоянии.
Но не совсем.
– Ой, – чуть слышно произнесла она, снова опустив ноги под стол.
Он посмотрел на девушку.
«Ничего не понимает…» – подумал он, про её антинаучные взгляды на жизнь.
Да и вообще.
Но желание что-то ей доказывать пропало. Это показалось не таким уж важным, по сравнению с всем  остальным.
– Ладно, – сказала Алёна, попробовав свой горячий крепкий чай. – Потом разберёмся.
Чай в стакане достаточно остыл.
Серёжа посмотрел в тёмное окно. Под стук колёс, там снова проплывали неясные силуэты диких зарослей, вроде без зажиточных домов сельской Грузии. Хотя вообще закавказская местность, по которой шла дорога, была довольно населённая. Он это видел, когда ездил другими поездами.
Не ночью, а днём.
– Слушай, – пришло ей в голову. – Может, ты проголодался? У нас остался ещё кусок колбасы… И немного хлеба.
Серёжа поглядел на оставшийся кусок копчёной колбасы и бесформенный кусок чёрного хлеба, от которого она отъела почти всю корку. Да-а... мало что осталось. Несмотря на то, что они оба не имели привычки много есть. Но в данном случае он пожалуй был непрочь это доесть. С крепким сладким чаем.
– Ладно, – сказал он.
Он взял со стола красный перочинный ножик с белым крестом.
Ножик был острый.
...
– Ну а как ты относишься к инквизиции? – полюбопытствовала девушка.
Таким милым голосом, как спрашивают в детском саду, «хочешь добавки?» Он начал жевать остатки их продовольствия. По случаю, он тоже читал недавно вышедший том новой «Библиотеки приключений», с рассказами Эдгара По.
 – А ты? – спросил он, на минуту забыв о своём смущении.
Серёжа не верил в нечистую силу, и был далёк от мысли о полезности инквизиции.
– Я? – промолвила она, раскрыв серо-зелёные глаза и махнув тёмными ресницами. – По-разному.
– Как это? – не понял он.

Все знают...

– Ну, что ты думаешь о Средних веках? – пояснила привлекательная девушка, обхватив руками коленку.
– Тогда было лучше, – заявил он.
Вспомнив о крестовых походах за святую веру, готических соборах в древних городах Франции, королевстве Мерсия, трубадурах в разноцветных одеждах, битвах с маврами в горах Каталонии, рыцарях в блестящих доспехах и неприступных замках среди зелёных лесов Германии.

Всем известно…

– Ты уверен? – спросила она, слегка прикусив губу. – А как же насчёт инквизиции?
Собственно говоря, они оба не знали, что Инквизиция появилась только после Средних веков, во время Возрождения.
И по его причине.
– Ну и что, – упрямо повторил он. – Всё равно.
      Он пока не умел складно объяснять свои взгляды. Но имел довольно определённые мнения… Такие, которые можно было назвать реакционными. Отчасти даже мракобесными.
      Хотя с другой стороны, он мечтал о будущем, где были полёты на другие планеты с разными приключениями. Да и вообще, ему нравилось коммунистическое будущее, описанное в книгах Стругацких.
И других.
       – Ты снова противоречишь себе, мой друг, – сказала Алёна, не очень думая… А борясь с искушением сесть на полку с ногами, обхватив коленки. – Средних веков без инквизиции не бывает. Ты не можешь сказать, что тебе нравится вода, только не жидкая. Так ведь? – добавила она, как на уроке.
Тут, в купе.
– Подумаешь, – сказал он.
      По молодости, он не очень заботился о логичности своих пристрастий. И может быть, в этом был свой глубокий смысл.    
     «Оболтус», - подумала она.
     Глухо стучали колёса. Девушка провела рукой по лбу, смахивая выбившиеся волосы. Поезд мчался по ночным гористым лесам Абхазии. В открытое наверху окно дул тёплый воздух, насыщенный такими знакомыми ему ароматами Юга. Так, как человеку знакомо ощущение счастья. Довольно редкое в нашей жизни… Всего лишь земной.
Небо было закрыто тучами.
– Ну ладно, – допустила она. – Ты пока не знаешь, что такое инквизиция. Что вам и не положено. Хотя советую тебе почитать познавательную литературу. На досуге…
– Какую? – спросил он.
Он любил познавательную литературу, в любой области знания. Только не скучные научные подробности, а то, что давало пищу для ума.
       – Почитай «Историю Святой Церкви» Этьенна, – посоветовала она. – Я тебе дам.
      – Это французская?.. – спросил он.
– Ага, – сказала она, чуть поёжившись от прохладного ветерка из слегка опущенного окна. – Шестнадцатого века.

Не сразу  поняв, что она сказала.
Как и он...

      – Я наверну пока не пойму, – пожалел он.
– Да это по-русски, – сказала она, снова откинувшись на мягкую спинку. – Перевод девятнадцатого века.
      – Чего? – не совсем понял он. – И книга девятнадцатого века?
      Таких старых книг он почти не видал. И думал, что они очень редкие.
– Ага, – сказала она.
До неё дошло, о чём они сейчас говорят. Серёжа чуть покраснел под взглядом девушки, не успевшей отвести от него глаза.
– Л-ладно, – согласился он.
«Наверно, интересная...» – проплыло у него.
Современные книги по истории он не очень любил. А старинные были наверняка лучше.
Он любил историю.
      – Ты хочешь ещё чаю?.. – чуть растерянно спросила она.
До него тоже дошло.
Она глазела на него, как будто он выкинул какой-то фокус.
– Не-е, – смутился он. – А-а… а ты?
      Тем более, что… Он по-настоящему не привык, что может говорить «ты» такой милой симпатичной девушке. И такой же учительнице, как у них в классе.
     Только другой.    
      Совсем.      
      – Хочу, – промолвила она, не в силах отвести от него взгляда.
       Он покраснел, посмотрев в окно. За тёмным окном стучали колёса и проплывала таинственная, покрытая ночью местность.
…
     Они молчали, смотря в окно.
      – Налей мне воды, Серёж, – попросила девушка. – И себе тоже.
У неё чуть слипались глаза, и она хотела выпить крепкого чая. Раз не было кофе. Вообще-то, у неё дома было принято пить кофе. Только после ужина, когда все вместе.
Как в семье у Малыша.
      – Ладно, – сказал он.
     Они снова замолчали, слушая привычный стук колёс несущегося тёмной беззвёздной ночью скорого поезда, по гористым лесам субтропиков.
– Слушай, – спросила она, чуть пригубив крепкий красный чай. – Как ты думаешь, есть связь между призванием и судьбой?
      Серёжа загляделся на девушку в старом красном свитере, не успев налить воду в свой стакан. От колбасы, хлеба и всего остального давно остались только шкурки и крошки. А также куски серой обёрточной бумаги, несколько пробок и одна бутылка от лимонада.
– Не знаю, – проговорил он. – Вообще-то есть... От того, кем ты хочешь быть, может зависеть твоя судьба.
– Как? – поинтересовалась она.
У неё появилась смутная мысль, пока не очень понятная ей самой. И было интересно, что он скажет. Он подумал, поставив свой стакан с чаем на белую скатерть.
– М-м... сам не знаю, – наконец сказал он.
То, что сначала показалось ясным, вдруг приобрело другой смысл. Ведь судьба – это совсем не то, летаешь ты на самолёте или ходишь по лесу. Что может показаться на первый взгляд, особенно молодым людям. Хотя, если посмотреть в самую глубину…
– А я думаю, всё между собой связано, – задумчиво проговорила девушка, опираясь локтём на белую скатерть.
Серёжа снова отвлёкся, но она не обратила на это внимания. Он отвёл свой взгляд, посмотрев в стол и собираясь с мыслями. Он так и не привык к своему положению тут.
В этом купе.
–  Почему?.. – спросил он.
Об этом он ещё не думал.
- Откуда я знаю, - сказала она.
- Алёна… - выдавил он, стесняясь.
Девушка повернулась, и он чуть покраснел под её взглядом.
– А-а… а если бы тут в купе оказался кто-нибудь другой? – робко проговорил он.
- Ну и что? – спросила она.
Она подняла голову, посмотрев на него. На столике с белой скатертью позвякивала ложечка в его пустом стакане. Она слегка подвинула к нему стакан с ложечкой, и  наступило молчание.
- Не знаю… - смущённо произнёс он.
      Он представил себе пожилого мужчину лет сорока, вроде дяди Володи в деревне. Да и вообще, купе должно быть полное…
– Думаешь, я не знаю их как облупленных? – задумчиво проговорила она, помешивая ложечкой чай в своём стакане.
Стакан чуть звякал.
– М-м... почему? – спросил он, не понимая, о чём она говорит. 
– Мало их бьют, – пробормотала она про себя.
– За что? – не понял он.
Он немного растерялся.
– За то, – сказала она.
Забывшись, она обняла коленку и посмотрела в окно. Мимо окна пронеслась маленькая платформа, освещённая фонарями.
Он глядел на неё, не понимая.
– Ничего... не обращай внимания, – сказала она, повернув голову от окна.
Из тёмноты за окном донёсся гудок. Ветерок шевелил белую занавеску. Чуть звякала ложечка в стакане.
Стучали колёса.
– Серёж... почему один парень пристаёт к девушке, а другой – нет? – спросила девушка, полуоткрыв рот. – Как ты думаешь?
Сбоку от неё чуть колыхалась от ветерка слегка сдвинутая белая занавеска.
Стучали колёса.
«Ой», - подумала она.
Серёжа чуть покраснел, посмотрев в серо-зелёные глаза девушки. В их зеленоватой глубине, как в неведомом зеркале, скрывалась его душа. Но совсем другая, непостижимая для него. И недосягаемая... Как отражение луны в синем вечернем колодце. Он в ошеломлении отвернулся, посмотрев в тёмное окно.
– О-о... – протянула она, смутившись и опустив коленку. – Ну а вообще, – спросила она, спасая положение. – В чём тут соль, как ты думаешь?..
Но-о… положение за беспорядочным столиком с белой скатертью в полутёмном купе стало только более запутанным. За окном медленно проплывала ночь. Где-то далеко безразлично стучали колёса.
– Н-не знаю, – неуверенно проговорил Серёжа.
– Ну-у... а если он влюбился? – попыталась она свернуть в сторону от ухаба. Или ямы.
Или прямого пути.
– Кто? – не понял он.
– Ну, кто-нибудь, – пояснила она, передумав.
– Человек? – сказал он.
– Хм... скажи лучше, мужчина, – поучительно сказала она. – Или точнее девушка, – тут же поправилась она.
– Какая разница, – пожал он плечами, стараясь не покраснеть.
– Никакой? – уточнила она, почувствовав почву под ногами.
– Угу, – еле выдавил он.
Она вогнала его в краску, своим опрометчивым поведением. Точнее, своими неудачными замечаниями. То есть, случайными мыслями.
И всем остальным.
– Угу, – скептически произнесла она.
Она подвинулась к столу, разглядывая его, как броское платье на витрине.
– А что? – потупился он.
Он снова почувствовал стыд оттого, что не к месту покраснел. 
– Ну, потому что для женщины любовь – совсем не то, что для мужчины, – промолвила она, забывшись и снова подняв коленку.
По привычке.
Сделав ошибку, которую заметила бы у себя в классе. Правильно по существу, но не совсем верно. Стилистическую.
В целом.
– Как? – спросил он, отходя.
Стало не так жарко.
Беседа в полутёмном купе ночного скорого поезда снова перешла в более отвлечённое русло. Более привычное для него.
И для неё.
– Ну, – сказала она, покачнувшись на диване с обнятой коленкой. – Всё равно как меч и ножны. Это ведь не одно и то же, а?..
Сейчас он немного отвлёкся, и почти не обратил внимания на её позу. 
– М-м… – промямлил он.
      Он всегда думал, что мужчина и женщина отличаются только полом, в телесном смысле этого понятия. Он слышал теории насчёт учёных, писателей и прочих. Но в это как-то не верилось. Кроме того, он конечно читал «Незнайку». Но тут он ничего не понял совсем. То есть, понял - но как ребёнок, не думая.
– Ну-у... – произнёс он.
Она с любопытством посмотрела на него через стол с белой скатертью.

      Сама идея была понятной.
Однако у него совсем не было привычки к осмыслению таких идей. Относящихся к душе человека.
И вообще, к духу.

– Ну подумай, – подсказала она.
Он задумался. В темноте за окном мелькали придорожные тени. От быстрого движения чуть покачивало вагон.
Стучали колёса.
      - Ты мне так и не сказал, – промолвила она, не дождавшись ответа. – Плохо это, приставать к девушке?..
Алёна вспомнила своё чувство, когда он отвернулся от неё к окну. После этого вопроса… Конечно, она не имела в виду ничего личного, но ему стало немного неловко.
– Угу, – выдавил он.
Симпатичная до безумия девушка в красном свитере посмотрела на него, закусив губу.
– Ну а что ты об этом думаешь? – спросила она, сделав ударение на «думаешь».
Снова позабыв, что разговаривает с мальчишкой. После того, как провела с ним столько времени в этом купе.
Днём и ночью.
      – М-м… а ты? – вывернулся он.
      Вообще, она не особенно нуждалась в ответе. Его мысли не очень скрывались за чувствами.
       Как у неё.
       – Ничего… – подумала она вслух. – Отбросы общества.
– Да? – сказал он.
Взглянув в лицо девушки, в тени от лампочки у неё за спиной, он почувствовал что-то невидимое и большое, как слон на околице за дворами в кромешной тьме пасмурной деревенской ночи.
– Ага, – сказала она.
В милом голосе девушки послышалось что-то непривычное. Они замолчали, глядя в окно с проплывающим в нём ночным пейзажем.
      – Ну что, Серёж? – спросила Алёна, почувствовав смущение от его молчаливой задумчивости. – Давай ложиться?
Свой чай они выпили, и он снова придал им обоим немного бодрости. Серёжа был уже не таким сонным, и у Алёны тоже не так слипались глаза. Ведь если долго не спать, то спать расхочется.
На время.
...
…Он вернулся в купе.
Алёна сидела на постеленном диване мягкого вагона, в своём наспех застёгнутом халатике.
– Да-а... самое время поспать, – протянула она, укладываясь головой на подушку и чуть накинув на себя одеяло.
Было совсем тепло.
Даже не очень прохладно, не говоря уже о холоде, на который эти одеяла были рассчитаны.
В некоторой степени.
– Уста-ала... – сказала она, протянув руку назад, чтобы погасить свет.
В голосе Алёны не прозвучало убедительности. Однако делать было нечего… Она погасила свою читальную лампочку, и в купе сразу стало почти совсем темно. Горел только слабый синий ночник.
Там, далеко на потолке.
– Спокойной ночи, – промолвила она в темноте.
– Ага, – сказал он, ложась на подушку.
...
– Серёж... – подала она голос в темноте.
Прошло много времени. Обоим показалось, что достаточно. Поезд начал длинный поворот. Это было заметно по лёгкому давлению в сторону окна.
– Чего?.. – спросил он.
– У тебя что, мама армянка?.. 
От нежного голоса девушки он почувствовал себя как в сказке, в темноте от не видимого с нижней полки синего ночника.
– Ага, – сказал он, всматриваясь в едва различимую фигуру на той стороне. – А откуда ты знаешь?
– Хм, – произнесла она в темноте. - Грузинки не выходят за русских.
– А-а, – сказал он, не вслушаясь в однообразный стук колёс.
      Но… он ожидал большего. В основном не умом, а чувством. После всего, что с ним случилось вечером и теперь ночью, ему чего-то не хватало.
     Очень сильно.
...
Прошло минуты две. Он лежал в темноте с открытыми глазами.
– Слушай, Серёж... – промолвила она в темноте.
– Чего?.. – отозвался он.
Приглушённый стук колёс… И темнота от слабого света синего ночника в потолке.
- …Пора спать, – заключила она. – Вот чего.
Милая девушка в темноте на нижней полке произнесла это воспитательным тоном, как тётушка Полли.
- Угу, - выдавил он, чуть не рассмеявшись.
Девушка лежала на спине, глядя в темноту, где была невидимая полка над ней.
«Лучше поздно, чем никогда», – смутно подумалось ей.
Чуть заметный ночник на потолке был не виден с подушки. Вдалеке спереди поезда раздался негромкий гудок.
Стучали колёса на стыках.
В темноте за окном с раздвинутыми занавесками показалась расплывчатая жёлтая луна за скрывающими её облаками.
«Или… или уж нет, на худой конец…» – неясно подумала она, лёжа в темноте и едва накрывшись своим одеялом. 
Стучали колёса.
Мельком увидев всё это, девушка почувствовала чудесное в том, что её окружало. Но она не могла бы объяснить это словами.
...
Серёжа лежал в темноте с открытыми глазами, слушая однообразный и непрестанный стук колёс в тишине ночного купе.

      Он думал о своей жизни.
Серёжа вспомнил, как влюбился в Нину Ковригину после летних каникул, в четвёртом классе. А ведь до этого он был влюблён в Милу, с которой сидел за одной партой в Ховрино. В третьей школе... Это была его первая любовь, и она была такой силы, что он чувствовал её все летние каникулы. Хотя по длине они были как три года у взрослых.
Но когда он оказался в совсем другом месте, и с другими ребятами, то буквально через месяц-другой так влюбился в Нину Ковригину, что просто забыл про свою любовь к Миле.
Её уже не было…
Детская любовь всегда сильнее взрослой, и её сила зависит от степени мужественности или женственности земной половинки небесной души. А от самой сильной созерцательной любви человеческая душа становится ангельской. Так, что мало кто на земле может себе это представить.

      Стало жарковато.
      Алёна почти отбросила одеяло к стенке, с опасением поглядев в сторону спящего Серёжи в темноте. В потолке горел синий ночник.
Почти ничего не было видно.
– Ты спишь?.. – тихо промолвила она.
– Ага, – отозвался он.
– Прямо, – тихо произнесла она. – Чего ты врёшь?
– А чего… – пробормотал он.
«Почему она спрашивает?..»


В окно заглянула почти освободившаяся от облаков желтоватая луна.
Стучали колёса.
Он смутился, повернув голову на подушке в ту сторону. Почти ничего не было видно.
Она его поддевала...
– А ты? – собрался он с духом.
Он подвинул голову на подушке, посмотрев на синий ночник в потолке, и думая обо всём этом. Опираясь на свой жизненный опыт.
– Нет, – ответила она в темноте. – А-а ты… хочешь спать?
– Не-е, – промолвил он, стараясь не выдавать своих чувств.
Ночной ветерок из слегка приоткрытого окна сверху чуть шевелил тёмную занавеску у него над головой.
– Ну-у… хочешь, я проверю тебя на материалы? – вполголоса предложила Алёна, повернувшись на бок и не накрываясь.
Было совсем тепло.
Стало чуть лучше видно. У него глаза стали привыкать к темноте.
– Какие? – непонимающе спросил он.
– Ну, ткани, – пояснила она, лёжа в темноте от синего ночника. – Знаешь?
– Давай, – хрипловато ответил он.
– Парча, – начала она, видя только очертания стола и всего остального.
– Шёлк…
– Гипюр.
Он приподнялся на локте. Далеко в потолке купе слабо светилась синяя лампочка ночника. Она казалась далёкой, как звёздочка. Если представить себе, что в тёмном купе есть небо.
Но оно есть везде.
Он пригляделся к нижней полке напротив. Почти ничего не было видно.
Стучали колёса.
Она смотрела на него с локтя, и её глаза иногда слегка блестели в темноте, отражая свет вышедшей из-за облаков желтоватой луны.
– Чего это? – спросила она.
– Ну-у… такой, – сказал он, не очень думая в данный момент о гипюре. – Кружевной.
– М-м... правильно, – произнесла она, в темноте под верхней полкой. – Тогда муар.
– Не... моя же очередь, – сказал он.
      – Ну и что, – сказала она. – Лодырь... ты чего, за хлебом стоишь?
В отличие от него, она стояла с бабушкой в очереди за хлебом. Иногда приходилось. Давным давно, когда он ещё даже не родился.
«Почему лодырь...» – проплыло у него.
– Ну, что это?
– Не знаю, – смущённо пробормотал он.
– Такой шёлк, с разводами, - произнесла она нежным голосом.
– Как атлас?..
У них дома было розовое атласное одеяло. Атлас он не любил. От прикосновения к нему появлялось очень неприятное ощущение в пальцах. Как от звука трения пенопласта об пенопласт. Или железом по стеклу. Или мела об чёрную доску в классе.
Хотя меньше.
– Теперь я говорю, – быстро произнесла она, смотря на него с локтя, на белеющей в темноте подушке. – Шифон.
– Батист, – сказал он.
– Не-е, – живо протянула она. – Сначала отгадай, что значит шифон.
– Да ну... чего тут отгадывать, – сказал он. – Просто вроде газа.
– Да? – удивилась она. – А о газе ты откуда знаешь?
– Ну, мы в школе проходили, – пояснил он, опираясь на локоть. – В третьем классе.
«Да-а... вот что значит разные поколения», – хмыкнула про себя Алёна, пошевелившись в темноте и откинув со своих ног надоевшее одеяло.

Она хорошо помнила, как сама училась в московской школе. Правда, совсем в другое время. Может быть, поэтому она и была похожа на него. В то время...
Хотя дело было не во времени.
В общем.

      – Ну говори, – поторопила она.
      Была её очередь… но Серёжа слушал пленительный голос девушки в полутьме, чувствуя душистый ночной ветерок из окна с просвечивающей сквозь облака жёлтоватой луной. От всего этого веяло чем-то таинственным. И сказочным, как звёздное ночное небо.
– Креп, – сказал он, помолчав с широко открытыми глазами.
– Какой? – спросила она, вглядываясь в темноту под верхней полкой.
Как и он…
Днём и при свете ему было как-то неудобно смотреть девушке в глаза. И вообще, непривычно… Но теперь было темно.
Почти.
– Какой какой? – не понял он.
– Ну, какой он, – втолковала она, как девятилетнему третьекласснику.
– Ну-у... такой лёгкий, – промолвил он. – Полупрозрачный.
– М-м... а ещё что? – спросила она.
У него были достаточные познания, но не о взрослой жизни. В такой молодости было что-то привлекательное. Она немного покраснела в темноте.
      – Что?.. – не понял он.
– Ничего, – сказала она. – Ты читал «Рукопись, найденную в Сарагосе»?

Вообще, она была не особенно испорчена своей одинокой жизнью.

– Потоцкого? – спросил он, уже привыкая к этому непостоянству.
      К которому и не надо привыкать. Достаточно иметь его перед глазами всю жизнь.
Если повезёт.
– Ага, – добавил он.
– Ну, и как? – с ожиданием спросила она, опираясь на локоть.
       – Ничего, - сказал он. - Самый лучший французский писатель.

По наивности и странному состоянию души, любовные связи в романах почти ускользали от его внимания, переходя в бесплотную романтику.

– Вообще? – слегка удивилась она.
– Угу, – подтвердил он.
– А современные?
Она читала то, что почти не переводилось и не продавалось в книжных магазинах. Современную фантастику и приключения.
      – Современные?..
Он читал только одну повесть Карсака и рассказ Пьера Буля.
      – Ага, – промолвила она. – Жана Рэя читал?
– Не-ет, – протянул он.
– А я читала, - сказала она, опираясь на подушку в тёмном купе чуть покачивающегося вагона скорого поезда. – Не хуже Фредерика Брауна.
– По-французски? – позавидовал он.
      В красивом и мелодичном французском языке звучало что-то увлекательное и небесное, как средневековые замки и сказки про Золушку. 
– Ага, – сказала она. – Да… ну и как тебе эта «Рукопись»?
     Ты заметил в ней что-нибудь... ну, такое... – она неуверенно помешкала в нерешительности. – Ну, неприличное?
– Не-ет, – протянул он. – Вроде ничего... а почему ты спрашиваешь?
– Так, – спохватилась она, чуть покраснев в темноте. – Тебе этого пока не понять.
– Ну да, – не поверил он.
– Понятно, – поддела его она. – Ничего не понял. А «Смерть Артура» читал?
– Ага.
– Ну а там?.. – спросила она, не удержавшись от соблазна.
Он не совсем понял, куда она клонит. Лёжа с локтём на подушке, он видел через тёмное окно расплывшуюся от тонких облаков желтоватую луну.
Стучали колёса.
– Не-е, – сказал он. – Ничего там такого нету.
– Эх ты, – пристыдила его Алёна, едва видимая в темноте под верхней полкой напротив него. Он видел в падающем на подушку лунном свете глаза девушки. – М-м... пра-авильно, – протянула она, спохватившись. – Ну, говори свою материю. Похожую на креп, – прибавила она, снова чуть покраснев в темноте.

Душевная простота и наивность всегда притягивают душу. Как глубокая вода деревенской речки в жаркий летний полдень, в прохладной зеленоватой тени от полоскающейся в воде старой ветлы.

– М-м... кисея, – сказал он.
– Молоде-ец, – протянула она.
Он встретился с ней взглядом, и её глаза блеснули в полутьме от слабого света прячущейся за облака луны в тёмном окне полуночного спального вагона. И он ощутил ни с чем не сравнимое блаженство, увидев в глазах девушки неведомую тайну.
– М-м… а ещё? – непонятно спросила она.
Сейчас ему показалось, что она говорит о чём-то заоблачном. Он ещё не опустился на землю, и поэтому ничего не ответил. Но она имела в виду другое.
Нечто более прозаическое.
– Да ну, – прибавила она, отчасти догадавшись. – Не воображай.
Он подумал, глядя вверх сквозь тёмное окно на размытый свет желтоватой луны, наполовину вышедшей из-за тёмно-серых облаков.
Стучали колёса.
- Такую же материю, - пояснила она.
– Не-е, – сказал он. – Не знаю.
– Эх ты, – протянула девушка в темноте на полке напротив. Под верхней полкой было видно её откинутое к стенке одеяло, в свете луны за окном и синего ночника вверху. – А ещё отличник.
Он хотел возразить, но вспомнил, что она шутит. Она вообще любила разыгрывать.
Всех.
      – Сама ты отличница, – сказал он.
– Оболтус, – сказала она, чуть сдвинув локоть на подушке. – Мне это не нужно. Теперь я отметки ставлю... Понял?
– Ну ты скажи, – предложил он.
Он не был уверен, что она сама знает. По своей самоуверенности, появившейся после четвёртого класса.
Постепенно.
      – Пожалуйста, – ответила она, смотря на него в темноте с локтя. – Дымка, флёр, тюль.
     Чуть покачивало вагон.
– Не-е… – сказал он. – Тюль не подходит.
В темноте стало видно, что она лежит, опираясь локтём на подушку. Стали хорошо видны очертания одеяла, полки, столика в лунном свете.
Да и вообще…
– Почему? – с любопытством поинтересовалась она.
– Это вроде сетки... а надо, чтоб сплошная. Как газ, – пробормотал он, смущённо отвернувшись к окну.
Она пошевелилась в полутьме, быстро накрывшись отодвинутым и смятым у стенки одеялом. Для одеяла ночь была жарковата.
Сейчас.
– Ну ла-адно, – согласилась она. – Тоже мне... Всё равно ты и этих не знал.
– Почему, – упрямо сказал Серёжа. – Знал, про дымку.
– А флёр?
– А флёр... Это разве материя? – спросил он, на всякий случай.
Он почувствовал, что она знает больше него. Если не говорить о физике, конечно.
Или парусниках.
– Дуралей, – сказала она, пошевельнувшись. – Конечно... А ты видно беллетристики начитался? Под флёром тайны... – протянула девушка, в темноте под верхней полкой.
У него захватило дух.
– Ну говори снова, – поторопила она.
Он почувствовал, что она ждёт от него промаха, чтобы посмеяться. Так оно и было.
Но не только...
– Бархат, – сказал он.
– Ну теперь назови похожее.
Она чуть пошевелилась в темноте, подвинув ногой откинутое одеяло.
– Не-е, – сказал он. – Так нечестно… ты только спрашиваешь.
– Ну и что? – промолвила она, опираясь локтём в подушку. – Мне хочется послушать тебя. А что, ты против?
В полутьме ночного купе она бессовестно пользовалась своим преимуществом. Особы, не обязанной следовать здравому смыслу.
Без умысла.
– Ладно, – проворчал он, вглядываясь в неё в слабом лунном свете. – Вельвет...
Чуть заметно покачивало вагон.
– А плюш? – произнесла она, чуть зевнув. – Не знаешь?
– А-а... – протянул он.
До него дошло, что плюш тоже материал. А не просто выражение «плюшевый мишка». Она сбивала его с толку тем, что было непривычно для его ума.
И сердца.
      – А ещё? – спросила она, снова пошевелив ногой на своём диване.
В темноте под верхней полкой.
– Не-е... не знаю.
– Эх ты, дуралей, – произнесла она, чувствуя, что пора спать. – Тафта... Знаешь, из которой купчихи себе шили разноцветные кофты в девятнадцатом веке?
– Угу, – пробурчал он.
Он снова почувствовал, что симпатичная девушка, смотрящая на него с локтя в полутьме на той стороне, намного старше него.
– А что такое камчатый, – поинтересовалась она, чуть зевнув. – Знаешь?
– Шёлк, – буркнул он.
«Не-е... лучше за чаем», – смутно подумал он, полусонно всматриваясь в слегка накрытую одеялом девушку, на полке напротив.
– Оболтус, – перебила она. – Что это значит?
– Не-е… - чуть покраснел он. - Не знаю.
– Это такой узорчатый шёлк, – произнесла она милым чуть сонным голосом. – Понял?
Замолчав и подмяв под себя подушку, она повернулась и стала смотреть в тёмное окно, слушая монотонный усыпляющий стук колёс.
...
       Серёжа снова открыл глаза оттого, что его бесцеремонно потрясли. В купе были едва видны силуэты верхних полок, край столика, пустых бутылок. Он увидел в темноте лицо наклонившейся над ним Алёны, белеющее от слабого света желтоватой луны в небе за тёмным окном. В открытое окно по-прежнему врывался слегка прохладный ночной воздух с запахами южных субтропических лесов.
– Ты... ты чего? – сказал он спросонья. – Я заснул?
– Почти, – сказала она, в полутьме от синего ночника в потолке.
– А-а... а ты?
– А я... я тебя потормошила, – пояснила она, чуть помолчав. – Ну, ложись в постель.
– А-а... ты?
      – Ты знаешь, сколько нам осталось спать?.. – не отвечая, спросила она.
– Сколько? – спросил он.
– Хм… не болтай, – промолвила она. – Ложись на подушку.
– Ла-адно, – согласился он.
По правде говоря, у него снова слипались глаза. Но теперь даже сильнее, чем раньше. До того, как он задремал сидя.
Под стук колёс.
– Я тебе свет зажгу, – пообещала она, подавив ладонью на его плечо.
      Загорелась лампочка над его подушкой. После темноты они зажмурились от света. Он увидел нагнувшуюся к нему девушку с хвостом тёмных волос.
– Спи, – подбодрила она. – А то твой дядя Петя намылет мне голову.
– Почему? – не понял он, прислонясь к стенке.
Девушка стояла напротив него в чуть распахнутом старом голубом халатике.
Совсем близко.
– Так просто, – сказала она.
Серёжа стал ложиться, чувствуя неловкость. Притягательная девушка вела себя, как будто она мама. Она стала накрывать его одеялом.
– Не... сейчас не жарко, – сказал он, отстраняя от себя прохладную руку девушки.
У него появилось непонятное и странное чувство прикосновения к красоте воплощённой души.
Непонятное для ума.
      – Дуралей, – сказала она. – Через час будет свежо. Ты что, не знаешь, что к утру всегда холоднее?
– М-м... знаю, – буркнул он.
Хотя раньше это ему не приходило в голову. Только догадывался по опыту. Когда жил одну смену в подмосковном пионерлагере «Молодой гвардии», после седьмого класса. Где они спали в больших палатках на сорок человек.
– Ну пока, – сказала она, накрыв его.
Она щёлкнула выключателем, и снова стало темно. Сначала так темно, что хоть глаз выколи. Потом опять стали вырисовываться контуры полок и всего остального.
– Ла-адно, – произнёс он, ложась на подушку.
Он услышал, как девушка укладывается на своё место, в темноте напротив него.
– Ты лёг?.. – спросила она, приподнявшись на локте.
– Угу, – произнёс он.
Стучали колёса.
Далеко в потолке еле горел синий ночник. За тёмным окном была видна гористая лесная местность, посеребрённая лунным светом.
Стало тихо.
...
– Эй, – вполголоса позвала она.
– Чего? – чуть приподнял он голову.
– Ну что, доволен? – произнесла она, чуть помолчав в полутьме.
 От слабого лунного света.
– Почему? – он шире раскрыл глаза в темноте.
      Конечно, она говорила про их чудесное путешествие. Такого с ним действительно никогда не было. Но о чём он часто мечтал. Как и все не потерявшие свою детскую чистоту подростки.
– Сам знаешь, – уклончиво промолвила она.
– Не-е, – протянул он.
– Ты вообще… не удивляйся, – попросила она.
Алёна подумала в темноте про своё поведение. Оно было необычным, в последние два дня и одну ночь. Точнее, уже вторую.
До самого утра.
– Чему? – спросил он.
– Ну-у… всему, – задумчиво произнесла она, в темноте под верхней полкой.
С синим ночником в потолке над ней.
– А кто нас разбудит? – пришло ему в голову.
– Да ну… – произнесла она.
…
Серёжа лежал в темноте, слушая монотонный стук колёс на стыках. На одну сторону тёмного купе падал из окна слабый свет луны.
Пора спать.
– Э-э... а брюки положил сохнуть? – вполголоса спросила Алёна, вспомнив.
Он снова увидел в слабом лунном свете очертания верхней полки.
 – Ага…
Но она ему не доверяла. Она не хотела, чтоб он пошёл завтра в своих мокрых брюках. При нём она чувствовала себя, как воспитательница в пионерлагере.
В третьем отряде.
– Сейчас проверю, – произнесла она.
Он на всякий случай отвернулся, лёжа на своей подушке. Хотя свет был выключен, но были видны очертания полки и всего остального.

Чтобы не стеснять её.

.........
      .........
…….

– Спокойной ночи, – прошептала она в темноте от серебристого света луны, за окном мчащегося поезда.
– Спокойной ночи, – засыпая, пробормотал он.

*********

Он проснулся оттого, что его растормошили, и сразу зажмурился от яркого солнца. Всё купе было залито солнцем. В дневном свете всё выглядело совсем по-другому. Совсем не таинственно, но зато весело. Так, словно ты на небесах. Он часто чувствовал такую безумную радость жизни. Не зная, что она действительно нисходит прямиком с небес. Но к сожалению мало у кого остаётся такой же ослепительной, тускнея от зла в течение жизни.
На земле.
– Вставай, – сказала слегка озабоченная Алёна. – Осталось двадцать минут до вокзала.
Он сел на постели.
Она была уже одета, в летней чёрной кофточке и той же самой короткой серой юбке, с чёрными туфлями на модных каблуках.
– А-а... а кто тебя разбудил? – чуть растерянно спросил он.
– Тётя Дуся, – сказала она. – Вставай скорей.
На столике с белой скатертью стояли два стакана с дымящимся крепким красным чаем. Больше ничего на столе не было. Серёжа понял, что проводница приходила, пока он спал.
Ему стало немного неудобно.
– Чего ж ты… меня не разбудила? – спросил он.
– Вот ещё, – сказала она, беззаботно потрепав ему волосы. – На кой ты... только мешаешься. Давай чай пить, а то не успеем.
– Ладно, – сказал он.
Он по привычке застеснялся одеваться. Но вспомнив, откинул одеяло и стал одевать свои почти высохшие чёрные брюки. Свежая как утро девушка с хвостом тёмных волос села за стол, поглядев на него, и настроение у него немного испортилось.
Скорее даже сильно.
Очень.
– Ну-у… хочешь, поменяемся книгами? – предложила она.
 
      Не зная, что сказать.
      
      – Да? – воспрял он.
Серёжа не дочитал свою, но охотно поменялся бы с ней книгами. И не только… Он поднял взгляд. В серо-зелёных глазах девушки было простодушие.
И ещё что-то…
      – Ну, просто так, – ответила она, пригубив дымящийся горячий чай.
     Он не понял, что она имеет в виду.

Совсем.

– Ты чего читаешь? – спросила она.
      Название она видела. Всем известный сборник приключений и фантастики. Она тоже иногда его почитывала. Тем более, что имела подписку на все выпуски.
Начиная с 1955 года.
       – «Сфера Шварцшильда», – сказал он, в полном недоумении.
      Он тоже попробовал свой чай. Чай был пока слишком горячий. А вообще, он больше любил с лимоном. Но они докончили его вчера.
То есть, ночью.
– Почитай «Пропал дракон», – сказала она, посмотрев ему в глаза и ничего не сказав. – Интереснее… Ты всё подряд читаешь?
– Не, – ответил он, совсем сбитый с толку. – Только фантастику. А остальное, если интересно…
      В шестом классе он долго читал бесконечный роман Казанцева «Арктический мост», и так и не смог его одолеть.
     Не осилил.
– Дуралей, – произнесла девушка в чёрной кофточке, снова пригубив обжигающий сладкий чай. – Что ж ты, фантастику всю читаешь, даже если совсем дрянь?
– М-м…

Он стеснялся, не зная, что сказать.

- Ага, - выдавил он.
      – Во... любитель, – произнесла Алёна, непонятно посмотрев на него. – Надо от этого отучаться, – прибавила она. – А то знаешь… всеядность до добра не доводит. Во всяком деле. Да и время зря потеряешь, – с сочувствием прибавила она.

Ей стало жаль…

– Да ну, – сказал он, отпив глоточек чая и ничего не понимая.
Надо было торопиться.
До прибытия оставалось минут пятнадцать. Колёса поезда погромыхивали по расходящимся во все стороны путям.
      – Нечего тут... «да ну», – перебила она, снова почувствовав себя учительницей. – Слушай, что тебе говорят.

      И более того…
      
Поезд загрохотал под пригородным мостом. Вспомнив о вокзале, Серёжа снова немного помрачнел. Переходя по стрелкам, стучали колёса.
Приехали…
      – Ну-у… хочешь, я тебе буду книги давать, – попыталась она утешить его, с сочувствием поглядев на простодушного мальчика.
      Она запнулась, исподлобья посмотрев на него. Он отвлёкся, увидев на путях в окне старый и выцветший вагон.
 У него замерло сердце.

И у неё.
 
– М-м... какие? – спросил он, посмотрев на неё и отпив ещё глоточек горячего крепкого чаю.
Что она имеет в виду? Алёна сделала большие глаза, повернув к нему голову и слегка махнув хвостом тёмных волос.
      – Ну-у… вообще, – уклончиво сказала она.
Серёжа чуть отпил горячего чаю, оставаясь в полном недоумении.
«Вот дура», - подумала она.
– Да уж… получше, чем Казанцев, – беспечно прибавила девушка.

Для ясности.
      
      Алёна понемножку пила чай, теребя пальцами серую юбку. Как будто в магазине. Купить или нет... За окном начались пригороды Тбилиси. Они были мало похожи на пригороды Москвы. В основном частные дома или бывшие частные, сложенные из светлого местного камня, с плоскими или черепичными крышами.
– Ну бери, – он подвинул по столу свой солидный и толстый «Мир приключений».
– На, – сказала девушка с хвостом тёмных волос, чуть поколебавшись.
Она подняла со стола своего потрёпанного и тоже толстого «Виконта де Бражелона». – Потом вернёшь, – шутливо добавила она. – А то в школу пожалуюсь...
Она пошутила, но Серёжа не был в этом вполне уверен. Так, как мы уверены в наступлении дня.
После долгой ночи.
       – А-а... а если потеряю, то... тогда чего? – спросил он, смутно надеясь понять.

То есть, выяснить.

      – Тогда-а?.. – протянула она с лёгкой иронией. – Тогда совсем другое дело.
Он отпил горячего крепкого чая. То, что надо, после бессонной ночи. Довольно длинной... Хотя он и не чувствовал себя уставшим. По молодости... На столик упала тень от окна, и стало холоднее.
– Почему?.. – неуверенно спросил он.
Для него это было непонятными чудесами. Не столько по отсутствию опыта, сколько по невозможности его приобрести.
Вообще.
      
     И для неё тоже.
      
      – Моя книга дороже, – беззаботно пояснила она, отхлебнув горячего чаю.
– Да ну тебя, – сказал он.
– Ну тогда сам скажи, – предложила девушка в серой юбочке, чуть приоткрыв алые губы.
Он утонул в её глазах.
До вокзала оставалось только семь минут. Они оба не стали готовиться заранее, как будто сговорились.
Он опустил глаза.
 – М-м... – он немного покраснел от смущения. – Ты чего... пошутила?
 – Да? – с лёгкой иронией произнесла Алёна, посмотрев на его покрасневшие уши. – Это в каком смысле? - полюбопытствовала она.

 Стало смешно.

       – Я? Не знаю… – пробормотал он, поставив подстаканник на белую скатерть. – Кто тебя знает…
      – Обалдел, что ли? – уставилась на него девушка. – Скажи, что больше не будешь.
      Она смутилась. Поезд погромыхивал на стыках сходящихся и расходящихся в разные стороны путей. В окно задувал лёгкий тёплый ветерок.
Самое утро.
– Не буду чего? – не понял он, чуть покраснев.
– Так думать, – пояснила она.
Не уточняя.
       – А чего?.. – снова не понял он.
       Что она имеет в виду.

       В данном случае... и вообще.

– Чего? – произнесла девушка, наклонив набок голову с гладко зачёсанными назад волосами. – Что я не такая, как... – она замолчала, запнувшись.  – Как все.
– А ты? – спросил он, почти до конца допив свой чай.
– Что я? – не поняла она.
В свою очередь.
– Ты э-э... так думаешь?
– Ты о чём? – уточнила она.
До вокзала осталось минуты три. По внутреннему радио поезда прибытие объявили уже второй раз. Первый раз за десять минут.
Серёжа чуть покраснел.
– Ну... ты думаешь, что я не такой? – наконец нашёл он подходящие слова.
Он посмотрел в окно. Там проплывали старые и новые пути, отдельные старые довоенные вагоны, грузовые платформы, будки и тому подобная обычная дребедень. Колёса стучали на стыках и стрелках.

Вообще, он неплохо соображал, но…

Он смотрел на неё, поднеся ко рту стакан с крепким сладким чаем.
– Дуралей, – заключила Алёна, поставив на стол свой недопитый чай.
 Серёжа хотел то-то сказать, но поезд уже ехал вдоль перрона. Показался большой вокзал столичного города. Было только семь часов утра, но на платформе было много народа.
Все кого-то встречали.
– Всё, – сказала девушка, вставая со своей полки. – Приехали.
Алёна не допила свой чай, остаток которого чуть колыхался в стакане. У него на столе с белой скатертью стакан с чаем был наполовину пустой… Или полный.
Серёжа поднялся с места.
– Ну, давай прощаться, – сказала она, смахнув со лба волосы. – А то поздно будет.
       Девушка в чёрной кофточке стояла рядом с ним, в проходе между полками. Серёжа опасливо оглянулся на дверь. А потом вспомнил про окно. Дяди Пети там вроде не было. Но он стеснялся и чужих.

В данном случае.

Впрочем, со стороны это выглядело как родственные отношения. Но всё равно он немного покраснел. Вдруг с перрона увидят?
      – Ты что, сбрендил? – сказала она, посмотрев на него исподлобья. – Перестань сейчас же.
Поезд уже останавливался. Дядя Петя наверняка знал, где его вагон и поджидал в нужном месте. Впрочем, так делают и все встречающие.
Почти все.
– Чего? – не понял он.
– Перестань краснеть, – пояснила она учительским тоном. – Живо доставай свои вещи.
Серёжа не стал спрашивать, почему живо, и торопливо достал из-под дивана свой чемодан и сумку. Чемодан был небольшой. У него было не так уж много вещей.
А ехал он к родственникам.

Он так ничего и не понял.

      – Подвинься, – сказала она, и сделала то же самое.
У неё был красный чемодан чуть больше, чем у него. Сумка была тоже побольше. Только она была полупустая. Чёрная сумка была модная и явно иностранная. Поезд остановился, слегка заскрипев тормозами.
     Они приехали.

      И она тоже.

      – Открой дверь, – сказала она.
Он стоял ближе к двери.
– Ну выходи, – кивнула она на коридор, уже наполненный пассажирами.
– А ты?
– Олух...
– Ладно, – сказал он.
Он уже держал в руках свои вещи, и не мог протянуть ей руку. Или сделать ещё что-нибудь.

На прощанье...

Они переговаривались тихо внутри купе с раздвинутой дверью, в гомоне продвигающихся по коридору приезжих с чемоданами и сумками. Серёжа наконец вышел, напоследок кивнув головой девушке в панамке, чёрной кофточке и короткой серой юбке. Он не знал, что дороже всего в её одежде были чёрные туфли на модных каблуках.
Они стоили с рук рублей сто.
– Ну иди, – сказала она, чуть подтолкнув его рукой с сумкой.
Она вышла из вагона прямо за ним.
– А, вот ты где, – радушно улыбаясь, обнял его пожилой дядя Петя. – Как всегда, в самом хвосте устроился.
Это был солидный добродушный мужчина лет сорока пяти, с крупным правильным носом и светло-карими глазами. От был полон приветливости и хорошего настроения. Он был только на два года старше Серёжиного папы.
И мамы.
– А это кто? – заметил он девушку в чёрной кофточке, которая вышла сразу за Серёжей.
Алёна нарочно задержалась, сделав вид, что поправляет туфлю на модном каблуке и наклонясь, застегнула ремешок. Она захотела взглянуть на этого дядю Петю.
Но вообще, не поэтому.

Вообще-то.
 
В свою очередь, дядя Петя с интересом поглядел на её короткую юбку. Ведь ремешок на обуви не всегда расстёгивается прямо после выхода на перрон. Он заметил её мельком брошенный взгляд. Да она и сама всегда привлекала к себе взгляды мужчин.
Тем более, грузин.
– Попутчица, – сказал Серёжа, чуть запнувшись и боясь покраснеть. – Соседка по купе.

Эта девушка была ему не просто знакомой, как его сестра Наташа.

– А, – сказал дядя Петя. – Ну пойдём, пойдём... тебя все заждались. Они сейчас правда спят. Но скоро проснутся... Так что мы с тобой тихонько посидим на кухне. Ты ещё не видел нашу новую квартиру.
– А далеко ехать? – спросил Серёжа, постаравшись случайно оглянуться на Алёну.
Она нарочно всё ещё стояла на том же месте. Делая вид, что ждёт кого-то. Того, кто должен её встретить.
– Да… сорок минут, – сказал дядя Петя. – Пошли.
Он взял Серёжин старый чемодан, а ему оставил тащить сумку. Серёжа издалека увидел стройную Алёну в чёрной кофточке, и она помахала ему рукой. Воспользовавшись тем, что дядя Петя смотрит совсем в другую сторону.
Больше Серёжа её не видел.

В этот солнечный летний день.
«Что теперь делать?..» – подумала Алёна, выходя с вокзала в свежее утро на залитую ослепительным солнцем улицу незнакомого южного города.
Она не знала.

Пока.




      Тот, кто греется у огня, может обжечься.
А тот, кто не греется, замёрзнет.
Жизнь сложная штука.




      *
В 1968 в СССР авиабилет покупался без паспорта.
**
Сарделька в школе стоила 6 копеек.
2015




НБ1:
На втором плане в повести – желание Алёны вникнуть в психологию этого подростка и сообщить о нём отцу.

НБ2:
Практически всё в повести – реальные люди, места и события. Кроме встречи в поезде.

НБ3:
Автор любит свою родину (СССР).




16-1-2016 – полностью переработано в замысле и в материале к 6/2025. Все предыдущие варианты недействительны.