Африканские ритмы

Профессор Владимир Бочарников давно жил с ощущением, будто фундаментальная мысль Хайдеггера — «Язык — дом бытия» — таит в себе нераскрытый пласт смысла. В лекционных залах Санкт Петербургского университета он блестяще разъяснял студентам: язык не описывает реальность, а созидает её; через слово человек вступает в отношение с бытием; каждое высказывание — не просто передача информации, а акт присутствия в мире.

Но за академической чёткостью формулировок пряталось смутное чувство: он говорит о доме, не переступив его порога. «Хайдеггер прав, — размышлял Бочарников, листая “Бытие и время”. — Язык — не инструмент, а сама среда обитания духа. Но где увидеть это воочию? Где услышать, как язык дышит?» Ответ пришёл неожиданно: приглашение прочесть цикл лекций в университете Претории, с возможностью полевого исследования среди масаи.

«Это шанс», — решил профессор, упаковывая блокноты и диктофон. Ведь он искал не этнографический материал, ему нужно было живое подтверждение хайдеггеровской истины.

Южноафриканская саванна встретила его ослепительным светом и тишиной, которую не нарушали даже птицы. В туристическом посёлке у крааля масаи всё выглядело привычно: яркие шука, ритуальные танцы, сувениры для гостей. Бочарников вежливо улыбался, но душа его сопротивлялась этой постановочной подлинности. На второй день он решился.

Подойдя к старейшине Лолионге, сидевшему в тени акации, профессор произнёс заготовленную фразу на суахили:
— Ninataka kujifunza lugha yako. Niwezekane na wengine? («Я хочу изучить ваш язык. Могу ли поговорить с другими?»). Лолионга медленно поднял глаза. В его взгляде не было ни любопытства, ни гостеприимства — лишь спокойное измерение.

— Ты говоришь на языке торговцев, — ответил он по-английски с мягким акцентом. — Но наш язык — не для торговли. Он для земли, неба и предков. Если хочешь слушать — слушай не слова, а то, что между ними. В этот миг Бочарников понял: хайдеггеровский «дом бытия» — не метафора. Это живое пространство, где язык не описывает мир, а творит его
.
Следующим вечером Бочарников сидел у костра в отдалённом краале. Пламя рисовало на лицах масаи подвижные тени, превращая их в ожившие маски. Лолионга рассказывал о предках — и каждое имя звучало как заклинание: — Oloiboni Leparan… Olarash… Osituate…Профессор пытался записывать в блокнот, но быстро понял: письменность фиксирует лишь скелет.

Душа языка жила в интонациях… в понижении голоса на именах ушедших, плеск — будто опускаешь камень в колодец времени…

Каждое слово масаи было - молитвой, обращающей небо к земле… клятвой, связывающей поколения… инструментом, формирующим реальность. А еще в протяжном гласном, когда речь шла о дожде — словно сам воздух наполнялся влагой… и в резком ударе согласного при упоминании воина — будто копьё вонзается в землю.

— Почему ты не записываешь? — спросил Лолионга, заметив его растерянность. — Я не успеваю… — признался Бочарников.  — Ваши слова — как музыка. Я слышу ритм, но не могу поймать смысл.

— Смысл не в словах, — улыбнулся старейшина. — Смысл в том, как они касаются земли. Слушай…Он произнёс короткую фразу, и профессор вдруг ощутил: это не просто рассказ. Это возобновление прошлого. Слова старейшины открывали портал, через который дух ушедших входил в текущий миг.

Потом вернувшись в Преторию, Бочарников встретился с местными лингвистами. За чашкой ройбоша он попытался передать своё открытие: — Их язык — не система знаков. Это способ бытия. Когда масаи говорят о дожде, они не описывают явление. Он рассказывал, как на рассвете Лолионга повёл его к древнему валуну, отмеченному резными знаками. Поверхность камня была тёплой от солнца, а в трещинах гнездились муравьи.

— Это не просто камень, — сказал старейшина, прикладывая ладонь к поверхности.
— Здесь говорили наши деды. Их слова вошли в камень. Если слушать тихо, можно услышать. Бочарников приложил ухо к граниту. Ветер шелестел в траве, птицы перекликались, но он не слышал «голосов предков»

— Ты слушаешь ушами, — покачал головой Лолионга. — А надо слушать кожей, костями, дыханием. Он произнёс несколько фраз на масаи — медленно, нараспев. Вдруг профессор ощутил: воздух стал гуще, как перед грозой. Тени от акаций зашевелились, будто пытаясь что то сказать.

Его собственное дыхание синхронизировалось с ритмом речи старейшины. — Мы говорим — и мир дышит, — пояснил Лолионга. — Наше слово — не звук. Оно — нить между землёй, небом и теми, кто был до нас. Если перестанем говорить как надо — мир задохнётся. Они призывают его.

Русский ученый остановился, увидев вежливые, но очень скептические лица своих южноафриканских коллег. Молодой учёный, доктор Нкоси, усмехнулся:
— Профессор, вы романтизируете. Любой язык — это код. Мы изучаем его структуру, семантику, синтаксис.

— Но вы изучаете труп! — перебил его Бочарникова. — Вы препарируете язык, как лягушку на уроке биологии, и удивляетесь, почему он не прыгает. Нкоси нахмурился: — Вы предлагаете отказаться от научного метода? — Я предлагаю вспомнить, что язык — не объект исследования, а среда исследования.

Хайдеггер утверждал: «Язык говорит». Не мы говорим языком, а язык говорит через нас. За столом повисла пауза. Старшая коллега, профессор Ратхиле, медленно и примирительно произнесла: — Возможно, вы правы. Мы так привыкли анализировать, что забыли: язык — это не то, что мы имеем, а то, чем мы являемся.

Она тряхнула своей роскошной гривой черных волос, и предложила: Вам еще налить нашего местного чая с молоком? Ему стало почти также горько не от слов и безликой вежливости, он сожалел о многих ценностях, теряемых современной универсальной «общечеловеческой! Цивилизацией.

Он видел сам, что и как может быть народом, и какие ценности им нужны. Тогда у масаи следующим утром он спросил Лолионгу: — Почему вы не записываете свои истории? У вас нет письменности. — Письменность — для мёртвых слов, — ответил старейшина. И тогда когда появился наш язык - то было время, когда мир «отвечал» — шелестом травы, криком птицы, дуновением ветра.

Ойкумена греков – обитаемая заселенная человеком пространство планеты Земля, по своей сути, не столько отображающая расселение людей, сколько показывающая особый способ, присущий только людям, присваивания пространства. Но до сих пор, в таком линейном росчерке истории укрываются принципиальные человеческие вопросы, не имеющие удовлетворяющего на них ответов.

И один из них - это язык!