Встреча четыре повести - Встреча, Гранд Сентрал, Д

СЕРГЕЙ ГОРЛОВ





ВСТРЕЧА

Сборник
(Встреча, Даша, Гранд Сентрал, Люси)






 
© 2024   –   Сергей Анатольевич Горлов

ISBN   978-1-7947-0806-8

All rights reserved. No part of this publication may be repro-duced or transmitted in any form or by any means electronic or mechanical, including photocopy, recording, or any information storage and retrieval system, without permission in writing from both the copyright owner and the publisher.
Requests for permission to make copies of any part of this work should be e-mailed to: altaspera@gmail.com or in-fo@altaspera.ru.

В тексте сохранены авторские орфография и пунктуация.

Published in Canada
by Altaspera Publishing & Literary Agency Inc.
 



ВСТРЕЧА


Был ноябрь. Когда Серёжа вышел из метро «Фили», на улице моросил холодный осенний дождь. От метро до курсов надо было идти минут семь. Он немного опаздывал.
Ему нравилась эта погода, хотя он был в школьном костюме и отцовском плаще-болонье. Но на душе было всё ещё немного неприятно от разговора с учительницей и от чувства, что больше не будут давать увольнительные. Может быть, уже в следующий раз. Он сам не знал, почему. Ведь сначала никто особенно не возражал.
Он шёл по мокрому тротуару вдоль полуоткрытой линии метро на другой стороне. Зелёная трава лишь немного пожухла. Ему не нравилось в интернате. И терялось столько времени – целый год жизни. В своей школе, с товарищами, дома, в городе. Он не мог теперь писать или рассказывать свои истории, в основном про Мака, Пита и Криса. Правда, у него получались в тетрадях только отрывки, а потом вдохновение куда-то пропадало. А писать просто так ему не хотелось.
Было четыре часа дня.

…Тёмно-синие зимние сумерки в Париже. От мягкого пушистого снега на улице тишина. Только изредка шуршат шинами проезжающие машины. Было какое-то очарование в высоких городских домах с черепичными крышами и мансардами, с густыми деревьями вдоль плиточных тротуаров. Сейчас они были густыми от медленно падающего снега, теряющегося в полутёмной вышине. Он знал этот город, хотя никогда там не был.
Мост со старинной балюстрадой покрыт слоем мягкого белого снега в желтоватом свете фонарей. Снег падает хлопьями сверху, с уже почти невидимого неба.
Серёжа сворачивает по небольшим ступенькам на мост с узкой мощёной набережной улицы. У парапета его ждёт девушка в длинном пальто с капюшоном и синими глазами. Образ остановился, как живой, не застывая и переходя в чистые чувства.
Он свернул на улицу Кутузова. На углу одиноко стояла пивная бочка. Курсы были в старинном и солидном здании школы. В сентябре, в каком-то списке учеников на двери внизу, он увидел одного Пушкина и одного Чкалова. Он прочитал его от нечего делать, по дороге домой после занятий.
По носу щёлкнула студёная капля. Серёжа накинул капюшон. Завтра в шесть утра надо вставать и ехать опять в интернат. И то и другое было неприятно. В семь часов утра было ещё темно. Было обидно, что она без всякой причины не дала увольнительную с ночёвкой. Хотя пригласила его пить чай в свою уютную однокомнатную квартиру.
Но сейчас он был на свободе. Через два часа оба урока закончатся и можно будет ехать домой и делать что угодно. Он ходил сюда без особого рвения, но добровольно, из любви к французскому языку и Франции. Правда, ему ещё больше нравилась средневековая Франция и старофранцузский язык.
Тёти Иры сейчас не было. Она была в командировке в Монголии, на три недели… Впрочем, она его не так уж стесняла в своей изящной комнатке с книгами в коммунальной квартире на 4-ой Тверской. Об обратном он даже не задумывался. Она была ему почти как вторая мама.
Он вошёл в полутёмный холодный школьный подъезд и нагнулся, чтоб завязать шнурок от ботинка. Школа была пуста. Курсы были на втором этаже. Серёжа побежал вверх по гулкой лестнице. В их группе было всего одиннадцать человек.
Первый урок был по грамматике, а второй по чтению. На перемене все обступили Скрябина со «Спутником» – каким-то новым советским журналом для иностранцев, вроде «Англии» по размеру и глянцевой красоте. Серёжа не любил толкаться. Ему было тоже интересно, но немного противно, из патологической ненависти ко всему советскому. Он был не против этого выражения, считая, что оно достаточно сильно.
Скрябин был интеллигентный переросток из «торгпредовских», как по старой привычке называл про себя Серёжа. Это звучало свысока, в отличие от «посольских». Он говорил по-газетному. Это были курсы при МИД и МВТ.
С учениками на курсах у него было шапочное знакомство. Они встречались лишь два раза в неделю, по два часа. Впрочем, и с одноклассниками в интернате ненамного ближе.
Он был там с сентября. Видно, со временем он всё медленнее сходился со сверстниками – может быть, начинал сказываться характер. А может быть, дело было вовсе и не в характере.
Урок чтения он любил, потому что любил говорить и особенно читать вслух по-французски.
Из здания он вышел вместе с Таней, тёмненькой девочкой девятого класса.
– Ты до метро идёшь? – спросила она.
– Да, – сказал он.
На потемневшей улице всё также моросило. Было явно холодновато для болоньи. На этих улицах никогда не было много народа.
– Какой язык тебе больше нравится? – спросил он по дороге.
Она учила ещё испанский.
– Мне нравится французский язык, но испанский всё-таки красивее. Он такой мелодичный…
Серёжа был искренне удивлён. Это было так очевидно. Ему был неприятен неправильный ответ просто из любви к правде.
– Ну… – сказал он. – Нет… по-моему, французский лучше.
– Что ты, испанский язык звучнее. Он такой музыкальный. Ты разве не слышал, какие у них песни?
Серёже нравилась испанская музыка, но только не Рафаэль.
– Ну… мне больше нравится французский.
Он не стал углубляться в подробности, чтобы не спорить, – отчасти из-за своей неразговорчивости, которую обычно принимали за необщительность.
На станции они сказали друг другу «до свидания» и разошлись. Им надо было ехать в разные стороны. Серёже нравилась эта станция, – полуоткрытая, без крыши посередине. Поезд пришёл через минуту. Сидя в вагоне по дороге домой, он смотрел сквозь жёлтую стенку с выпуклыми узорами и думал, какие машины делают в Калланнорке, как они называются, как их делают и на каких фабриках.
Фабрики там были небольшие и совсем не похожи на фабрики. Они были в обычных длинных домах средневекового вида. Внутри были компактные сверхсовременные линии малого объёма, все собственного производства из Калланнорка. Основных легковых моделей было всего две: Джаггернаут фургоном и Краккер с обычным багажником, – но исполнение было очень разнообразным и красивым, – иногда с крыльями, лёгкими и изящными, как сказочное платье. Обе были вездеходные, как джип. Была ещё третья – Роанна, очень дорогая и с техникой на уровне спутников. Она могла плавать под водой и ехать на зов, среди прочего. Её продавали только за границу для добывания денег.
В Калланнорке были в ходу только натуральные деньги – золотые, серебряные и медные монеты, и не в десятичной системе. И зарплата была у всех одинаковая – пятьсот келлей в месяц. Других денег в Калланнорке не принимали, и меняли только на границе.
Впрочем, туристов было не так уж много, так как пропускали не всех и определённое количество в год. Обычная форма у пограничной Стражи была с туниками и латами, но на случай настоящей войны они имели совсем другую форму. Вооружена была Стража вертолётами, автоматами и гранатомётами, не считая длинных мечей. Пограничные пункты стояли на великолепных тёмно-серых шестиполосных дорогах, уходящих в безлюдную даль лесов, прерий и гор Калланнорка. На площади как у Англии здесь жило всего пятьдесят шесть тысяч человек, не считая рольдов.
Рольды жили в замках и мало сообщались с остальными жителями. В отличие от каллей, они носили только старинную одежду и не знали никакой техники. Впрочем, это была одна раса. Она происходила от древних ирландских кельтов, племя которых переселилось в Америку в пятом веке нашей эры, захватив земли на территории будущей Канады и сохранив нетронутой свою расу – одну из двух белых рас Земли, с преобладанием зелёных травяных глаз и золотисто-рыжих волос. Во всём народе было всего сорок пять человек с карими глазами – все со светлыми волосами.
Пришельцев принимали только с сорок восьмого года, когда в Южной Африке воцарился Фервурд, и в год лишь пятьдесят-сто человек могли пройти сквозь сито строжайших тестов на выявление чистоты расы, в том числе психологических и умственных. У туристов не спрашивали паспорта, а проверяли внешний вид и багаж. Некоторые смуглые итальянцы или испанцы не могли пройти. Довольно часто беспокоили террористы и левые истерики. Впрочем, беспокоились они сами. По всей границе было всего шесть пограничных застав, потому что всю страну пересекали вдоль и поперёк только три столбовые дороги. Других асфальтовых дорог в ней не было.
Однажды на заставе Галльморан был такой случай. На дороге перед границей выстроилась очередь из машин. Двое стражников в тёмно-зелёных туниках стояли чуть поодаль по сторонам, а один занимался проверкой. Из красной шеви-импалы открыли огонь, одному прошив шею, а другого сбив с ног с искорёженными латами. Машина круто развернулась и помчалась назад. Возле приземистой круглой башни с зелёной черепичной крышей захлопал лопастями лёгкий вертолёт Арма.
Пятнистый вездеход Реггер загородил дорогу в Калланнорк, взвизгнув гусеницами об асфальт и ощетинившись еле заметными дулами тяжёлых пулемётов. На крыше повернулась пушечка. Вертолёт нагнал импалу над американской территорией и разнёс её со ста пятидесяти метров. Остановившаяся машина разбухла оранжевым пламенем.
Над лесом случайно показался американский военный вертолёт. Арма расстреляла вплотную из огнемёта двоих, успевших до взрыва броситься к придорожной рябине, и сделав наклонный вираж, заскользила как по льду назад. Американский выстрел разорвался вблизи башни, убив осколком одного из водителей на дороге.
С ближайшей к заставе базы Калланорка подняли два дежурных истребителя. База была в Линкрайских горах, в ста восьмидесяти вёрстах от заставы. По данным с аэростата и спутника, противник был один.
По стране пошла готовность номер три. Стратегическая обстановка была по всем сводкам нормальной. Убитого принесли к башне, а раненого положили в лазарет внутри неё.
Калли были христианами ещё до прибытия в Америку.
Двое долговязых воинов в тёмно-зелёных туниках и блестящих как серебро шлемах снова встали на дороге с автоматами на шее и длинными мечами сбоку. Из машин на них глазели белобрысые ребятишки.
В Калланнорке было примерно по тысяче новейших танков и самолётов на сорока восьми подземных базах. Вокруг них в разбросанных по горам и лесам светлых приземистых башнях обитали три тысячи стражей. Это были студенты и ратники с семьями.
В течении новой истории главным оружием племени была тайная война и внешняя политика. Но в последнее время им стало оружие возмездия на почти полностью автоматизированных ракетных базах. Оно было добыто хитростью и шантажом, с использованием неимоверного тайного влияния в жестокой и беспощадной борьбе. Тайное влияние было основано на глубинной разведке с репутацией абсолютной надёжности, деньгах, угрозах, манипуляции враждебными силами и политических связях. Кроме того, сам Калланнорк был явно безопасен для кого бы то ни было.
Деньги добывались всеми возможными способами, включая пиратство, вымогательство и связи с мафией. Много давали археологические подделки и клады. От банкиров был хороший доход, так как они знали, что в данном случае лучше никуда не обращаться: будут использованы любые средства, чтобы их найти. А в большинстве тайных полиций и сысков у Калланнорка были хорошие невидимые связи, основанные на идейной близости и абсолютной надёжности.
Калланнорк имел официальные отношения только с белыми странами. У него не было выхода к морю, но был подводный флот из малых и больших подлодок. Количество их было неизвестно. Около двух тысяч каллей тайно жили за границей, постоянно сменяясь. Оружие возмездия включало ядерную, биологическую и химическую угрозу в том числе на самой территории Америки и Канады. Ракеты были нацелены на них же, а также на СССР и Китай.
У Калланнорка было несколько островных колоний – Лента в Тихом океане, Альвинна в Индийском и Родогалло на юге Атлантического. Лента была островом с ближайшими утёсами, остальные – группами островов. Их население – тридцать две тысячи человек с белоснежной кожей и синими глазами – жило в условиях древней Спарты, как по образу жизни, так и по внешнему виду городков, домов и посадок. Они совершенно не знали техники, в том числе и оружия. Туристы туда не допускались, – разумеется кроме каллей.
Эту страну Серёжа придумал полгода назад, на каникулах в Мали. Он знал много интересного из её жизни, в том числе и разных историй.
Во время перехода на Площади Свердлова он стал думать о замках рольдов. Их было тридцать шесть.
Вообще в Калланнорке было три города – столица Шапелль с тридцатью шестью тысячами жителей, Гулль с шестью и Кверрик с четырьмя. Все они стояли на столбовых трактах, но были разные по духу и красоте. Все эти города были совершенно средневековые, новые дома в них не строились буквально столетиями, так как люди предпочитали не расширять их, а выселяться в более новые селения.
Впрочем, и в одинадцати селениях без городских стен строились точно такие же средневековые дома, с местным своеобразием. Прогресс или развитие как таковое были неизвестны в Калланорке.
Шапелль стоял на реке Регелла, готорая в Канаде называлась река Св.Лаврентия. Это был туманный город, окруженный белокаменной стеной с круглыми белыми башнями. Зелёные медные шпили и верхушки возвышались над рыжими черепичными крышами города. Он был как бы лицом страны.
Гулль стоял на круглом выпуклом холме посреди зелёной равнины и был окружён высокой стеной и рвом. На бежевой стене издалека виднелись зубцы. Но город был тоже открыт взгляду благодаря своему положению. Высокие и острые чуть изгибающиеся крыши с темно-красной, почти малиновой черепицей были похожи на сказочные цветы. Среди них взметались вверх тонкие круглые башни песочного цвета с тонкими и тоже круглыми шпилями. В голубом небе реяли лилово-золотые флажки.
Тёмно-серый Кверрик занимал небольшую, довольно высокую столовую гору. Неровные почерневшие стены сливались с её отвесными каменистыми склонами с кое-где зеленеющими кустами чертополоха и барбариса. Узкие городские улицы шли то вверх, то вниз, и в этом маленьком городе можно было без труда заблудиться. Иногда они соединялись крутыми ступеньками, а иногда выходили в заросший боярышником дворик прямо над городеской стеной. Обычно по улице могла проехать только одна машина; но ввиду неудобства жители города, даже девушки, предпочитали верховую езду. Серые дома Кверрика были увенчаны острыми кровлями из тёмно-зелёной черепицы под клубящимся облаками серым небом. Поздним вечером в дали горели жёлтые огоньки на фоне колких силуэтов в чёрном-синем ночном небе. В городе были только одни ворота, к которым подходила вверх узкая обрывистая дорога. Столбовая дорога огибала подножие горы, уходя по зелёной равнине в туманную даль. На горизонте виднелись лесистые горы.
Вообще в Калланнорке не было толстых женщин или больных людей. Здесь люди умирали просто от старости. И были сильными до самой смерти – почти всегда.
На постоялых дворах и в гостиницах были конюшни для лошадей проезжающих путников. В некоторых селениях предпочитали кареты.
Замок Мюрра возвышался на одном из покрытых шумящей дубравой холмов Дальнего леса. Зелёные волны леса уходили во все стороны за горизонт. Замок был построен из серых каменных глыб. С его квадратных угловых башен был виден только бескрайний холмистый лес. Лишь где-то в синей дымке на горизонте еле различимо виднелись на западе горы. У подножия холма средь зелёных луговых берегов протекал прозрачный Легер. Изгибаясь, река скрывалась за круглым боком лесистого холма. Сверху башни её было видно всю, со всеми изгибами до самого горизонта. Луга вдоль реки были усыпаны северными полевыми цветами.
Мощные стены замка устрашающе вздымались на высоту восьмидесяти локтей. Ров перед ними был глубок и широк. Над стеной устремлялось ввысь серое здание, как каменное пламя с висячими башенками, слегка разлетающимися конусообразными медными крышами и мостами с окошками на невообразимой высоте между башенками.
Вместо главной башни внизу реяли площадки четырёх угловых башен, – хотя замок не был квадратным.
Здесь жило человек двести пятьдесят-триста. Их никто никогда не считал. Крепостные стены были толщиной с дом, и со стороны двора там наверху были узкие окна с каменными выступами во двор замка. У короля Мериго была жена-королева, дочь короля из замка Риглиннор на западе Калланнорка.
Один раз на опушке леса разбил палатку Адам Бэрроуз из Бостона, отсидевший два года за изнасилование. Это был тип опасного бродяги. Необузданность страстей в нём сочеталась с жаждой приключений. Он приехал в Калланнорк поохотиться и пожить в лесах. Странствуя вдоль извивающегося меж холмов Легера, он вдруг увидел на изумрудном пологом берегу фею в зелёном платье с длинной, чуть разлетающейся юбкой. На ногах у неё были зелёные сандалии с оплёткой до края платья ниже колен. Золотая нить блестела на солнце. Она посмотрела по-детски открыто и упрямо, не чувствуя с ним контакта и не понимая, кто он такой. Из-под странной шляпы вроде чепчика спускались золотые косы.
Адам знал, что поблизости замок.
Замок было видно с любого холма. Сначала бродяга почтительно поклонился, невольно изумившись очарованию изменчивых как небо голубых глаз. Потом вспомнил, что здесь нет ни оружия, ни телефонов. Он жадно облизал губы, снимая из-за спины охотничью винтовку. Чуть выше у кустов стоял рыцарь с открытым забралом. Он его не заметил. Фея была принцессой Армиллой из замка Дальнего леса Мюрра.
– Кто вы такая? – сказал, приближаясь с улыбкой, Адам Бэрроуз.
В прекрасных глазах девушки-ребёнка отразилось недоумение. Рольды не знали чужих языков. Рыцарь снял с плеча тяжёлый лук. Он знал назначение этой чёрной трубки с деревяшкой, и даже знал её название «огневая трубка», агнилинг. Он не скрывался, но пришелец не видел его. И не знал, что вблизи замка нельзя ходить в странной одежде и с нечистыми предметами.
Девушка, улыбаясь, оглянулась на рыцаря. Она чувствовала, что они оба знают, что им делать. В следующее мгновение Адама Бзрроуза пронзила насквозь стрела, выйдя наполовину из спины. Он увидел рыцаря благодаря девушке, но слишком поздно. Он упал на землю с глухим стоном. Изо рта появилась кровь.
Девушка отступила на шаг.
– Кто это, Скаллигер? – сказала она, обернувшись.
– Это злой колдун, Армилла, – ответил рыцарь, убирая свой лук. – Не трогай его, – сказал он, стоя у кустов, и заметив, что она хочет потрогать его сандалии. – Его сожгут.
Принцесса почувствовала радость и рассмеялась, посмотрев на солнце и луг. Пробегая мимо рыцаря и заглянув в его синие глаза, она дёрнула его за железную руку. Рыцарь чуть покачнулся и хмыкнул от неожиданности, но устоял. За открытым забралом виднелись соломенные усы и брови с проседью.
Если бы на месте бродяги был калль, он бы отбросил ружьё и показал ладони, сказав «я чист». Его отвели бы в замок, дав лучшую одежду рольдов. После этого он мог бы жить в замке или идти куда угодно.
Он был того же рода.
Адам Бэрроуз не мог этого сказать. Но если бы ему удалось убить рольда, он был бы вне закона не только в Калланнорке, а во всём мире. Человеческими или божественными средствами к нему бы был найден путь, и он бы погиб. И пожалел бы, что не сделал этого раньше.
Краденый в Олбани джип остался ржаветь у могучего дуба. Потом из него стали делать подковы и ручки для вёдер. Рольды получали от Калланнорка дань в виде продовольствия, а остальное делали сами.
Серёжа посмотрел вокруг.
Следующая станция была его. В вагоне было полно народу. Все уже ехали с работы. Лица людей были примелькавшимися и как будто давно знакомыми. И их одежда, и их сумки и портфели. Серёжа любил Москву. Он скучал по своей квартире в Ховрино, где жил с девяти лет. Там и посуду было приятней мыть, чем у тёти Иры. Хотя соседи здесь были неплохие. И он им нравился, за тихость и скромность.
Он скучал не только по квартире, конечно, а по всей бывшей жизни. Особенно потому, что её больше уже и не будет – школа ведь кончается.
За окном замелькали мраморные стены с привычными табличками и буквами. Серёжа повернулся к выходу, спросив «вы не выходите?» у мужчины в мокром плаще-болонье. У него впереди был ещё целый вечер. Конечно, завтра придётся в такую тёмную рань вставать, всего десять минут на чай, и идти по заледеневшей ночной улице до «Маяковской», а потом до интерната, – но зато сегодня было совсем другое дело. Можно было сидеть дома и читать книжку, а потом смотреть хоккей и пить чай с вареньем. Он болел за иностранцев, в которых видел настоящий белый европейский дух.
Но лучше сначала погулять и зайти в пельменную или какую-нибудь закусочную. А то и сходить в кино. Если будет что-нибудь приличное. Он любил ходить по старым московским улицам, особенно в некоторых местах, вроде Сретенки или Цветного бульвара. Он гордился, что хорошо знал город и в общем помнил с полсотни маршрутов автобусов, троллейбусов и трамваев, не говоря уже о метро. А может, и больше.
Поднимаясь по эскалатору, Серёжа по привычке опирался всем телом на чёрные перила и смотрел на людей. Все были мокрые от дождя. Вверху проплывали знакомые таблички насчёт зонтиков и так далее.
Без двадцати он добрался до дома, идя с улицы Горького. Иногда он шёл с «Новослободской». Положив портфель в углу у двери, он стал слушать свои пластинки Рози Армен и немного замечтался.
Их было две.
Он их слушал и в Африке, когда бывало сидел с Андрюшкой на низкой ступеньке сзади дома, ел ананас и рассказывал про Мака, Пита и Криса. Там была слегка заросшая плиточная площадка и травяной участок с высоким забором из битых камней, и лёгким гаражом без ворот сбоку. Гараж был под большим манговым деревом. Участок был с небольшим повышением, и во время дождя от гаража текли целые ручьи.
Серёжа включил свет и задёрнул шторы на двух узких окнах. Комната была тоже довольно узкая. Потом запер дверь и спустившись не ожидая лифта с третьего этажа, вышел на тёмно-серую мокрую улицу. В коридоре пришлось поздороваться со старушкой-соседкой, Марьей Григорьевной.
Пройдя по переулку, Серёжа снова вышел на улицу Горького и пошёл вниз по улице к центру. Он любил гулять по городу. Не только по Москве, а вообще. Особенно если он вроде Таллина. Особенно в такую погоду. Было уже совсем темно. По-прежнему накрапывал дождь. На углу улицы в круглой пельменной он стоя поужинал порцией пельменей с уксусом и маслом. Здесь были круглые мраморные столики на одной ножке. Он взял ещё и салат за двенадцать копеек. Выйдя наружу, он стал смотреть неподалёку афишу кинотеатров, где что идёт. На неё падала слабая тень от веток голого дерева. Тень почти не качалась. Он знал про эту афишу. В Иллюзионе шёл какой-то судя по названию иностранный фильм. В девять часов последний сеанс. Он решил пойти. По улице Горького проезжали машины, светя фарами и шелестя по мокрому асфальту. Толпа заметно поредела – час пик уже кончился и неуютно моросило. Дождь стал ледяным.
Серёжа добрался до кинотеатра без пяти девять, считая и ходьбу пешком от метро по Солянке. Оно было не так далеко. В кассе была небольшая очередь. Серёжа взглянул на свои коричневые ботинки. Один из них немного промок. Пол был мокрый и в меру грязный, но здесь было светло и без дождя. Да и немного теплее. На стенах были цветные афиши кинофильмов, в том числе экспортная афиша «Трёх толстяков» по-испански. Серёжа встал в очередь. Это был французский фильм. Ему повезло. Только б не кончились билеты…
– Вы не купите один билет? – спросила его подошедшая девочка его возраста в длинном демисезонном пальто, по новой моде.
– Ага, – сказал Серёжа и отошёл в сторону.
Он смутился, увидев синие глаза девочки. В кармане у него почти не было мелочи, и он растерянно протянул свой рубль.
– У меня нет сдачи, – сказала девочка, подняв на него глаза.
Серёжа испугался, что кто-нибудь другой купит билет. Хотя в кассе они явно были. Очередь уже кончалась. Часы на стене показывали почти девять.
– Давайте, я вам потом отдам, – сказала девочка, взяв у него из руки рубль и положила в неё билет, оторвав его от другого билета. Серёжа кивнул и побежал из кассы ко входу в кинотеатр. Он оглянулся, пройдя в фойе и вспомнив про деньги.
Контролёрша отрывала у неё билет. Под капюшоном виднелись тёмные косички. Уже прозвенел третий звонок. Двери зала закрывались. В фойе остались немногие опоздавшие на журнал. Серёжа повернулся к девочке в капюшоне.
– Опоздали, – сказала она, подойдя к нему.
Она была такого же роста, как и он.
– Да, – сказал он скованно.
– Пойдёмте, я разменяю ваш рубль, – добавила она, тронув его за рукав.
Серёже показалось, что на них смотрят. Маленький буфет был прямо в фойе. Серёжа, смущаясь, пошёл за девочкой. Подходя, она оглянулась.
– Два бутерброда с сыром и два кофе, – сказала она буфетчице.
Серёжа был уже рядом. Девочка заплатила рубль и получила сдачи шестьдесят копеек.
– Возьмите, – сказала она Серёже, кивнув на кофе с бутербродом и отойдя, села за столик.
Серёжа хотел пойти за соседний столик, но вспомнил о сдаче и поневоле сел за тот же, напротив девочки. Ему было неловко, и он не знал, что говорить.
– Вот ваши деньги, – сказала девочка, протянув ему сдачу.
Серёжа не успел возразить и взял деньги. К нему прикоснулась холодная рука.
– Это ваше, – сказал он, подвинув к девочке десять копеек и краснея взял с тарелки бутерброд.
– Спасибо, – сказала девочка, взглянув на него и откинув капюшон.
У неё были тёмно-русые волосы, чуть светлее, чем у Серёжи. Она была как на картинке в «Jours de France». Он понимал, что некоторые из этих картинок – шедевры почище любого Ренессанса.
В интернате у них многие одевались хорошо, но Серёжины родители не очень заботились о его гардеробе. Он посмотрел на часы вдалеке, желая поскорее встать, но надеясь, что ещё не пора.
– Как вас зовут? – вдруг спросила девочка, ловя его взгляд.
Он избегал смотреть на неё.
– Серёжа… Сергей, – запнулся он. – А вас? – пришлось ему добавить, и он заставил себя посмотреть в лицо девочки.
Она была просто красива.
– Мила, – просто сказала она.
До него вдруг дошло, что они познакомились. Он не звал, что теперь нужно делать. Прозвенел звонок. Девочка допивала кофе. Она была, наверно, похожа на ту Милу, с которой он учился и сидел за одной партой в третьем классе.
– Пойдёмте? – робко сказал он, только теперь сообразив, что их места рядом.
Девочка улыбнулась и поднялась, смахнув крошки со стола.
– Пойдёмте, – сказала она.
Фильм назывался «Гром небесный».
Пробираясь вдоль по ряду, Серёжа был рад, что свет после журнала немного приглушён. Ему снова казалось, что все на него смотрят. Когда он сел на двадцатое место и оглянулся, прямо рядом с ним уже садилась эта девочка. Места были в середине партера. В этом кинотеатре был небольшой балкон. Вообще-то он любил больше сидеть на балконе. Стал гаснуть свет. Увлёкшись фильмом, Серёжа раза два посмотрел на девочку сбоку в темноте. Она смотрела кино. Ему хотелось посмотреть и ещё, но он не решился. Но и двух раз было достаточно, чтобы у него похолодела от восторга душа. Романтика картины соединилась в ней с прекрасным и незнакомым существом рядом в темноте.
И они были знакомы!..
Вообще-то он никогда не ходил в кино с девочками. У них это было как-то не принято.
Когда все стали выходить, Серёжа оглянулся. Девочка говорила «извините» закопавшейся со своей сумочкой толстой женщине. Когда только зажёгся свет, он лишь мельком взглянул влево на девочку. В это время она случайно отвернулась.
Выйдя из ряда, Серёжа влился в идущую по проходу толпу и она их разделила. Он витал в облаках под впечатлением близости девочки во время этой картины, но уже началось и знакомое чувство грустной неприкаянности. Оказавшись с толпой на улице, Серёжа на минуту остановился, оглядываясь. Жёлтый уличный фонарь где-то с высоты просвечивал сквозь моросящий туман. Люди расходились, о чём-то переговариваясь. Серёжа издалека заметил девочку в длинном сером пальто с капюшоном и нехотя повернул к станции метро. Путь был через широкую улицу напротив, и дальше по направлению к Солянке.
– Сергей! – услышал он негромкий окрик и обернулся.
Девочка махнула ему рукой с того же места около выхода. Она повернулась к нему лицом. Так его обычно не звали.
Серёжа поневоле пошёл с ней.
– Вам на метро? – сказала она. – Вам понравилось кино? – добавила она, пока он кивнув пробормотал «да».
– Да, – сказал он. – Хорошее кино.
Он удивился, что она тоже сказала «кино». Девочка повернулась и пошла по тротуару к углу этого высотного дома. Ему всегда хотелось жить в таком доме. Он представлял себе, какие там комнаты в башенках, переходы, лифты и фойе внизу. А может быть, и наверху.
– Вы в какой школе учитесь? – спросила она.
– Я? Сейчас в интернате.
Она удивлённо поглядела на него, поворачивая по тротуару вдоль дома.
– Каком?
– Мидовском.
– А что это?
– Ну, МИД. Министерство Иностранных Дел.
– А, знаю. Родители за границей, – догадалась она, кивнув.
Над тротуаром горели жёлтые фонари в тумане. Промозглый холод пробирал до костей. Серёжа надел свой капюшон. Под ногами в их жёлтом свете лежал одинокий палый листик. Мимо промчалась поздняя машина, разбрызгав холодную лужу.
– А вы? – сказал Серёжа.
– Что?
– В какой школе? – туповато повторил он.
– Тут, недалеко, – сказала она. – Я здесь живу.
– Где?
Серёжа шёл рядом, стараясь не задеть девочку и казаться непринуждённым.
– В этом доме, – махнула она рукой.
Серёжа машинально взглянул вверх. В доме горели окна, хоть и не везде. Было уже поздно. Около одиннадцати, или пол-одиннадцатого. У него не было часов.
Девочка остановилась около массивного подъезда.
«Как в МИДе, – подумал Серёжа. – Советские небоскрёбы».
Впрочем они ему нравились, особенно если без шпилей. Он искал, что бы ещё сказать, но связных мыслей не попадалось.
Девочка внимательно смотрела на него своими синими глазами. Прохожих почти не было. Вместо дождя появились редкие тающие снежинки.
– Вам не холодно? – спросила она.
Это было нетрудно заметить. Впрочем, Серёже был не чужд спартанский дух.
– Хотите зайти ко мне? – спросила она. – Ненадолго. Можно выпить чаю.
Это была простая вежливость. В гордом страдании он почти уже сказал «нет», но встретившись с её простым взглядом, вдруг спросил:
– А ваши родители?
– Мама в деревне. А. папу вызвали на работу, – ответила она, помолчав секунду. – Вы думаете, он пускает меня так поздно в кино?
Серёжа ни о чём не думал. Это могло быть только в рассказах или в мечтах. В голове промелькнули диковатые подростковые мысли и пропали. Он был влюблён в эту девочку в длинном пальто с капюшоном, чуть мокром от дождя и снежинок.
– Ну… – сказал он первое, что пришло в голову.
– Не бойтесь… он вас не съест, – сказала она, потянув за тяжёлую дверь с медной ручкой.
Серёжа пожалел, что постеснялся помочь. В глубине уютного полуосвещённого холла сидел человек в кресле за столом. Он опустил газету.
«Портье», – краем ума подумал Серёжа, начиная незаметно краснеть.
Ему казалось, что все знают о его чувствах. Девочка, сняв капюшон, мимоходом кивнула человеку и поднялась по широким ступенькам к лифту. Портье посмотрел им вслед, и он готов был теперь провалиться сквозь землю. Вокруг двух старинных лифтов шла вверх лестница. Она была шире, чем в его доме.
– Серёжа… – сказала девочка. – Вы стесняетесь?
Серёжа покраснел ещё больше и невпопад откинул свой мокрый капюшон.
– Н-нет, – выдавил он.
– Вы в каком классе?
– В десятом.
– А я в девятом. Давайте…
Сверху подошёл лифт, и она скомкала последнее слово. Лифт был пустой. Когда они входили в лифт, кто-то зашёл в дом. Мила не стала ждать и нажала на четырнадцатую кнопку.
– Сейчас приедем, – сказала она, мотнув двумя косичками, как будто отряхивая воду и смотря на него большими синими глазами.
У неё были тёмные волосы средней длины. Серёже показалось, что она похожа на него. Он засунул руки в карманы плаща. Мимо проехал ещё только восьмой этаж. Лифт шёл с такой же скоростью, как в доме у его дедушки на Новокузнецкой. Но этот был больше и с зеркалом.
– Серёжа… – сказала девочка. – Вы помните моё имя?
– Д-да, – запнулся он.
– Давайте говорить ты, а? – сказала она, глядя вопросительно на него.
Серёжа не знал, где он находится.
– Давайте… – сказал он.
Лифт наконец дошёл. Мила оглянулась на него и вышла.
– Не упадите, то есть., я хотела сказать, не упади, – сказала она, увидев, как Серёжа не заметил ступенек, и подозрительно хмыкнув. Перед ним был маленький круглый холл с ковром, а не очень длинный коридор сбоку кончался дверью с тёмным окном.
«Наверно, раньше кресла стояли», – подумал Серёжа.
Здесь было квартир шесть, по три с каждой стороны.
С другой стороны от холла был такой же коридорчик. Мила остановилась у обитой кожаной двери с глазком и достала ключи, глубоко засунув руку в косой карман пальто.
– Вы знаете, я немного боюсь оставаться одна ночью, – сказала она, отпирая замок – То есть, ты, – поправилась она, чуть покраснев.
– А я нет, – сказал Серёжа, осмелев.
У него ещё не было такого случая. Если не считать в четвёртом классе, когда мама с папой уходили на приёмы часов до двенадцати. Но тогда он боялся, даже со спящим годовалым Андрюшкой. Но зато как было тогда интересно смотреть в темноте диафильмы внизу в помещении детского сада, совсем без взрослых. Или играть в прятки. Широкие сплошные окна закрывались плотными шторами. Они выходили на конец заворачивающей сверху из-за дома асфальтовой дорожки, тихую тёмную спортплощадку внизу за обрывной стеной из камня, и ночной город чуть ниже. Там было человек двенадцать детей от пяти лет.
Серёжа и три девочки-третьеклассницы были за старших. Их звали Оля, Таня и Нина Ковригина. Правда, Серёжа тушевался, и они заправляли всем сами. Потом их всех отправляли спать по домам. Все жили в том же доме, с широкими современными террасами на каждом этаже, с полом из чёрно-белой плитки и ярко-жёлтыми перилами. Андрюшку он таскал на руках. Он тоже там был, но Серёжа его не замечал. Больше ни у кого не было таких маленьких братьев.
– Да? – сказала девочка.
Она зажгла свет в большой прихожей. На него повеяло запахом старинной жизни, с тонкими стаканами в подстаканниках и «зимами». Он вспомнил свою простую двухкомнатную квартирку в пятиэтажке. Эта с ней как-то не сочеталась. У него появилось обидное чувство, что это случайное чаепитие ему ни к чему. И всё же не хотелось уходить.
– Подожди здесь, – сказала Мила и быстро сняв пальто, ушла куда-то в темноту по коридору.
Её «ты» было совсем не фамильярным, а таким же, с каким он обратился бы в своей школе к любой незнакомой девочке.
Серёжа не решился сам снять плащ. К тому же он увидел в другом свете свой наряд. Под плащом у него была отцовская охотничья куртка из зелёного плюша – она немного болталась – и не новые школьные брюки. Девочка была одета в длинную, как и пальто юбку ниже колен и чёрный свитер с высоким горлом. Вдруг он услышал где-то в глубине квартиры разговор.
«Да, папа. Восхитительно. Сейчас лягу.»
Серёжа удивился, что не услышал звонка.
«Может, уйти», – подумал он, сам не зная почему.
Он не был склонен к саморефлексии.
– Это папа звонил, – сказала Мила, появляясь из двустворчатой двери напротив входа. В той комнате уже горел свет от торшера. – Он ещё на работе.
Он заметил, что у неё очень модные иностранные туфли на платформе.
«Небось в школу в них не пойдёт», – подумалось ему без слов.
– Пойдём, надо вымыть руки, – сказала она. – Ой, сними плащ.
Она не показала, куда вешать, и Серёжа положил его на кресло у стены. Вешалка была возле двери, но он её не заметил. Его коснулся запах чудесных духов.
– Сюда, – сказала она, открыв дверь в ванную из тёмного коридора и включив мягкий свет.
Было видно, что у себя дома девочка сразу освоилась с ролью хозяйки.
Серёжа зачем-то вымыл руки и увидел своё лицо в зеркале. Оно глуповато улыбалось, как будто он только что родился. Погасив свет в благоухающей кафельной ванной, он зашёл по коридору на кухню. Потолок в коридоре был низкий.
Любовь росла как снежная лавина, и он мало о чём думал, просто замечая окружающее. Вообще, он был всё ещё влюблён в Лину из «Трёх толстяков», но уже не так, как два года назад. И сейчас как-то не вспоминал о ней.
На голубом кухонном столе лежал блестящий и красочный французский журнал «Пиф», совершенно новый. Но поразительным было то, что стол был точно такой же, как у них в квартире. До этого он ни у кого такого не видел. Сейчас в ней жил какой-то полковник, за сто тридцать рублей в месяц.
– Ты что, Серёжа? – спросила девочка.
– У нас дома такой же стол, – сказал он.
– А, – сказала она, чуть приоткрыв рот.
Совсем, как Лина в кино. Голубые язычки газа расползались под дном чайника на старинной четырёх-конфорочной плите.
– Можно посмотреть? – сказал Серёжа, впервые испытав интерес к чему-то кроме стоявшей перед ним девочки.
– Это по-французски, – сказала Мила, стоя рядом с ним.
Журнал несколько потерял свой интерес. Она не предложила ему сесть.
– Я знаю, – сказал он. – Я читал.
– Где?
– В Мали, – сказал он. – В Африке.
– Ты был в Африке?
– Да, – сказал он. – Нa каникулах… летом.
Мила удивлённо посмотрела на него.
– У тебя французский язык? – спросила она.
– Нет, я сам учу, на курсах, – сказал он. – Сегодня ходил тоже.
Серёжа увидел глаза стоящей перед ним девочки и снова потерялся.
– Тебе наверно пора домой? – с сочувствием спросила она. – Ой, ты же в интернате. А на какой он улице?
– Это за городом, – сказал он. – Два часа ехать отсюда.
– А как же ты поедешь? – испугалась она. – Уже одиннадцать.
– Я к тёте, не в интернат.
– К тёте?
– Ну, к тёте своей, – пояснил он. – Она около улицы Горького живёт.
– Хочешь позвонить ей? – предложила Мила, всё ещё стоя прямо перед ним.
Крышка чайника чуть задребезжала. Он был наполнен до половины. Серёжа забыл про журнал.
– Нет, её нет сейчас.
– А где она? – слегка удивилась Мила.
– В командировке.
– Где? В Африке? – немного недоумённо спросила девочка.
– Да нет, – сказал он. – В Монголии.
– А-а, – слегка протянула она.
Опять совсем как Лина в «Трёх толстяках».
– А как же ты, один? – вдруг спохватилась она.
– Да, – сказал Серёжа, слегка гордясь своей самостоятельностью.
Ему было шестнадцать лет.
– А-а, – снова понимающе кивнула она, с интересом взглянув на него. – А как же интернат?
– Я завтра поеду, утром. В шесть часов. То есть в полседьмого.
– Вам разрешают?
– Да, иногда, – сказал он. – Меня на курсы отпускают.
– А если не успеешь?
– Как?
– Ну, опоздаешь.
Серёжа пожал плечами и случайно поднял глаза. Его словно обдало жаром.
– Ну, выговор сделают, – сказал он, немного краснея под взглядом девочки.
Он вдруг вспомнил сегодняшний тягучий разговор за чаем на квартире у Анны Павловны. Как будто из другого мира и времени.
– Больше не пустят, наверно.
– Совсем?
– Как совсем?
– До конца года?
Она имела в виду учебный год.
– Нет, в субботу всех отпускают. У кого родственники есть.
– А, – вздохнула она с облегчением, как будто речь шла о ней самой.
Чайник кипел вовсю.
– Иди туда, Серёжа, – сказала девочка. – Я сейчас.
Она показала подбородком на двойную дверь. Серёжа неуверенно вышел в комнату. В углу большой комнаты горел торшер. На полу посередине был овальный ковёр. Круглый обеденный стол со стульями был сдвинут в нишу выступающего эркером окна. Он был покрыт скатертью. Там было полутемно. На столе лежала пустая коробка от «соломок» за сорок копеек. Здесь была тень давным-давно забытого запаха, какой был у них дома в Турции.
Разговорившись, он почувствовал себя немного свободнее.
В книжной стенке до потолка стояли собрания сочинений Чехова, Пушкина, Гоголя, Крылова, Достоевского. Опустив взгляд, он увидел Марк Твена, Грина, Майн Рида, чёрный трёхтомник Гофмана, Джек Лондона, старую Библиотеку приключений и очень много книг из серии приключений и фантастики с узорными переплётами разных оттенков. Джек Лондон был такой же, как у него. Он позавидовал. Нагнувшись, он стал рассматривать, что внизу. Там были зелёный Фенимор Купер, Беляев, совсем незнакомое собрание сочинений Дюма, серия «Земля и люди», ежегодники с большими надписями «Фантастика 1965» и т.д., Конан Дойль, розовый Вальтер Скотт, штук двадцать из серии Зарубежной фантастики и точно такой же трёхтомник Уэллса, как у него. Он знал, какие там картинки на обложках, если их вытащить. В конце полки у кресла он увидел большие детские книги – зелёного Буратино, Винни Пуха и Незнайку. Эти у него были, а «В Солнечном городе» он привёз из Африки, только рваного. Выше них были Стивенсон, коричневый Брет Гарт, Шиллер, двухтомник Гамсуна и много отдельных книг. В томе Беляева он заметил красную шёлковую ленту вместо закладки. Его охватило ощущение чего-то родного и незнакомого.
Стенка была явно старой работы, хоть и полированная, и кончалась только над дверью в другую комнату, возле стола и занавешенного окна. Наверху у потолка были какие-то книги в старинных переплётах и энциклопедии. На одном переплёте он заметил французскую надпись.
– Это Рабле, прижизненного издания, – сказала девочка, став рядом с ним с чёрным подносом в руках.
На нём были дымящиеся чашки и вазочки. Она сняла платформы и была в серых носках. Серёже нравилась модная одежда у девочек, но без них Мила оказалась как-то естественней. Она была чуть ниже его ростом.
Несмотря на свою стеснительность, он вдруг сказал «дайте я вам помогу», взял у неё из рук тяжёлый поднос и осторожно положил его здесь же на широкий журнальный столик. Мила подняла на него бездонные синие глаза в желтоватом свете от абажура и как-то ненасмешливо хмыкнула.
Серёжа смутился и покраснел, напрасно надеясь, что это не очень заметно.
«Что я здесь делаю», – подумалось ему, словно кто-то подложил эту мысль.
– Садись, – коротко сказала Мила и села в одно из двух кресел.
Они были в серых полотняных чехлах по совсем старинной моде. Серёжа сел. Торшер стоял у стены над низким столом между ними, бросая на него уютный свет.
– Пей чай, – сказала Мила. В вазочках были конфеты «Мишка», печенье, сахар и ломтики лимона на кофейном блюдечке. – Ты любишь «Мишку»?
– Да, – сказал Серёжа и взял одну конфету.
От крепкого чая шёл пар.
– У тебя родители в Африке?
– Да, – сказал Серёжа, откусывая конфету и не замечая этого.
– Интересно там было? – спросила она, наблюдая, как он ест.
– Угу, – сказал Серёжа, жуя конфету. – Там по-французски всё. Кино, журналы, еда в магазинах…
– Твой папа дипломат?
– Ага, – кивнул он.
– Бери ещё конфету, – предложила она. – Только ты не мни фантики, мы на даче в них играем с ребятами, когда дождь.
Серёжа уставился на неё, позабыв о стеснении. Он в первый раз услышал от кого-либо про игру в фантики после старого интерната, в первом и начале второго класса.
– Спасибо, я не хочу, – сказал он по привычке, размешивая ложечкой сладкий чай.
Но она своими руками развернула конфету и потянувшись из кресла, положила её около его блюдца. Она сидела на низком кресле, обняв подлокотник и положив ногу на ногу, рассматривая его и изредка шевеля пальцами в сером носочке.
Серёже вдруг захотелось расплакаться от любви. Он внутренне устыдился. Он был не так уж сентиментален и считал это скорее слабостью.
– А где вы там жили?
– На вилле, – сказал он. – Они снимают виллу за двести сорок тысяч. – У них там колониальные франки, в тысячу раз меньше, чем французские, – добавил он, заметив, как она округлила глаза. – У нас была собака – Рекс. Там мой брат сейчас… ему семь лет. Он остановился и поднял глаза.
– А как его зовут? – спросила девочка. – Пей чай, Серёжа, – добавила она. – А то замёрзнешь на улице.
Каждый раз, когда она произносила «Серёжа», его охватывало непонятное блаженство.
– Андрюшка.
– Ой, тебе наверно домой пора, – вдруг вспомнила она, взглянув на настенные часы и выпрямившись в кресле.
Было четверть двенадцатого.
У Серёжи упало сердце. Он посмотрел на свой ещё не остывший чай. Чашка была наполовину полна. Такой красный чай он пил обычно у дедушки.
– Да нет, ничего, – сказал он по той же привычке и испугавшись, что сморозил глупость.
– А когда ты пойдёшь? – простодушно спросила она.
– Н-не знаю… – проговорил он растерянно, не успев отвести глаз от её взгляда и во все глаза смотря на неё.
– Хочешь остаться у нас? – вдруг сказала Мила. – Ты можешь не раздеваться, прямо здесь на диване, – показала она, как будто зная, что он чувствует.
Серёжа только теперь обратил внимание на кожаный диван и длинную горку с красивой посудой, хрустальными вазочками и фигурками у стены напротив.
– Я тебя разбужу, – сказала девочка. – А где твой портфель?
У Серёжи растаяло сердце.
– Мила… – непроизвольно проговорил он и запнулся.
– Что, Серёжа? – сказала она.
Она всё так же сидела на краю кресла.
– Спасибо, – пробормотал он.
– Серёжа… А как же ты пойдёшь в школу? – тихо спросила она.
Он тоже вспомнил про портфель, да и форму. Пиджак он оставил на кресле у тёти Иры.
– Ничего, – сказал он. – Скажу, что в автобусе забыл.
Мила посмотрела на него, закусив нижнюю губу.
– А я думала, ты примерный.
Серёжа наконец коснулся спиной спинки кресла. Это оказалось неудобным.
– У вас в школе заставляют стричься? – спросила она. – Меня папка заставляет косички делать.
Косички казались ему восхитительными. Он готов был умереть за них. Но не мог бы заставить себя признаться ей в этом.
– Нет… – сказал он задумчиво. – То есть, да. Заставляют сзади стричь коротко.
У Серёжи была причёска «под горшок» – ему нравился в ней дух Средневековья. Он немного вернулся на землю.
– А как же твой папа?
– Что?
– Ну… что он скажет…
– Что скажет? – повторила она. – Наверно, спросит, кто ты такой, – добавила она, невинно посмотрев на него.
Серёжа молчал. Он наслаждался тем, что она смотрит на него и не отворачивается.
– А что? У вас на цепочку закрываются? – вдруг спросила Мила.
Она сразу подумала, что его тётя живёт в коммунальной квартире. Почему-то…
– Да, – сказал он.
– Во сколько?
– В одиннадцать.
– А потом?
– Ходят, открывают.
– Н-да… – протянула она. – Ну ничего. Попробуем его уговорить, – сказала она с таким видом, как будто ей приходится заниматься этим каждый день.
Серёжа почему-то успокоился.
– Хочешь послушать пластинку? – сказала Мила, так грациозно поднявшись с кресла, что он внутренне ахнул. – У меня есть новая, Адамо.
Она подошла к радиоле в углу у дивана у себя за спиной и став на колени, стала искать пластинку. Серёжа чувствовал такую мучительную любовь к этой осязаемой синеглазой душе, что не мог без неё жить. В буквальном смысле. Он не мог бы отойти от её дома, если бы пришлось сейчас уйти.
Мила поставила пластинку в радиолу, встав с колен и подняв её крышку.
– Тебе нравятся французские песни? – спросила она, снова присев на край кресла.
– Да, – ответил Серёжа. – Особенно Адамо… А тебе?
Она посмотрела на него. До этого он ничего не спрашивал.
– Мне тоже. А Рафаэль дегенерат какой-то, – доверительно поделилась она, мило наморщив нос.
– Угу, – только и смог выговорить он, отводя взгляд в сторону.
Он сидел в глубине кресла и смотрел на стекло горки. В хрустале за стеклом отражался и переливался свет от торшера. В нём было три лампы, с бежевыми абажурами. Эту песню он слышал один раз, в интернате. Но не мог и подумать, что будет слушать её с незнакомой девочкой в ночной квартире, где свет переливается огоньками в бокалах и вазах, оставляя в таинственной тени стол со скатертью в нише занавешенного окна на другом конце комнаты. Девочкой, в которую он безумно влюблён. Он представлял себе это в мечтах, обычной игре воображения. Но и такие мечты иногда случаются в этой жизни.
«Dans le vert dе ses уеuх …» И в то же время le verre. Он мог не смотреть на Милу. Достаточно было чувствовать, что она есть и сидит на краешке кресла напротив.
– Ты слышал эту песню, Серёжа? – тихо спросила она, когда началась другая.
Но он понял.
– Да, – сказал он. – А ты тоже учишь французский?
– Да, в спецшколе.
– Ты всё понимаешь?
– Песню? – спросила она. – Да… почти.
– Я тоже, – сказал он. – А читать можешь? Книги и вообще…
– Ну конечно, – сказала она. – Мы только этим и занимаемся. Всё время задают. Но ерунду в основном, вроде Золя.
– А ты что любишь?
– Я… – она чуть задумалась, смотря в потолок. – Не знаю… Из того, что задают, наверно, ничего. Хотя Мериме ничего.
– Мериме хороший писатель, – согласился он. – Но Потоцкий лучше… Наверно, самый лучший. Из французских.
– Ты читаешь по-французски?
– Нет, – сказал он. – То есть я могу… но читал по-русски. Сейчас читаю Гастона Леру, «La bete noire», – добавил он, втайне не желая ударить в грязь лицом.
– А, – усмехнулась она. – Детективчик.
Мила вдруг забралась на кресло с ногами и села, обхватив руками колени в серой юбке. Длинная облегающая юбка чуть пушилась.
«Похоже на мохер», – подумал Серёжа.
– А какая у тебя кличка? – спросила она, сбоку посмотрев на него. – У нас у всех ребят есть клички.
– В нашей школе по фамилии обычно называют, – сказал он. – Например, если Дмитриев, то Дмитрий. И так далее. А сейчас наверно и нет никакой клички… Иногда Серым называют.
– А раньше как? – улыбнулась она, ожидая.
Серёжа смутился, не зная, что сказать.
– Горло, – наконец проговорил он. – Моя фамилия Горлов.
– А я Красина, – сказала она. – Вот и познакомились… Ничего себе. – У нас в школе тебя бы Сэром называли, – добавила она. – И девочки тоже. А ты дружишь с какой-нибудь девочкой?
Серёжа никак не ожидал такого вопроса. Он был шокирован. И вообще не совсем понимал, что под этим обычно имеют в виду.
– Я… – сказал он, не смотря на неё. – Нет, – сказал он.
– А раньше? – допытывалась она, всё так же обхватив колени руками.
– Нет, – сказал он.
Он был уже красный как рак. Во всяком случае, было такое ощущение.
– У нас в классе сейчас одна девочка, – добавил он, пытаясь уйти от скользкой темы.
– Какая? – непонимающе спросила Мила.
Он озадаченно посмотрел в её сторону, стараясь держать голову дальше от предательского света лампы.
– Ну, только одна девочка, – сказал он. – И десять ребят.
– Правда? – удивилась она.
– Да, – сказал он. – А в четвёртом классе я был вообще один во всём классе. В Турции.
– Ты был в Турции? – опять удивилась она.
– Да, – сказал он. – Один год.
Но на этот раз Турция осталась в стороне.
– Ты знаешь, у нас некоторые всё время вместе ходят. Неприлично, правда? – сказала она, сделав большие глаза. – Я бы постеснялась.
Серёжа не знал, что ответить. Кровь постепенно переставала приливать к лицу, но он был уверен, что она это заметила и был готов провалиться со стыда. Он стыдился, что покраснел. Наконец он снова поднял глаза на Милу и заметил, что она как-то странно смотрит на него. Пластинка как раз только закончилась и теперь слегка шипела, крутясь на диске. Девочка, не дождавшись ответа, подошла к радиоле. Пока она отвернувшись снимала пластинку, Серёжа с какой-то до боли щемящей и сладкой тоской глядел на её фигурку в серых носочках. Сбоку на серой юбке был разрез до колена. Он только сейчас это заметил.
Она обернулась.
– Хочешь другую, Серёжа? – спросила она. – Ты любишь Битлз?
– Ну… более менее, – сказал он, начиная приходить в нормальное состояние. – Лучше Адамо.
– Мой папа не любит Битлов, – поделилась она. – Наверно потому что у него французский.
– А ты?
– Я тоже, – призналась она. – Но они самые модные.
– Ну и что? – сказал он, немного отодвигаясь от спинки кресла.
Он не очень-то обращал внимание на моду… Кроме одежды. Мила перевернула ту же пластинку, чуть уменьшив звук, и подошла к нему, обогнув столик.
– Налить тебе ещё чаю, Серёжа? – спросила она, нагнувшись и подняв его чашку с блюдцем.
В чашке был остывший чай. Он выпил только половину. Пока она не разогнулась, голова девочки оказалась совсем рядом. На ней был пробор в тёмных волосах.
– Или ты хочешь кофе? – сказала она, не уходя с блюдцем и чашкой. – Чего ты хочешь?
Серёжа молча покачал головой.
– А что у тебя есть? – вдруг выскочило у него, как у Винни Пуха.
– Из напитков? – сказала Мила.
Ей стало смешно.
– Пойдём посмотрим, если хочешь, – предложила она. – И заодно поедим.
Серёжа неловко поднялся с кресла. Спина немного вспотела от долгого сидения.
«Надо было как она», – подумал он без слов.
На кухне у них был большой «Розенлев». Он его не заметил в первый раз. Девочка гостеприимно раскрыла его, сказав:
– Вот всё, что у них осталось.
Серёжа заглянул внутрь. Ему было интересно всё, что касалось её и её дома. Даже то, сколько полок в холодильнике и какой у них чайник. Он робко вытащил какую-то банку с ветчиной под взором девочки. Он любил иностранную еду, ещё с Турции. А вообще-то с Ливана, где он жил в шесть-семь лет.
– Это всё? – спросила она. – Нет уж, есть так есть.
Она небрежно нахватала какой-то еды и закрыла дверцу.
– Пойдём туда? – спросила она.
Серёжа было согласно кивнул, но сообразив, что ей придётся тащить, сказал:
– Нет… давай здесь.
Он и вправду чего-то проголодался. Обычно он ел немного. Правда, в интернате почему-то всё время ходил голодный. Как и в первом классе… Какой-то закон природы. Кормили там вполне прилично. Даже чёрную икру давали пару раз.
Мила положила еду на голубой стол – как будто у него дома – и вытащила из хлебницы хлеб.
– Тебе на тарелках или по-походному? – поинтересовалась она.
Серёжа пожал плечами. Не в его натуре было кого-нибудь стеснять. Даже в малейшей степени. Особенно красивых девочек. Особенно когда он не может поднять глаза, боясь забыть, о чём его спрашивают.
– Хочешь паштета? – спросила Мила, надкусывая свой бутерброд. Она ела с аппетитом, но маленькими кусочками. – Моя мама сделала.
– Да, спасибо, – сказал он. Ему хотелось паштета, потому что Мила его ела. – А почему она в деревне?
Было странно сидеть за голубым столом, как будто у себя дома. За которым он так часто ужинал с Андрюшкой после детского сада. Верхний слой у него был из голубого стеклопластика.
– Помогает капусту квасить… Просто она любит туда ездить, – сказала она. – Это недалеко, за Егорьевском.
– Егорьевском? – удивился он. – А как называется?
– Старое… село, – сказала она с набитым ртом.
– Давай выпьем, – добавила она, встав и доставая из холодильника бутылку «Байкала». Бутылка была уже начатая. – Это я сегодня отпила, когда уроки делала.
– А ты там была? – изумлённо спросил он.
– Да… А что? – удивилась она.
Она почему-то уже не казалась ему такой дамой из высшего общества. Хотя внешне ничего не изменилось, кроме снятых туфель на платформе.
– А в Трофимове?
– Да… Это рядом, – беззаботно сказала Мила. – А откуда ты знаешь? – спохватилась она.
– Это наша деревня, – сказал он. – Там наши родственники.
– И ты там был? – в свою очередь изумилась она.
– Конечно, – сказал он. – Но в прошлом году не был, – добавил он. – Я был в Мали.
– Да там половина деревни Горловы, – ахнула она.
– Да, – ответил Серёжа, глазея на неё.
У него захватило дух от того, что она была там так близко, когда он жил летом у тёти Нюры.
– Запруду знаешь? – спросила она. – Там нырять здорово.
– А ты умеешь?
– Я? Ещё как, – сказала она с апломбом.
– А я не люблю нырять, – сказал он. – Зато я могу достать до самого дна. Там метров шесть, не меньше.
– Правда? – сказала она, перестав жевать. – Но мы туда редко ходим, вообще-то. Вот здорово, правда? Может быть, я тебя видела.
– Надо тебя моей маме показать, – сказала девочка, откусывая от своего бутерброда. – И папе тоже.
– А когда он придёт? – вдруг неприятно кольнуло Серёжу.
Ему как-то не верилось, что отец может одобрить такого позднего гостя у дочери. Да ещё нахально жующего на кухне. Впрочем, ему трудно было об этом судить. Он и сам, вдруг подумав сейчас об этом, не мог понять, как он здесь очутился.
– Папа? – спросила она. – Позже… Но вообще в любой момент. – Она с любопытством посмотрела на него.
– Ну-у, – сказал он. – Вообще…
– Не бойся. Я ему всё расскажу, – сказала Мила, протянув свою руку к его рукаву и слегка попав локтем в паштет. Серёжа чуть вздрогнул от прикосновения. – Он не такой уж страшный. – Ой, я кажется вляпалась. – Прости, – поправилась она, осматривая свой рукав. – Надо пойти смыть, – решила она и встав, направилась в ванную. – Я сейчас.
Но ему было неуютно…
Он знал, что отцы бывают разные, но не на своём опыте. Когда шесть человек живут в одной комнате, они знают о жизни в шесть раз больше. Из ванной послышался шум набираемой воды.
– Я его замочила, – сказала Мила, входя. Она была в тонком сером батнике с погончиками. – Всё равно здесь жарко.
– Тебе не жарко, Серёжа? – спросила она, сев обратно. – Если хочешь, сними куртку. Повесь её на спинку.
Она смотрела на него ясными и прозрачными в тени глазами.
Он только мотнул головой.
– Слушай, а ты пива хочешь? – спросила она. – У меня есть. – Мой папа ни за что бы не стал пить лимонад. Серёже нравилось пиво, но меньше, чем хороший лимонад. Вроде того, что он пил в Мали. Сок с газированной водой. Девочка стояла, ожидая его ответа.
– А он тебе даёт?
– Ты что, ненормальный?
– Нет, – выдавил Серёжа.
– Что нет? – спросила она.
– Ну… не надо.
Он был слегка уязвлён.
И не очень понимал, как она может вставать и подавать ему что-то, когда ему самому страшно хотелось это сделать для неё.
Только он стеснялся.
Девочка села. Он сам налил себе лимонада и сделал второй бутерброд, положив копчёной колбасы на белый хлеб с маслом.
– Я больше люблю лимонад, – сказал он. – Только иностранный. Кока-колу или оранжад.
– Правда? – сказала она. – Ты правда так думаешь?
– Конечно, – уверенно сказал он, по привычке.
Он вообще был довольно уверен в себе, когда дело касалось суждений и взглядов.
– Папа говорит, что квас лучше. – Я тоже так думаю, – добавила она.
В других обстоятельствах он бы живо уничтожил это глупое мнение, но в её устах оно было как музыка.
– А ты пила кока-колу?
– Да. Один раз, – сказала она, смущённо опустив ресницы.
Его кольнула совесть. Он не мог с ней спорить.
– Ты думаешь, у нас здесь есть хоть что-нибудь хорошее, в СССР? – всё же сказал он.
– Как? – поразилась она.
– Ну, что тебе больше нравится, новая «волга» или «ситроэн»?
– Нет, – ответила она. – Мне «победа» нравится. Она уютная. У дяди Пети «победа» раньше была. Его Васька меня всё время за косы дёргал, когда мы к ним на дачу ездили. Такой вредный…
Таких ребят он никогда не понимал. И не горел желанием.
– А ты не была заграницей?
Она покачала головой.
– Только в Варне. Там такие мальчишки…
«Любят красивых девочек», – догадался Серёжа. – «Наверно, толпой за ней ходили.»
Он был проездом в Болгарии, два раза. Но с населением не общался, кроме посольских ребят. Это его слегка кольнуло. Смуглых людей он не очень уважал. Особенно около белых девочек. В душе поднималось неприятное чувство вроде зубной боли.
– Ну понимаешь, там совсем другая жизнь. – По сравнению с нашей, – пояснил он. – Не только в Европе, а везде – Марокко, Индии, Сенегале. В любой стране, кроме социалистических. Там всё какое-то живое, натуральное – краски, запахи, музыка, газеты, еда, вещи, техника, люди. Уровень духа выше. – Всё равно как цветная картинка по сравнению с серой. Или чистая вода по сравнению с болотной. Даже природа и то лучше.
Мила хотела что-то сказать, но он не заметил, разогнавшись.
– Это и есть настоящий мир, а здесь – просто болото отгороженное. С кваканьем о миллионах. Он хотел ещё сказать, но почему-то не стал, увидев перед собой её синие глаза.
– А… ты тоже это читал, в Фантастике? – сказала Мила, дожёвывая свой бутерброд и остановившись. – А ты случайно не диссидент?
– Кто это? – спросил он.
Он встречал это слово по-французски в «Экспрессе», но не совсем представлял, что имеется в виду.
– Ну, вроде Григоренко и Солженицына, – безмятежно пояснила она, с интересом смотря на него. Он вдруг заметил у неё на шее цепочку. В школе их не разрешали носить. Открыто.
– Я просто не люблю коммунизм, – сказал он, снова потеряв всякое красноречие под её испытующим взглядом. Ему показалось, что она что-то пытается понять.
– А что ты любишь? – снова сказала она, выжидающе посмотрев на него.
– Я?.. Южную Африку, – сказал он. – Ещё Израиль. Но особенно Германию, при Гитлере. Только надо было больше истреблять.
Мила от неожиданности замерла, не отводя от него глаз.
– Правда? – сказала наконец она. – Ничего себе. Мой папа говорит, что в Южной Африке очень сильный народ. Африканеры. Я про них читала.
– Я знаю, – сказал Серёжа. – Это мой любимый народ.
Мила посмотрела на него как-то совсем по-приятельски. У него отлегло от сердца.
– У них ЦРУ президента убило, Фервурда.
– ЦРУ? – удивлённо переспросил он.
– Ага. Ты знаешь, папа говорит, Америка сейчас совсем Англию расколотила. Только хруст стоит. И Францию сильно давит. А Германию вообще уничтожила. Западную.
– Да? – Серёжа посмотрел на неё с недоверием.
Он не одобрял исторической подлости Англии, да и Америки тоже (он её меньше уважал) – но полагал, что она уже в прошлом.
В основном.
– Вообще я не очень люблю политику, – сказала она. – Пойдём лучше пластинки послушаем? Ему тоже этого хотелось. Больше всего на свете… Часы из гостиной мелодично пробили двенадцать. Серёжа не помнил, чтоб они били одиннадцать.
– Ой, ты спать не хочешь? – сказала Мила.
– А ты? – спросил он, удивляясь, что уже не стесняется её.
– Я? – повторила она. – Знаешь, для чего я тебя позвала?
– Не-ет, – сказал он, чуть покраснев.
– Мне тут страшно одной. Папа говорит всегда закрываться на цепочку, а мне всё равно страшно. Особенно когда свет выключен.
– А ты не выключай, – посоветовал он. – У нас в детском саду одна девочка была, так она всю ночь со светом спала, в отдельной комнате. Боялась.
– Да? – она посмотрела на него, хлопая ресницами.
Они встали и стояли снова рядом.
– А чего ты боишься? Воров или просто нечистой силы?
– Когда как, – сказала она. – У папы одного товарища зашли ночью и убили всю семью. В шестьдесят третьем году. Украли что-то для вида. – Давай тут быстренько уберёмся, а? – сказала она.
– Давай, – сказал Серёжа.
Убираться он никогда не ленился. Не мог ничего делать, пока не уберётся в квартире, после школы.
– Ты посуду, а я еду, – сказала она. – Мы всегда так делаем с папой.
– А мама?
– А мама еду готовит, – сказала она. – Вместе со мной.
Серёжа убрал в раковину две тарелки и нож, потом спросил, как гость:
– А те принести?
– Конечно, – ответила Мила.
Он принёс весь поднос и хотел положить чашки с блюдцами в раковину, когда Мила спросила:
– А ты чай больше не будешь пить?
– Да нет… – сказал он.
– А то у нас есть один знакомый, дядя Коля, так он может всю ночь чай пить и не устаёт. Правда, с ромом. Они с папой любят.
– Мой папа тоже. Только особенно с коньяком.
– Армянским?
– Ну да, – кивнул Серёжа.
Пока она убирала еду, он успел помыть все чашки и блюдца.
– А он тебе на машине даёт ездить? – Пошли, – сказала она, потянув его за рукав.
Серёжу бросило в жар от этой фамильярности. Так наверно чувствует себя пёс, когда его похлопает по шее любимый хозяин.
– Садись здесь, – сказала она, показав на просторный кожаный диван. Она подобрала с него школьную тетрадку, положив её на столик. – Жалко, сейчас передач нету, правда? – добавила она, тоже и как-то по-светски сев чуть поодаль от него.
Серёжа только теперь заметил в стенке с книгами телевизор.
– Я люблю мультики, – сказала она.
– Их все любят, – сказал Серёжа.
Он о чём-то подумал.
– Ты не хочешь спать, Мила? – наконец спросил он.
Часы показывали двенадцать пятнадцать. Он сам совсем не хотел. Хотя обычно ложился часов в одиннадцать. Когда надо было вставать в шесть и он ночевал один у тётки. Если бы Мила была рядом, он бы наверно мог не спать всю ночь.
– Не-а, – сказала она, посмотрев на него сбоку из глубины чёрного дивана.
Она уже успела забраться туда с ногами.
– Ты будешь слушать пластинки?
– Да, – сказал он.
– Ну поставь какую-нибудь, – сказала она. – Получше.
Серёжа, подойдя к этажерке, стал искать Адамо. Здесь их было несколько штук. Поставив пластинку, он осмотрелся и сел. Было и вправду чуть-чуть жарковато. Топили у них хорошо.
Эту песню он ещё не слышал… Им не хотелось говорить. Мила сидела, притянув колени к подбородку, и склонив голову смотрела на книжные полки. Он увидел вскользь её туманный взгляд.
Серёжа почувствовал, что не может этого выдержать.
– Мила, – шепнул он пересохшими губами.
– Что? – встрепенулась она, ответив совсем тихо и повернув к нему голову.
В её ясных глазах был вопрос.
– Ничего, – виновато выдавил он. – Я без тебя соскучился.
Она чуть улыбнулась в полусвете торшера, в углу дивана.
– Ты мне ещё этого не говорил.
– А кто говорил? – ничего не соображая, сказал он.
– Этого – никто, – сказала она. – Кроме родственников. Ближайших, – добавила она снова почти нормальным голосом.
– А что говорили? – почему-то потеряв всякий стыд, спросил он.
Он даже не чувствовал, что у него горят алым румянцем щёки.
– Всякое, – сказала она, отворачиваясь и прижав подбородок к коленям.
– А как же… если бы там другой оказался?
– В кино? – она повернула к нему задумчивое лицо. – А ты думаешь, у меня здесь тысяча и одна ночь? Только первый раз ты попался.
Серёжа ещё покраснел и в полном смятении чувств никак не мог сообразить, что же это значит. Она опять отвернулась, смотря прямо перед собой на книги.
– А ты какого писателя больше всего любишь? – вдруг спросила она.
Серёже понадобилось прийти в себя и немного собраться с мыслями. Девочка терпеливо смотрела на него. Он почувствовал, что ему совсем жарко.
– Можно я сниму… – пробормотал он и скинув куртку, положил её на валик дивана.
– Открой форточку, Серёжа, – сказала Мила, не двигаясь на своём месте.
– А… ладно, – сказал он. – Гофман, – ответил он от окна.
Занавеска осталась чуть приоткрытой. У них между стёклами было большое пространство, как у его дедушки. Бабушка использовала его вместо холодильника.
– И ещё Грин, – сказал он оттуда. – И Гамсун тоже.
– Знаешь что? Мне то же самое нравится, что и тебе. Особенно Грин, – сказала она, чуть придвинувшись к нему от избытка чувств.
– Кроме кока-колы, – сострил он.
– Да, – сказала она. – Тут мы расходимся. Пока.
«Неужели она будет моей знакомой?» – без слов подумал он с полной благодарностью к судьбе.
– А Стивенсон? – спросила она. – Что тебе больше нравится?
– «Чёрная стрела».
– Да… А мне – «Катриона».
Серёжа согласно кивнул: «сильная вещь». Она поняла.
– А ты читала «Смерть Артура»?
– Ага, – сказала она. – Сильная вещь. Но там много лишнего. Переделка шестнадцатого века. Папа говорит, – добавила она.
– Да? – согласился Серёжа. – А ты Незнайку любишь, Мила?
Это сладкое имя…
– Хм, – сказала она.
Он оглянулся. Она смотрела на него, склонив голову.
– У тебя «В Солнечном городе» нет, – договорил он.
– Есть. Он в спальне, – кивнула она на дверь. – Я его перед сном читаю, – сказала она, в упор глядя ему в глаза.    
Он на миг потерял нить разговора.
– А ты когда ложишься?
– Я? – сказала она. – В одиннадцать часов. Примерно.
– А в школу во сколько встаёшь?
– Когда как… Обычно в полвосьмого, а когда опаздываю – в восемь.
– У тебя мама работает?
– Нет… Но она часто в деревню ездит. А летом мы на даче. Не так далеко, двадцать пять километров. Всего час ехать отсюда. Там такие сливы отличные.
– На машине?
– Ага, – сказала она. – Мне папка даёт водить. А тебе?
– У нас нет машины, – сказал он. – То есть в Мали была. И сейчас есть. А здесь нет.
– И не было? – удивилась она. – Я сейчас, – сказала она, убежав.
Серёжа чуть озадаченно посмотрел ей вслед. В ванной хлопнула дверь. Вернувшись минут через пять, она плюхнулась на диван рядом с ним. Как видно, здесь с ним не очень бережно обращались. У неё были распущены косы.
– Хочешь конфету? – сказала Мила, протянув ему «Мишку». – Дурацкие косы, правда? Как ты думаешь?
Серёжа смотрел на неё и не мог оторвать глаз. Он вертел сунутую ему конфету, думая, что это деревяшка, и чуть не выбросил её, только вспомнив, что он не на улице.
– Ты чего? – спросила она.
Так как он не покраснел, она не совсем поняла, что с ним. Он несколько засмотрелся на неё.
– Вопрос исчерпан, – наконец сказала Мила и ещё чуть-чуть подвинулась к нему.
Пора было переворачивать пластинку. Это был настоящий французский «диск».
– Не будем переворачивать, а? – сказала девочка, посмотрев на него. – А то устанешь бегать…
Действительно, Серёжа плохо заметил, когда она кончилась.
Он знал, что не надо вставать, но наперекор себе сказал из глупого упрямства: «Ничего, я поставлю», и пошёл к радиоле. Увидев у себя в руке явно растаявшую конфету, он положил её на столик под торшером, с которого началось их знакомство.
Когда он сел чуть поодаль от Милы, уже почти около валика, она доедала свою.
– Серёжа, у вас в классе мальчики дерутся? – спросила она.
Как раз недавно его соседа по палате побили сообща за поползновение стать грозой класса. Правда, он не участвовал. Но это было исключение. Он не мог бить человека. Тем более целой оравой. Про другие классы он мало знал.
– Ну… не очень, – сказал он.
– У нас тоже, – сказала она. – Но иногда…
– Я не люблю драться, – сказал он, стыдясь что был скорей овцой, чем бараном.
Правда, он знал по опыту, что баран в нём только дремлет. И не знал, что богатырская сила бывает только у Ягнёнка.
– Не любишь или боишься? – спросила она. – Ты не бойся, если боишься, это просто дело привычки. В девяносто восьми случаях из ста. Так папа говорит.
– Ну… – сказал он, не зная, как оправдаться и замолчал, впервые покраснев по другой причине.
Им обоим показалось, что явственно звякнула цепочка в прихожей за двустворчатой дверью около дивана. У Серёжи похолодело в груди.
– Отец?.. – еле выговорил он.
Девочка, побледнев, покачала головой. Серёжа вскочил, отчаянно озираясь. Мельком увидев расширенные синие глаза, он содрал со стены над диваном одну из сабель, и вытащив её, умчался на кухню, ступая на носки и чувствуя, как будто ныряет в застылую прорубь. В коридоре был свет, но в прихожей было почти темно. Вдоль двери на цепочке виднелась светлая щель. С опаской осмотревшись, Серёжа подошёл к двери. Ему показалось, что вниз по лестнице далеко пробежали шаги. Сердце билось как молот. Он зажёг свет и убедившись, что цепочка в порядке, захлопнул дверь. Потом позвал Милу и открыл двери в гостиную. Она ждала его у дивана с тяжёлой саблей в обеих руках.
«Бедная девочка», – подумал он с щемящей жалостью, представив, как бы он чувствовал себя сейчас здесь один.
– Там была открыта дверь? – спросила она, садясь на краешек дивана.
– Да, – сказал он. – Вроде кто-то пробежал, но я не знаю точно.
– Куда? – сказала она.
– Вниз.
Она передёрнула плечами и посмотрела на него снизу вверх.
– Ты закрыл дверь, Серёжа?
– Угу, – кивнул он. – Может быть, ты забыла?
– Не знаю… – сказала она. – А на задвижку?
– Нет, – сказал он. – Пойдём закроем. Я не знаю… Давай саблю.
Он положил её саблю на пол и проводил её в прихожую.
– Вообще-то здесь есть сигнализация, – сказала она.
Они вместе повесили назад сабли, и он прикасался к её рукам.
– А ты теперь не уйдёшь?
Он помотал головой, наслаждаясь близостью к ней во всех мыслимых смыслах. Они стояли в гостиной на ковре около дивана.
– Давай лучше вместе спать, а? – сказала Мила виновато. – Мы здесь поместимся, на диване.
От этих слов Серёже стало тепло внутри. А потом жарко… Но только на миг. Ему хотелось сидеть рядом с ней на полу.
– Нет, ты сама спи, а я здесь посижу, – сказал он, показав на мягкий ковёр у дивана.
Он был болотного цвета с розовым рисунком.
– Ладно, – сказала она, и принеся из другой комнаты две подушки с одеялом, легла на диване.
Серёжа уловил тень уже слышанного и чудесного запаха, как у его бабушки в шкатулке с ленточками и всякой мелочью.
– Это на всякий случай, – сказала она, похлопав по подушке. – Если ты захочешь спать.
Часы мелодично пробили час. Они вздрогнули, каждый на своём месте, и Мила хмыкнула от смеха. Она подвинулась к самой спинке, спиной к Серёже, и сказала: «Спокойной ночи». Он тоже сказал «спокойной ночи» и поднявшись, заботливо укрыл девочку одеялом. Тёмно-русые волосы рассыпались по белоснежной подушке.
«Вот бы здесь сейчас жить, вместо интерната», – подумал он.
Но, по правде говоря, с него было довольно и этого счастья. Даже лучше. Ведь он знал теперь, что увидит её, и часто. Хоть каждую неделю.
Он ещё не знал, что ему надо видеть её каждый день.
– Серёжа, – полусонно сказала она, повернувшись. – Ты здесь?
– Ага, – сказал он.
Он как раз развёртывал свою конфету. Она уже немного охладилась и засохла. Но ему не показалось, что девочка боится.
– Ты знаешь, папа мне оставил пистолет, а я забыла про него… – сказала Мила.
– Тебе? – удивился Серёжа, застыв с откусанной конфетой во рту. – Он что, военный? Военных он скорее жалел, чем уважал. Кроме своего дяди Пети-подполковника и папиного знакомого дяди Бори. И ещё отца Юрки Осипова.
– Нет, полковник КГБ… Не мне, а просто на всякий случай. Он всегда так делает… Чтобы я не боялась. Он вон за той дверцей, на нижней полке.
Мила показала, высунув руку из-под одеяла.
Серёжа забыл, что у него во рту конфета и остался с открытым ртом. Этого он не мог ожидать. КГБ было мрачно и даже страшно. Оно было опорой этого мёртвого прогрессистского режима. Но у него был открытый ум и душа. И главное…
– Ты чего, Серёжа? – спросила девочка, увидев его растерянное лицо.
Подняв глаза, он увидел её лицо на подушке, с небесными синими глазами. «КГБ» уплыло в туманную даль сознания. Его взгляд упал на протянутую из-под одеяла руку. Она была рядом на диване. Он почувствовал себя виноватым. Ему мучительно захотелось поцеловать эту руку в сером манжете. Но он не мог.
– Вон там, – сказала она.
Она пошевелилась, устраиваясь насовсем к нему лицом.
Он поднялся и подошёл к книжной стенке. Девочке казалось, что он всегда был здесь и даже вырос вместе с ней. Но ей было с ним очень интересно. И ещё как-то…
– Нет, за той дверцей, правее, – сказала она.
Серёжа открыл её и увидел большой пистолет, гораздо больше, чем газовые пугачи у его папы.
– Можно посмотреть? – спросил он, оглядываясь.
Она всё так же смотрела с подушки синими глазами.
– Ага, – сказала она. – Только ничего не трогай, а то нам достанется.
Первый раз в жизни он держал настоящий пистолет. Он был в два раза тяжелее, чем Серёжа ожидал. Он повертел пистолет, послушно ничего не трогая, и положил на место.
– А ты всем показываешь? – спросил он.
– Кому это?
– Ну, товарищам.
– Нет, что ты, это нельзя.
Серёжа кивнул.
На подушке и с распущенными тёмными волосами у неё было какое-то домашнее лицо, не такое, как в капюшоне и стылой мгле под жёлтыми фонарями. – А если бы ты была одна? – вспомнил он.
– Ну и что? Позвонила бы дяде Васе. Он здесь на нашем этаже живёт. Не беспокойся, мне папа все указания дал.
– А ты умеешь стрелять?
– Ага, – сказала она. – Мне папка показывал.
Серёжа вернулся на своё место, сев на ковёр рядом с ней. Мила подвинулась к нему, переместив голову на ближнюю подушку.
– А ты вправду не хочешь спать? – спросила она.
Он покачал головой.
– И я тоже, – сказала девочка.
– Как же ты завтра в школу пойдёшь?
– Посмотрим, – беспечно сказала она. – Может, прогуляю первый урок.
– А папа?
– А он у меня не очень строгий… Когда как, – поправилась она. – Заставляет в тапочках ходить, и вообще…
«Всё ясно, – подумал Серёжа, вспомнив серые носки. – Хотя здесь не холодно».
Мила снова зашевелилась.
– Серёжа, – позвала она, приподняв голову. Он смотрел в тёмное окно за приоткрытой занавеской.
– Что?
– Можно, я в пижаму переоденусь?.. А то так неудобно.
– Конечно, – быстро сказал он, чтобы её не стеснить.
Он не понял, почему она спросила.
– А ты выйдешь на кухню? – спросила Мила, свесив с дивана ноги в носочках.
В пижаме она была не такая красивая. Так ей казалось.   
Он вскочил.
– Угу, – сказал он.
Уходя, он увидел, как Мила встала, оглаживая длинную узкую серую шерстяную юбку. Она была снова почти совсем как светская девушка. Он посочувствовал. Он сам наверняка не мог бы спать в одежде.
В кухне Серёжа стёр со стола и домыл посуду. На голубом столе остался только «Пиф» и вазочки с сахаром и печеньем.
– Пора! – крикнула Мила из комнаты.
Она сидела, облокотясь на подушку, и совсем не хотела спать. Пижама была белая с синими васильками. Она натянула на себя пышное одеяло, до воротника пижамы.
– Хочешь мои марки посмотреть? – спросила она.
– А ты собираешь?
– У меня десять альбомов.
– А у меня два, то есть три было, – сказал он. – Но теперь я их продал, в седьмом классе. А у тебя наши или иностранные?
– Всякие… Какие папа приносит, такие я и кладу. Но я люблю собирать зверей, ещё с семи лет.
– А я колонии собирал, – сказал он. – И страны разные. Некоторые по пятьдесят копеек.
– Ты сам покупал? – удивилась она.
– Ну да, – сказал он. – Мы с товарищем в центр ездили, около Детского мира.
– А ты далеко живёшь?
– В Ховрино.
Мила слегка прыснула. Ей это показалось смешным.
– А где это?
– По Дмитровскому шоссе, знаешь?
– Не-а.
– Ну, отсюда час ехать.
– На метро?
– Да, – сказал он. – До Войковской, а потом на автобусе.
– А, Войковская, – кивнула она. – А на автобусе сколько?
– Полчаса.
– А, – протянула она, посмотрев на него.
Совсем как в «Трёх толстяках».
– Далеко… А тётя где?
– Тётя? – сказал он. – Возле улицы Горького. На четвёртой Тверской.
– Сколько ехать?
– Отсюда – полчаса… или больше.
– А я на метро мало езжу, – пожаловалась она, наклонив голову. – А если с родителями – на машине. Служебной.
Служебные машины и большие чины были не из его мира, но на этот раз он отнюдь не почувствовал неудовольствия. Он стоял, не зная, что делать, и смотрел на девочку, наполовину прикрытую пышным одеялом в пододеяльнике.
– Ну садись, – сказала она, показав на место рядом с собой. – Только возьми вон с той полки красный альбом.
Серёжа только сейчас увидел три книжные полки ёлочкой над торшером. Взяв тяжёлый большой красный альбом, он подошёл к дивану.
– Садись здесь, – показала Мила, отодвинувшись дальше в угол.
Он сел боком на край чёрного дивана, собираясь раскрыть альбом. Почти весь диван был занят белым одеялом.
– Подожди, – сказала она, и бросив свои подушки в другой угол, передвинулась в сторону. Она была в пижаме. – Садись.
Она убрала одеяло, чтобы он мог сесть, и облокотилась на спинку.
– Ой, – сказала она, – ты не стесняешься?
Он отрицательно помотал головой и сев от неё чуть дальше, чем нужно, отдал ей красный альбом.
– Здесь у меня самые лучшие, – сказала она. – Придвинься.
Он послушно придвинулся. Она дышала у него над самым ухом.
– Вот эта вот зелёненькая мне нравится, – сказала она.
Марка была очень красивая, с попугаем. Он такую ещё не встречал: Южная Родезия. Серёжа смотрел и на марки, которые она показывала пальцем, и на её руки, которые переворачивали листы. Альбом был полон первоклассных марок, почти все – с животными.
Кончив перелистывать, её руки без церемоний отложили альбом. Они были теперь в свободных рукавах фланелевой пижамы.
– Давай ещё посмотрим, – сказал он, не в силах встать.
– Серёжа… ты хорошо говоришь по-французски? – спросила она.
Он повернулся и оказался лицом к лицу со сказочной феей с тайной в раскрытых глазах. «Глаза девушки не то же, что глаза юноши, как не то же меч и ножны».
Китайская мудрость.

– Ничего, – сказал он скромно.
– Скажи что-нибудь…
– Qu’est-ce que tu fais demain apres l’ecole?
У него получалось без акцента и очень красиво. Мила с восхищением взглянула на него. Она не знала, что он любитель, а не ученик. Он любил французский за его красоту, и потому говорил хорошо даже тогда, когда ещё совсем не мог читать, лазая в словарь двадцать раз на странице тонкой адаптированной книжки.
– Chais pas, – сказала она, ожидая.
– Est-ce qu’on peut te voir?
– Mais oui, surement, – сказала быстро девочка.
У неё почти не было акцента и выходило так нежно, что он перестал дышать.
– Ou?
– Par ici meme.
– Et ton pere?
– Il sera la. Mais allons Serge, tu ne crois plus le voir cette nuit? – осведомилась она, глядя на него.
Серёжа не думал, что в спецшколе так хорошо учат. У него не было знакомых из спецшколы. Впрочем, она вполне могла быть и лучше других.
– Si, – смутился он. – С'est que je n'ai jamais еu une amie comme toi et… – он посмотрел на неё.
– Et autrement?
– Aucune… Et je ne sais pas que lui dire, c’est tout.
Мила легонько хмыкнула со своего места. Серёжа оглянулся и увидел рядом полуоткрытые губы и большие синие глаза. Она прикасалась к нему плечом… ещё с тех пор, как они смотрели марки. Он снова начал краснеть.
– II va te dire quelques choses lui-meme, c’est a coup sur.
– Par example?
– Ce n’est pas un type a se taire, quand on peut faire de la. pedagogie.
– Ah bon. Et qu’est-ce qui m’attend, a la fin?
– As-tu vraiment peur de lui? – сказала она заинтересованно. – Papa ne te fera point trainer des boulets de fer. Et ton pere, comment est-il? – вдруг спросила она.
Серёжа не нашёлся, что ответить, и ощутил её руку у себя на рукаве.
– Не бойся, – сказала она. – On te verra ici demain apres-midi.
– Он ничего… только рано спать заставляет, – сказал ещё больше краснея Серёжа и уже не чувствуя ничего, кроме прикосновения синеглазой девочки из сказок в пижаме.
– J'ai un tas de photos de famille. Tu veux voir? – спросила она, забирая у него из рук свой альбом.
– Угу, – кивнул он.
– Alors va les chercher a cote des autres albums la-bas, О.К.? – показала она на ту же полку.
Серёжа нашёл в ряду разношёрстных альбомов один с фотографиями и пошёл назад. Он увидел бледное лицо девочки в тени от абажура на диване. Она смотрела на него с каким-то особым выражением.
Он был среднего мнения о своей внешности, хотя и мало о ней думал. И уже перестал немного стесняться при Миле своей одежды. Он остановился. Она теребила пальцами обложку альбома, который он забыл на диване.
– Давай смотреть? – сказал он, сев чуть поодаль от неё.
Мила молча взяла альбом и открыла. Альбом был из старых фотографий. Серёжа заметил молодого офицера с невестой. Он чуть придвинулся.
– Это папа с мамой, – сказала она. – А это дядя Петя… А это я, – сказала она, ткнув пальцем в девочку со светлыми косичками и октябрятским значком и с насмешливым выражением на лице.
Он знал, что это Мила. Когда её рука стала переворачивать следующий лист, он сказал:
– Мила…
Она посмотрела на него. Её рука замерла. Эта рука была для него дороже всего.
– Давай смотреть? – предложила она.
Серёжа только кивнул.
– Это опять дядя Петя с тётей Наташей, – сказала она. – После войны.
Дядя Петя был в форме.
– У тебя есть дядя Петя? – вспомнил он.
– Ага.
– И у меня тоже.
– Правда? – задумчиво сказала она. – Мы с тобой прямо как близнецы.
– И у него дочь Наташа.
Мила посмотрела на него.
– Ничего себе, – сказала она.
– А он военный? – спросил он.
– Угу, – кивнула она. – А у тебя? – спросила она, расширив глаза. Серёжа молча кивнул.
– Слушай, а вдруг это один и тот же?!. – выпалила она. Серёжа улыбнулся.
– Нет, – сказал он. – Не тот… мой в Тбилиси живёт.
– Я так и знала, – сказала она. – У тебя мама армянка?
– Откуда ты знаешь?
– Ты похож на француза с синими глазами. А грузинки на русских не женятся.
– Что это у тебя? – неловко указал Серёжа на шею девочки.
У неё из-под расстёгнутого ворота выбилась золотая цепочка.
– А… это, – сказала она, приподнимая её. – Крестик. Хочешь покажу?
Серёжа удивлённо посмотрел на неё.
– Угу, – кивнул он.
Мила вытащила маленький золотой крестик с рисунком и синью и показала ему. Цепочка была короткая, и ему пришлось наклониться. В середине крестика был нарисован золотом такой же крест, как на церкви. У Милы появился соблазн потрепать его за волосы, но она из вежливости удержалась. Вместо этого она дунула ему в голову.
– Немецкий, – сказала она.
Серёжа посмотрел на неё в восхищении и опять удивился.
– Папка привёз, – пояснила она. – Вообще-то меня в другом крестили. – А ты крещёный?
– Ага, – сказал он. – В Тбилиси.
– В какой церкви? Православной? – зачем-то спросила она.
Он пожал плечами.
– Ну да… А какая там ещё есть?
– Армянская, католическая, – сказала она со знанием дела. – Мало ли.
– А ты что, веришь в Бога? – спросил он, недоумевая.
Он не очень уважал, когда носили из-за моды.
– Ага, – сказала она просто. – Только никому не говори.
Он кивнул, не понимая, как это может быть. Он знал про верующих детей в СССР, но они были обычно баптисты и вроде совсем не такие. И явно не у таких родителей…
– А ты не веришь? – спросила она.
– Да, – сказал он. – Существование бога нельзя доказать и нельзя опровергнуть, – пояснил он, смущаясь. – Потому что бог по определению всемогущ. Поэтому всё зависит от воспитания. А меня воспитали неверующим…
Он действительно завидовал верующим, и знал, почему. Мила слушала, затаив дыхание.
– Значит, ты агностик, – сказала она.
– Наверно, – сказал он.
Он понимал это слово примерно. Вообще его философия была больше основана на чувстве и размышлении, чем на чтении или поучении. У этой девочки было явно наоборот.
– А как же… а в церковь не ходишь? – не веря своим глазам спросил он.
Рядом с ним сидела красивая синеглазая девочка с крестиком на пижаме с цветочками. Как Алёнушка…
– Иногда, – застенчиво сказала она.
– А родители?
«Не знают, может», – подумал он.
– Иногда, – повторила Мила, обращая к нему чем-то смущённое лицо.
У Серёжи захватило дух от того, что он видит её рядом с собой.
– Но я не должна была говорить… – сказала она с сожалением. – Ты никому не скажешь?
Он смотрел на неё, не веря своим ушам. Это не укладывалось в голове. Но она не шутила.
– Как… И никто не знает? – наконец пробормотал он, чувствуя себя дураком.
Она долго посмотрела на него.
– У нас ведь свобода слова, ты что, не знаешь? Не спрашивай.
– Ладно, – кивнул сбитый с толку Серёжа.
– Поклянись, что никому не скажешь, – попросила она. – Никогда в жизни. Пока я не разрешу, ладно?
Серёжа заглянул ей в синие глаза и сказал:
– Ладно.
– Молодец, – сказала она и слегка потрепала его по голове.
Серёжа продолжал смотреть ей в глаза, не в силах отвести взгляда и чувствуя, что погружается в них с головой. Он заставил себя отвернуться.
– Тебе повезло, Мила, – сказал он.
– Почему?
– Что тебя приучили так с детства.
– А ты тоже приучись, – сказала она. – И будешь как я. А то не буду с тобой дружить, – добавила она выжидающе.
Серёжа видел, что у неё это просто минутное наитие, и ощутил горячую благодарность к этой милой девочке.
– А как? – спросил он, просто желая узнать, что она думает.
И вдруг понял сам: ведь достаточно захотеть, и всё. Если разум скован, то зачем верить в то, что тебе не нравится?
Зачем верить в то, что тебе не нравится?
– Ты ведь сам сказал, что не можешь доказать. Слушайся тех, кто знает.
Эта идея была для него нова.
– А кого? – спросил он просто так, но в то же время наслаждаясь всем, что она говорит, как говорит и звуком её милого голоса.
– Мой папка тебе живо объяснит, – нелогично сказала она.
Серёжа вопросительно посмотрел на неё.
– Ой да, – спохватилась девочка. – Я забыла.
Она взяла с него слово.
– Я и так уже верю, – сказал он.
– Правда? – обрадовалась она.
Ей стало неудобно лежать, опираясь на локоть, и она подняла колени под одеялом. Красный альбом с марками съехал с одеяла на чёрный диван, к другому раскрытому альбому между нею и Серёжей.
– Знаешь, Серёжа… – задумчиво сказала она. – Я иногда мечтаю, чтобы быть на месте Тави, как в «Блистающем мире». Когда он забрал её с собой. Или про алые паруса, как Ассоль. Или как будто я еду с кем-нибудь по неведомой планете на вездеходе с прозрачным колпаком. А там разные чудовища или вулканы… Я «Катриону» уже второй раз читаю. Только я не такая… я бы не обижалась. А ты?.. – она чуть помолчала. – А ещё я люблю на машине ехать в дождь, когда струи так и стекают по стеклу, а вокруг лес мокрый, сады, дома, серое небо… Ты поедешь завтра с нами на дачу?
Серёже понадобилось время, чтобы вернуться с небес и ответить на вопрос.
– Неудобно, – сказал он. – А возьмут?
– Конечно, – сказала она просто, чуть повернув к нему голову, убрав назад тёмно-русый локон и обхватив руками колени, накрытые одеялом.
Он взглянул на неё, посмотрев чуть дольше в её глаза, не в силах отвести взгляд и чувствуя, что утопает в них. Он видел перед собой лишь глубину раскрытых для него тёмно-голубых глаз и знал про приоткрытые алые губы. Их лица приблизились и губы соединились в поцелуе. Он утонул в её глазах, и их души слились в одну в небесном экстазе. И им открылось Небо… Во всех смыслах этого слова.
Но пока они этого не знали.

…………

Губы девочки пахли чистотой. Он поцеловал её руки, потом ноги в серых носочках и крестик на золотой цепочке.
– Ты уже никогда не уйдёшь? – сказала Мила.
От невыразимой любви он обнял её и прижался головой к её плечу, услышав, как бьётся сердце. Она сидела всё в той же позе. Было неудобно, но он ничего не замечал.
– Ты знаешь, я в тебя влюбилась ещё в кассе, – сказала она.
Серёжа вспомнил как сон синеглазую девушку в капюшоне. Конечно, и он. Он вообще легко влюблялся. А в эту девочку…
– И я, – сказал он.
– Можно считать это объяснением, – подытожила Мила, повернув к нему бледное лицо, обрамлённое чуть вьющимися тёмными волосами. Она сидела немного боком, и когда смотрела на него, её лицо было в тени. – Хочешь со мной вместе жить? Потом.
Ей было пятнадцать лет. Он был готов хоть сейчас.
Он уже соскучился по ней, и отодвинувшись, увидел мечтательные глаза девочки.
– Да, – едва сказал он, отняв и поцеловав её сцепленную на коленях руку.
Она взглянула на него, не вырывая руку.
– О чём ты думаешь? – спросил её Серёжа.
– Так… вспомнила одну книжку, – сказала она. – Там про путешествие на Утреннюю звезду. Планета такая. Губарева, читал?
– Ага, – кивнул он. – «Я знаю».
Она у него была. Там было три повести. И картинки настоящие, как в старом «Незнайке». Такую книгу он бы сам хотел написать.
Она поняла.
– Давай что-нибудь делать? – сказала она.
Она провела рукой по его голове. Ей давно уже хотелось это сделать. Ему представилась белая рука в белоснежных кружевах. В её голосе не было и тени сна.
«Ты – моя душа», – подумал он, не в силах оторвать от неё глаз.
– Ты – моя душа, – сказал он. – Мила…
Он встал на колени на мягком диване, чтобы обнять её.
– Сядь, Серёжа, – сказала она.
Он послушался.
– Ты знаешь… – призналась она. – Я теперь не могу без тебя жить. Ты любишь вместе читать? – спросила она.
– Иногда, – сказал Серёжа. – А с кем?
Он представил, как читает с ней О. Генри или «Золотую цепь».
– Да, – сказал он. – С тобой.
– А мы часто вместе дома читаем, с папой и мамой. Давай читать что-нибудь? Я сама могу…
Он мог бы её слушать хоть всю ночь.
– А как ты меня заметила, Мила? – всё же спросил он.
– С твоим романтическим видом… я не могла пройти мимо, – сказала она, наклонив голову набок.
– А откуда у тебя второй билет?
– Это папа хотел со мной пойти. Но его на работу вызвали.
– А что ты про меня подумала?
– Я тебя знала… – сказала она. – Как-то догадалась. Когда ещё ты в очередь встал, а сначала посмотрел на афишу. Только не думала, что у тебя папа дипломат.
– Да? – удивился Серёжа.
Он вспомнил афишу «Трёх толстяков».
– Ну да, – сказала она. – Здесь я просчиталась. Думала, ты из простых.
– А я нет, – сказал он. – Ты была такая… Как будто из высшего света.
Мила заразительно рассмеялась.
– Встречают по одёжке, а провожают по уму. Но это сюда не подходит. Серёжка, у тебя иногда такое мечтательное выражение… Как будто ты на небе. Можно я тебя буду так звать?
– Угу, – ответил он, и вправду на небе.
У него возникло неудержимое желание поцеловать девочку. Она была такая притягательная и милая… Мила устала сидеть и облокотилась спиной в угол дивана, смотря оттуда на Серёжу синими глазами.
– Мила… можно тебя поцеловать? – спросил он, краснея.
– Нет уж, – сказала она. – Хватит одного раза. Ты думаешь, я деревянная?
Серёжа покраснел как рак.
– Ты ни разу ни с кем не целовался? – спросила она, и так догадываясь.
– Не, – помотал он головой. – А ты? – спросил он.
– Ты что, с ума сошёл? У нас во всём классе только две девочки целуются, наверно. И то неизвестно с кем. Папа меня бы в монастырь отправил.
Серёжа не сразу сообразил, что она шутит про монастырь.
– Вообще, мальчишки такие вредные бывают, – сказала она. – Только пристают.
– Ну, не все наверно, – сказал Серёжа.
У него в классе были неплохие ребята. Особенно двое. Один родился в Швеции, а другой – в Исландии. И такие же по виду и по нраву. Как древние викинги.
Это было удивительно.
– А чего ж ты меня спросила? – слегка обиделся он.
– Просто интересно, – сказала она, закусив губу. – А я бы не стала ни с кем целоваться. Противно. – Кроме тебя, – добавила она.
Ему показалось, что это не девочка с тёмными ресницами и синими глазами, а ангел.
«Может, в человеке бывает ангел?» – подумал он.
– А что тебе понравилось? – спросил он.
– Что ты всё время краснеешь и не пристаёшь, – невозмутимо ответила Мила.
Серёжа чуть покраснел.
– Ну и вообще, – сказала она.
– А к тебе пристают? – спросил он.
– Да… иногда, – сказала она. – Один особенно. Проходу не даёт. Но ты его не побьёшь. Он сильный.
Серёже опять стало стыдно за свою бесполезность в этом деле. Это было его больное место.
– Хочешь, мой папка научит тебя драться? – сказала Мила. – У него один друг есть. Все виды борьбы знает. Он говорит, обычно у ребят, которые дерутся, просто есть учители хорошие. Нy, кто-то их учит. В семье или на улице. А от природы боевых в Москве шесть процентов.
Серёжа смущённо кивнул, не заметив, что она сказала.
– Не знаю… – сказал он. – Я вообще-то могу ударить. И даже убить. Но только не кулаком. Особенно по лицу. Как-то рука не поднимается.
– Да? – спросила Мила, глядя на него с явным интересом. – Папа говорит, что бывают такие особые люди, первой касты. Только это очень редко. Они самые мирные и самые воинственные. Как Сократ или Гитлер. – Но всё равно он тебя научит, – прибавила она.
– А откуда ты знаешь, что он захочет?
– Ты что, Серёжка? У тебя наверно комплекс. Или ты думаешь, он дурак? Я же его знаю.
Серёжа сидел, повернувшись к ней, а она у себя в углу, как в кресле. И смотрели друг на друга. Волосы девочки с боков не доставали до плеч. С улицы слабо донёсся автомобильный гудок. Серёжа встревоженно посмотрел на окно за занавеской.
– А чего ты в форме? –спросила она. – У вас не разрешают в другой одежде ходить?
– Нет, просто… Вообще-то разрешают в чём хочешь, даже на уроки. В старших классах.
– А-а.. – понимающе сказала она. – Твои приучают тебя к аскетизму?
– Угу, – кивнул он, смотря исподлобья на девочку. – Угадала.
– Ничего… не грусти. У моих ты тоже ходил бы так. Мне повезло, что я девочка. А девочка должна быть красивой. Как ты думаешь?
Серёжа кивнул головой. Он был совершенно согласен. Красота была его страстью. Конечно, не только внешняя. Они замолчали и опять стали глазеть друг на друга.
– Ты про что думаешь? – сказал Серёжа.
– Про монастырь, – сказала девочка.
– А он догадается?
– Не волнуйся, догадается, – сказала она.
– Я ему сама скажу, – вдруг сказала она, положив свою руку ему на колено и заглядывая в глаза. – Ты знаешь, я никогда в жизни ни в кого не влюблялась. Только в кино и в книгах. Папка с мамой даже удивлялись.
Рука была маленькая, как у девчонки.
– Д-да?.. – пробормотал Серёжа, удивляясь сразу всему, что она сказала.
– А ты влюблялся?
– Я?.. Три раза, – ответил он.
– Давно? – спросила Мила.
– Первый раз во втором классе. Её тоже Милой звали, как тебя.
Про это он никогда ни с кем не говорил. Хотя и молчаливо признавался, когда к нему приставали дома. Особенно мама.
– Красивая?
Он кивнул.
– А потом?
– В четвёртом классе, в Турции.
– Ты же один был там в классе?
– А она была из третьего класса. Там три девочки и один мальчик был.
– Как зовут?
– Нина Ковригина.
– Тоже красивая?
– Ну… ага.
– Какие глаза?
– Голубые, – сказал он. – Синие… Как у тебя. Я карие не люблю.
– А зря, – сказала она. – Бывает ничего.
– Да?
– Ну и как она?
– Что?
– Любила тебя?
– Она не знала.
Он вспомнил, что вообще-то она догадывалась и даже сама один раз допытывалась у него, с другой девочкой, на галерее второго этажа. А он сказал «нет»… потому что стеснялся. Они тогда придумали ещё шифр, а он его не знал.
А в другой раз зимой, когда они вчетвером играли вечером в глубоком снегу на краю поля, где оно спускалось к посольской ограде. Там были ещё кусты. Снег был мягкий и липкий. Горели звёзды. Мальчика из третьего класса вечером никогда не было. Он не жил в посольстве, а только учился. Его звали Саша Сухов.
А ещё один раз тоже зимой, на заснеженной ледяной горке. Все три девочки к нему приставали, кого он любит. Но он разочаровал их, так ничего и не сказав. Ему это нравилось, но он стеснялся. Хотя тогда ему совершенно нечего было стыдиться…
– А во втором классе?
– Тоже… Я же не мог признаться.
Он помнил, как один раз они с Милой остались вечером в школе, для какой-то репетиции. Это было зимой, в третьем классе. Тогда они учились во второй смене до вечера. Сначала там ещё кто-то был, но потом они почему-то остались одни. Они о чём-то разговаривали. Но он больше отвечал. Сейчас ему казалось, что они остались одни не случайно. Но не тогда… Он помнил, как на прощанье Мила спросила: «А правда, для чего эта штука?» – на синий колпачок от шариковой ручки. Потом она пролезла в дыру в заборе и пропала. Было совсем темно. Она жила рядом, в больших жёлтых домах, недалеко от станции. А ему ещё надо было тащиться полчаса до своего нового дома на новом Коровинском шоссе – по старой бывшей подмосковной улице со старинными трёхэтажными домами, а потом через поле, на краю которого ещё оставался ангар со ржавой заброшенной сельхозтехникой. В то время в Ховрино говорили «поеду в Москву», а не «в центр».
– Почему? – она с интересом посмотрела на него.
– Ну… не знаю, – сказал он. – Боялся… или стыдно было.
– Стыдно? А ты разве нехороший был?
Серёжа не совсем понял, что она имеет в виду.
– А… – сказал он, чуть краснея.
– Ты опять краснеешь, друг мой.
Её глаза смеялись. Ему вдруг показалось, что она нарочно вводит его в краску.
– Нет, – сказал он, чуть насупившись.
Потом прибавил:
– Тогда нет.
– А сейчас? – с интересом спросила она.
– Сейчас… сейчас, в общем… ну… Что ты спрашиваешь?
– Мне интересно.
– Да ну тебя, – сказал он вдруг.
Мила наконец рассмеялась.
– А потом? – спросила она.
– Потом… в седьмом классе, – сказал он. – В кино пошёл с другом на каникулах, восьмого января, и влюбился.
В первый раз в жизни он сказал это о себе кому-то другому.
– В кого? – Мила смотрела на него в упор из своего угла дивана.
Она опустила коленки и чуть упёрлась ногой под одеялом в его колено. Одеяло закрывало её до пояса.
– В Лину Бракните, – сказал он. – Она там играет. В «Трёх толстяках»… Ты смотрела?
– А-а… вот оно что, – протянула она пинкертоновским тоном, вскользь кивнув в ответ на вопрос. – Теперь всё ясно. Я заметила, как ты на афишу смотрел.
– А теперь ты кого любишь? – спросила она просто так.
Серёжа поднял глаза. Любовь находила на него волнами, не равномерно. И увидев сейчас перед собой эту девочку, он снова растерялся. Смотреть ей в лицо было блаженством. Но он не смел слишком долго.
Ни о чём не думая, Серёжа быстро наклонился и поцеловал ногу под одеялом. Он посмотрел на девочку. Она смотрела на него в восхищении, как будто получила в подарок велосипед.
– Целуй лучше руку, а то неприлично будет, – посоветовала она.
Не отрывая глаз от лица девочки с немного растрёпанными волосами, Серёжа нашёл и поцеловал её сопротивляющуюся руку.
– Значит, ты не признаешься моему папе, что влюбился в меня? – сказала Мила.
– Почему?.. – пробормотал он. – Если ты, то и я тоже.
Не совсем понимая, однако, как он это сделает.
– Ну а первый? – спросила она. – Так положено.
Серёжа снова почувствовал, что девочка его подзуживает, и сказал:
– Отвяжись.
– Ничего себе, – сказала она, довольно улыбаясь. – Наконец-то заговорил по-человечески. А правда, Серёжа, что ты ему скажешь? – спросила она.
– Ну, если ты хочешь, – сказал он, уже смелее. В конце концов никто его не съест. Хотя… «Там видно будет», – подумал он. – Что-нибудь…
– А как?
Она и сама не имела понятия.
– Там видно будет, – сказал он. – Если хочешь, вноси предложения.
– А я думала, ты на этом деле собаку съел. – Ты любишь козинаки? – вдруг спросила она.
– Ага.
– Откуда ты знаешь?
– Ниоткуда, – сказала она. – Просто я тоже люблю. Принеси мне конфету, а?
Наконец-то она его о чём-то попросила.
Он не знал ещё, что его будут просить. И что когда пленная королева Мели попросила кубок воды, витязь Раэгрин услышал её в лесу и прошёл сквозь ворота замка, растолкав оцепеневших слуг чародея Морвида и став у дверей, как железная статуя. Это было это около Мурома.
Давным-давно…
– Какую? – спросил он. – Мишку?
– А у меня других нет, – сказала она. – Вчера было много, когда гости были. Но я всё раздала в классе, чтоб не объедаться… А то я слишком много конфет ем. – Не знала, что ты придёшь, – добавила она.
– Много? – протянул он. – Я могу штук десять съесть.
– За сколько?
– За один раз.
– Ну и что? – сказала она. – Ты пить не хочешь?
– Не-а, – сказал он и пошёл на кухню.
– Я тоже возьму, ладно? – сказал он, возвращаясь оттуда. – Бери.
Она округлила глаза, медленно махнув вверх ресницами.
– Ешь, раз уж взял, – сказала она, посмотрев на него секунд пять. – И больше не лезь с пустыми вопросами, как говорит моя мама. Когда мы пирог с малиной делаем. Жалко, ты не пробовал. Всё съели, в этот раз. В следующий раз на Новый Год сделаем. – А твоя хорошо готовит?
Мила ждала ответа, наполовину засунув конфету в рот.
– Ага, – сказал Серёжа. – А почему у вас гости были?
– У меня день рождения было, – сказала девочка, снова обняв колени под одеялом. Ей было неудобно сидеть, вытянув ноги, когда было не во что упереться.
– Да? – страшно удивился Серёжа. – Прямо вчера?
– Ага.
– А как же твоя мама?
– Ты думаешь, её не было? Она только сегодня утром уехала. На электричке.
– А где у вас дача? – спросил Серёжа.
– В Шереметьевке.
– Хорошее место?
Он его не знал. Они оба жевали конфеты. У неё слегка испачкались губы в шоколаде.
– Ты там был?
– Не-а.
– Там хороший пруд есть, – сказала она. – И речка тоже. Ты хорошо плаваешь?
– Ага, – кивнул он. – А что тебе на день рождения подарили?
– Велосипед, – сказала она. – Хочешь покажу?
– Ну-у… – начал Серёжа.
Ему хотелось уступить к посмотреть, но было гораздо интересней смотреть на неё тут, не сходя с места.
– Пошли, – Мила вскочила, откинув одеяло и ускользнула в прихожую. Велосипед был иностранный, с небольшими колёсами и белыми шинами.
– Тебе нравится? – спросила она.
Посмотрев с одобрением на новый велосипед, Мила чуть нагнулась к входной двери и тихонько послушала.
– Никого нет, – сказала она полушёпотом.
Она была в пижаме с синими васильками.
– Пошли, Мила, – сказал он. – Тебе не холодно?
– Вот новости, – сказала она. – Ты прямо как моя мама.
– Давай я на кресло сяду, – сказал Серёжа, войдя в комнату.
Здесь было прохладней.
– Тебе здесь неудобно, Серёжа? – спросила Мила, накрывшись до подбородка одеялом.
Он тоже почувствовал, что стало чуть зябко от форточки.
– Может, ты спать захочешь, – сказал он.
Он хотел, чтобы она поспала.
– Ты мне не помешаешь, – сказала она.
Она опустила ниже подушку и растянулась на просторном диване.
«Как принцесса», – подумал Серёжа, глядя на пышное одеяло в белоснежном пододеяльнике.
– Садись там, – показала она себе в ноги.
– Сейчас, – сказал Серёжа. – Ты хочешь пить?
– Не-а.
Выпив на кухне холодной воды из эмалированной кружки, он вернулся. Мила лежала и ждала, когда он придёт.
– Знаешь что? Давай читать что-нибудь? – сказала она. – Хочешь «Незнайку»?.. «В Солнечном городе»?
Серёжа считал, что было поздновато для чтения. Хотя спать не хотелось, но голова была лёгкая и как-то гудела.
– А если не хочешь, тогда можно рассказывать, – сказала Мила.
Часы мелодично пробили три. Они посмотрели на стену, возле книжных полон с книгами и альбомами.
– Давай, – сказал он. – А чего?
Девочка упёрлась в него ногой под одеялом.
– Ну, что-нибудь, – сказала она. – Знаешь, мы в лагере долго ночью рассказывали. Одна девочка у нас могла хоть до утра говорить. А вожатая всегда приходила и прекращала это. Часов в одиннадцать.
– Давай, – сказал Серёжа.
– Ну рассказывай.
– А ты?
Ему хотелось послушать её.
– Я ничего не знаю.
Он вспомнил сцену ночью в «Трёх толстяках».
– А что ты любишь? – спросил он. – Сказки?
– Ага, – кивнула она. – Или разные истории.
– Я Андрюшке про Мака, Пита и Криса рассказывал.
– Интересно?
– Угу, – подтвердил он. – Например, вторая часть, как они шли, шли по какой-то равнине. Нет, они ехали на конях, все вместе, по пустынной, немного болотистой местности. Потом увидели какой-то старый, разваленный сарай или домик. Слезли, вошли. Там было всё ветхое и гнилое. Мак увидел бочонок, валявшийся у окошка.
– Смотри-ка, бочка, – говорит Пит.
Крис поднял его и осмотрел. В бочонке что-то булькало. Но он был запечатан.
– Дай мне посмотреть, – сказал Пит.
– Погоди, – сказал Крис.
Но Пит не хотел ждать. Ему хотелось пить. Тогда Крис вышиб из бочонка затычку, чуть не выбив дно.
– На, пей, – сказал он.
– А что там? – спросил Пит.
– Откуда я знаю…
– Дай я посмотрю, – сказал Мак.
– Постой, – сказал Пит и понюхав, отпил из бочонка.
Он был тяжёлый.
– Ну что? – спросил Крис.
– Ничего, – сказал Пит и ещё отпил.
Он пил долго.
– Дай-ка мне, – сказал ему Крис и тоже отпил порядочно. После него стал пить Мак. Там оказалось вино.
Потом они поехали дальше.
А они были кто в чём: Мак – в куртке кожаной с титановыми пластинками, Пит – в латах, а Крис – в кольчуге. Он её снял с убитого рыцаря. Сгущались сумерки. Лошади постепенно зашлёпали копытами по воде. Она очень медленно становилась всё глубже и глубже, – сначала по щиколотку, а ещё через час – по колено. В сумерках дороги и ничего вокруг уже не было видно. Стало почти темно, и была только заметна обширная поверхность воды. Лишь где-то вдали что-то торчало. Когда вода стала лошадям выше колен и стремена начали задевать её, Пит сказал:
– Может, обратно пойдём? А Мак сказал:
– Нет, лучше дальше. Может, лужа кончится.
Они ехали, ехали, но это оказалась не лужа, потому что вода становилась только всё глубже. Делать было нечего. Надеясь, что выйдут, они продолжали ехать вперёд, но направление нельзя было определить. Где-то далеко-далеко в темноте виднелось зарево.
– Что это там горит? – сказал Крис.
– Откуда я знаю, – сказал Мак.
Его лошадь брела по брюхо в воде. Наконец пришлось поплыть. Пит отбился от них в темноте, поплыв куда-то в сторону.
– Эй, ты где? – заорал ему Крис.
Ответа не было. Тогда Крис говорит:
– Давай здесь подождём.
А Мак к говорит:
– Давай.
– Эй, вы где? – еле донёсся издалека голос Пита.
– Здесь!! – заорали Крис с Маком, так что их лошади вздрогнули прямо в воде. Почти ничего не было видно.
– Ты что, не слышал, что я тебя звал? – обругал приплывшего Пита Крис.
– Нет, я в яму попал.
– В какую ещё яму? – огрызнулся Крис. – Ты что, не видишь, что здесь стоять не на чем?
– Ну я и провалился, – сказал Пит. – Чего пристал.
Прошло неизвестно сколько времени. Когда начало рассветать, лошади смогли брести и уже почти вышли из воды. Мак, Крис и Пит поехали дальше. Вода всё убывала, и через некоторое время опять осталась только дорога и пустая равнина. Они легли спать на траве. А когда проснулись, у них куда-то пропали кони.
Серёжа оглянулся на Милу.
Она слушала, положив щёку себе на колени и касаясь волосами одеяла. Длинные ресницы чуть подрагивали в уютном полусвете.
– По дороге им попалась какая-то старушка, – сказал он. – А она говорит:
– Люди добрые, помогите мне дойти.
– Куда? – сказал Крис.
– До дома.
– Ну ладно, пойдём, – сказал Крис.
   А у Пита в животе всё ещё булькало вино. Он выпил чуть ли не пол-бочонка.
– Понесите меня, а то я не могу идти, – говорит старушка.
Мак посмотрел на неё и говорит:
– Не… неохота.
А она была страшная, с красными глазками и с носом прямо как баклажан. Как баба-яга. Крис замахнулся на неё мечом, но она превратилась в огромного великана четырёх метров ростом.
– Ах так, – заорал Крис, взбеленившись, и бросился на великана.
Великан стал их хватать своими ручищами, чтобы посадить в свой мешок, а они стали драться с ним. Бились, бились, но великан оказался сильнее и захватил их в плен. А это был волшебник Гудвин. Мака он забросил кулаком на десять метров и оглушил. И Пита тоже. А Крис ему чуть руку не отсёк, но она вновь сразу зажила.
Гудвин отнёс их к себе в замок в холме, около высоченной и тонкой башни. Там он всех их заколдовал, усыпив навечно в одном зале внутри холма. Крис, Мак и Пит лежали все трое рядом на большом ложе, как мёртвые. Они были укрыты широким вышитым золотом покрывалом. Крис лежал посередине. Он случайно придавил маленький медальон, висевший у него на шее. А внутри медальона была кнопка для вызова Роанны.
В это время Роанна, их гусеничная машина, была далеко-далеко на склоне среди горных дубов. Но она сразу начала двигаться в их сторону. Она ехала напрямик, и поэтому встречала много преград на своём пути, особенно деревьев. Тонкие она валила, а большие объезжала. Но ей повезло, и через долгое время она доехала до этого холма. Она ехала со стороны лугов. Роанна воткнулась в его склон и постепенно скрылась в холме.
Она была вездеходная.
Когда она врезалась в одни двери внутри холма, из-за них выскочил Гудвин с огромным мечом: он заранее притаился там, потому что знал обо всём.
А у него в башне жила принцесса из Мерсии, которую он похитил, Литиция. В этой башне была только на самой вершине маленькая комнатка с окошком, и всё. Многие рыцари пытались освободить её, но никому не удавалось – все погибали, или разбившись, или от руки волшебника, который заколдовывал их в камни.
В это время сэр Патрик, рыцарь, решил освободить её, с благословения Божия. Дойдя до высокой башни, теряющейся в ночных облаках, он полез по дереву, которое росло рядом (а там был лес, громадный и дремучий), и с трудом долез до самого конца.
Дул свирепый ночной ветер.
Сэр Патрик, с привязанным мечом на боку и с кусочком святой чаши, который ему достался в походе на неверных, полез по боковой ветви, которая вела ближе всего башне. А башня всё возвышалась над головой, такая же неприступная, в свете жёлтой луны среди облаков. Ветер страшно бушевал, грозя сорвать смелого рыцаря, и раскачивая ветвь взад и вперёд. Доползя до почти самого её конца, сэр Патрик увидел, что, когда ветер достигает наибольшей силы, ветка касается стены башни. А толщина башни была для её высоты чудесно мала, и она всё время раскачивалась под напором свирепого ветра. И тогда сэр Патрик отпустил ветку дерева и вцепился в корявую чёрную стену башни, чуть не сорвавшись в пропасть. Наконец он из последних сил подтянулся и кое-как поставил ноги на выступ стены.
Он стал карабкаться вверх.
Потом дополз до такого места, где стена нависала над ним наподобие входа в пещеру. Он укрылся там от ветра и некоторое время, отупев от усталости и боли, сидел и слушал унылый вой ветра, стараясь не соскользнуть вниз, в пропасть. Пальцы в перчатках были окровавлены. Потом попробовал снова полезть, но выхода не было. Он несколько раз пытался залезть выше, но всё время чуть не срывался, и в последний раз ноги заскользили по замшелым камням, и он висел целых десять минут на одних пальцах.
А окошко, которое светилось на самой верхушке башни и было видно внизу, как маленькая жёлтая звёздочка, и которое вело его к небесам, было как раз над этим выступом. Башня была вся кривая и неровная. Ветер бушевал. Однако, с Господом на устах, сэр Патрик очень медленно продвинулся вбок и залез выше ещё на четыре ярда.
Башня сильно раскачивалась под напором ветра, как высокое дерево. Тут на него налетел большущий тёмный филин и стал злобно клевать ему руки и голову, стараясь попасть в глаза. Его уханье мешалось в темноте с воем ветра. Но сэру Патрику удалось схватить его за лапу и раздавить её. Птицу унесло с ветром. Поднявшись ещё на шаг, рыцарь схватил пальцами в железных перчатках каменный край окна и подтянулся.
Потом зеленоглазая принцесса увидела его и стала подтягивать своими тонкими белыми руками. Сэр Патрик залез в окошко и свалился на пол. Комнатка на громадной высоте была маленькая. В ней стояла небольшая узкая кроватка, стол и стул, очень тонкий и изящный. Принцесса положила рыцаря на свою кровать, так как он очень плохо себя чувствовал. Небольшое окно плохо закрывалось. Но выбраться теперь он уже не мог и никогда бы не смог. Сэр Патрик не мог бы ползти вниз так же, как и вверх, не говоря уже о качающейся ветке, которая иногда касалась стены башни.
Жёлтая луна, продираясь сквозь облака, светила на весь поднебесный мир, а в маленьком-маленьком окошке на верхушке башки светился слабый огонь лампы.
В это время громадный великан Корморан, который давно враждовал с волшебником Гудвином, решил сломать его башню, которая была видна издалека. А сам Корморан был ростом с то дерево, по которому лез сэр Патрик. Он подошёл к башне со стороны равнины, сотрясая землю, и повалил башню, и она развалилась на длинные куски, и они повалились на землю с треском.
Однако волшебник Гудвин появился из своего холма и превратил великана в дерево. Сэр Патрик и принцесса, когда падали, уцелели благодаря ветвям огромных деревьев, и сэр Патрик оказался на земле и увидел волшебника, и когда тот только уже хотел его заколдовать, сэр Патрик подошёл и разрубил его сначала пополам, а потом на мелкие кусочки, чтобы он потерял всю свою силу. А принцесса Литиция подошла к ним и стояла рядом, впервые за много дней ощущая ногами бархатистую зелёную траву.
Тогда Гудвин собрался из кусочков и покорился храброму сэру Патрику. «Кого ты ещё здесь заколдовал?» – спросил у него тот, крепко сжимая свой смертоносный меч.
И Гудвин показал сэру Патрику свои залы в волшебном холме.
В одном из залов, со стенами из квадратного узора золотых и прозрачно-мраморных цвета плит тёмно-красного цвета и со светильником, светящимся дивным кроваво-красным светом, сделанным из одного громадного рубина в серебряной оправе и висящего на серебряной цепи толщиной в человеческую ногу, волшебник смиренно показал им, сэру Патрику и Литиции, троих мужей, которых собственноручно победил и усыпил навечно.
Рядом с широким ложем из неведомого металла и драгоценных камней, на котором они лежали в ряд, точно мёртвые, накрытые вышитой золотом материей, лежал длинный серебристый предмет затейливой формы и длиной около пяти ярдов. Пол в обширной, просторной зале был из ярко-синих и ярко-красных плит мрамора с серебряными прожилками, и Литиции было приятно по нему наступать босыми ногами; она с детской доверчивостью шла немного позади сэра Патрика, который внимательно осмотрев весь зал, сурово приказал Гудвину расколдовать трёх воинов, ибо он знал, что только воины могут сражаться с великанами, и тот, как-то странно посмотрев на сей длинный предает, что лежал около ложа, послушался его приказа.
Неожиданно Крис (а раны у них во время чудесного сна уже давно зажили) вскочил, помедлил и, увидев, волшебника, вскрикнул: «Вот он, сволочь!» – и так быстро ударил его ногой в челюсть со страшной силой, что тот не успел увернуться и упал навзничь на пол со стуком, но тут же вскочил и хотел отомстить, но сэр Патрик вмешался и разрубил Гудвина на сто кусков, а потом ещё на большее число кусков, и на этот раз он тогда так и остался лежать, а его кровь растеклась по всему полу, и Литиция отошла от неё подальше, встала справа от сэра Патрика и потрогала рукой машину.
А машина была серебряного цвета.
Крис, Пит и Мак встали и подошли к ним; сэр Патрик рассказал им всё, что случилось, а они рассказали ему и Литиции свои приключения. Потом сэр Патрик спросил у Криса (а он был в кольчуге), куда это залез сэр Мак. Крис сказал им о машине, а Литиции захотелось тоже туда залезть, потому что изнутри было видно, что снаружи, и внутри было очень уютно. Принцесса Литиция, как маленькая девочка, любила трогать и пробовать всё красивое.
Тем временем Мак и Пит осмотрели машину и увидели, что волшебник Гудвин сильно повредил её своим мечом. Особенно была повреждена одна гусеница, которую он почти перерубил. Сверху на крыше были вмятины. Остальное всё было в порядке. Тогда Пит попросил сэра Патрика подождать, чтобы починить машину (так как у них там были необходимые инструменты), а длинноволосая принцесса сидела внутри, потому что никому не мешала.
Сэр Патрик пошёл и захотел посмотреть, что за следующей дверью, но она оказалась заперта и сколько он ни рубил её, но так и не смог открыть. В это время волшебник Гудвин стал собираться и исчез; исчезла также и его красная кровь, на что Пит сказал: «Хоть не будет вонять от этой падали».
А Крис, желая сделать комплимент, заметил Литиции, что хорошо, что этот недоносок убрался с глаз. Сэр Патрик как-то не очень ловко себя чувствовал без лат, а в одном шлеме, который он случайно нашёл на полянке.
Свои доспехи он оставил под деревом.
После этого Роанна была готова, и Мак с Питом залезли внутрь, но Литиция не стала вылезать, и тогда Пит тоже вылез и пошёл с Крисом и сэром Патриком. Они прошли снова по всем залам волшебного холма, но когда сэр Патрик, Крис и Пит хотели выйти, то не смогли, потому что не знали, как сделать, чтобы холм открылся и выпустил их.
Тогда они все отошли немного вбок и Мак повёл машину в то место, где должен был быть выход, и сильно взревев, как стадо быков, она прошла сквозь него и выехала, покачиваясь, наружу, а оттуда сразу ударил яркий луч дневного света, и они все обрадовались и вышли.
А принцесса Литиция была в чудном восхищении, она стала как будто волшебницей, а Мака она считала добрым чародеем. Мак взглянул немного на неё и описал на машине длинный круг по травянистому холму. Длинные локоны каштановых волос качались из стороны в сторону и дотрагивались до его головы. Потом Крис, Пит и сэр Патрик подошли к ним, немного жмурясь от дневного света. Солнышко в голубом небе ярко светило, они стояли посреди зелёной, как изумруд травы с цветочками там и сям; а холм перед ними, поднимаясь, внезапно переходил в голубое небо.
Они пошли по траве, а машина поехала за ними, оставляя в ней глубокие земляные следы, наподобие следов дракона. Вдруг они все увидели табун лошадей, которые паслись в лощине. Тогда Крис, и Пит, и сэр Патрик, заорали и бросились ловить их; поймав три штуки, Крис и Пит отвели их Маку, который вышел из машины, и Литиция тоже вышла, а сэр Патрик поймал ещё одну и прискакал на ней, а остальные все разбежались.
Но так как Maкy, Крису и Питу были не нужны лошади, потому что они могли ехать на машине, то они отпустили их.
Потом сэр Патрик посадил Литицию впереди себя, сказав ей, чтоб она не шевелилась, а она перед этим попрощалась с ними и пожала обеими ладонями руку Криса. И сэр Патрик сказал им всем «прощайте». Он похлопал себя по животу левой рукой, а правой поправил висящий меч, и пустился в путь. Мак, Крис и Пит помахали им руками на прощанье.
Потом они поехали по дороге и ехали очень долго. Кругом была равнина и ничего не было видно, кроме неё. Стало темнеть. Мак остановил машину и говорит:
– Кто это там скачет?
А Крис и Пит прислушались и услышали топот лошади. Тогда все они вылезли и посмотрели назад, и увидели скачущего всадника и пыль от копыт его лошади.
Серёжа остановился.
– А дальше там про что? – Мила подняла на него туманные синие глаза. – Серёжа, погаси в торшере две лампочки, а то мне свет мешает.
Он послушался. Стало совсем полутемно. Появились прозрачные длинные тени. Теперь лишь слегка угадывался цвет её глаз, тёмно-синих как зимние сумерки.
– А дальше ещё много всего. Потом они в Литву попадают, а потом живут в Рагнарике. И там конец. В общем, странствуют просто. Как странствующие рыцари.
– А ещё про что ты рассказывал? Ты мне снова расскажешь?
– Да… а можно новые, – сказал он. – Это интересней.
– Мне всё равно, – сказала Мила, задумавшись.
– А у тебя бывает так, что о чём-нибудь думаешь, и это случается? – спросила она.
– Не-ет, – сказал Серёжа.
Она снова упёрлась в него ногой под одеялом.
– А у меня бывает… Вот сегодня было, после школы. Когда я уроки делала.
– Это ты там соломку ела?
– Ага, – сказала она. – И вчера её ели. Вообще-то мы её всегда едим. Её мама любит. Я тут сидела одна и думала: вдруг я случайно встречу кого-нибудь вроде Друда и влюблюсь… Нам так много задали. Я не всю алгебру сделала.
– А в кого ты влюблялась?
– Я? Ни в кого.
Она чуть покраснела.
– Ты же говорила.
– А… – проговорила Мила в тени на подушке. – В Даля. В «Старой сказке». Ты видел?
– Нет, – сказал Серёжа.
– А у вас в интернате только мальчики?
– Нет, – сказал он. – И девочки тоже. У нас в первом классе отдельный интернат был. А потом их соединили. А тот был прямо в Москве. Около Бауманской.
– А где же они живут? – спросила она. – На другом этаже?
– Там один длинный дом, а от него жилые корпуса отходят, – сказал он. – Четырёхэтажный.
– Ты туда на автобусе ездишь?
– Да… на пригородном, двести сорок шестом.
Серёжа говорил совсем тихо, как будто в комнате спали. Он посмотрел на девочку.
– Ты что, спишь, Мила?
– Ой, не могу больше, – пробормотала сонно она. – Ты меня заговорил.
– Спи, Мила, – сказал он виновато.
– Ты тоже, – еле слышно пролепетала девочка.
Серёжа устроился на полу, снова не в силах оторвать от неё глаз. Она спала на спине, уже давно съехав ниже на подушку. Рот был чуть приоткрыт. Длинные ресницы, казалось, подрагивали во сне. По подушке были небрежно рассыпаны темнеющие локоны. Серёже безумно захотелось поцеловать её. Но он сдержался. Она была укрыта до пояса. Серёжа поправил одеяло, подтянув его повыше. Если бы было жарко, он бы согласился махать опахалом всю ночь над её лицом на белой подушке, в тени от дивана.
Раздался длинный звонок.
Серёжа очнулся от дремоты. Он робко тронул Милу. Она зашевелилась.
– Опять… – протянула она спросонья и вдруг вскочила, сев на диване и тронув рукой Серёжину голову рядом. – Ты здесь? – Я думала, это сон…
Раздался опять звонок.
– Папка пришёл, – радостно бросила она на ходу, спрыгнув с дивана, – постой тут. – Иди на кухню.
Из прихожей донеслись звуки шумных объятий.
«Как будто из лагеря после каникул», – подумал Серёжа.
На кухне было совсем светло, как будто никто и не засыпал в полутёмной гостиной глубокой ночью.
– Я приютила бездомного мальчика… – послышался приглушённый голос Милы.
– Какого мальчика? – поражённо загромыхал второй голос.
У Серёжи душа ушла в пятки.
Мила что-то пошептала в прихожей.
– Прямо как в «Старой сказке», – сказала она.
– Серьёзно? – Нy, подавайте его сюда! – Где он?! – забасил другой голос, слегка напоминая Карабаса Барабаса.
В кухню вышел здоровенный мужчина в сером костюме, на полголовы выше Серёжи. У него было простоватое и добродушное лицо с крупным носом и светло-голубыми глазами под густыми бровями.
– А! Вот он, – сказал он громко. – Ну-ка, покажись-ка, – пробасил он, добродушно обхватив Серёжу своими ручищами.
– Не еврей?
Мила дёрнула его за полу пиджака. Серёжа только помотал головой.
– Папа, – позвала Мила и прошептала ему что-то на ухо.
– Надо разобраться, – довольно загудел он. – Опять без тапочек? – сказал он, строго посмотрев на её ноги в серых носках.
– Ну, давай знакомиться. – Матвей Сергеевич, – он протянул Серёже большую руку. – Фамилию мою знаешь?
– Серёжа, – пробормотал Серёжа, кивая протянув руку и постепенно приходя в себя.
– А по отчеству?
– Сергей Анатольевич, – сказал Серёжа. – Горлов.
– Это ты бездомный?
– Он из интерната.
– Какого?
– Мидовского, – сказал Серёжа.
Мила переводила чуть заспанный взгляд с одного на другого.
– Ну-ка, расскажи о себе. Раз уж попался… Иногда лучше поздно, чем наоборот. Или уже наоборот?.. Хм… как посмотреть. Я тебе экзамен устрою. – Любимые писатели?
– Грин, Гофман, Гамсун, О. Генри, Стивенсон… – в тон, но слишком тихо ответил Серёжа.
– Не стесняйся, – пробасил Матвей Сергеевич. – Философы?
– Платон… я их мало знаю… – пробормотал он.
– А религия?
– Христианство.
– Западное или Восточное?
Серёжа подумав, вспомнил золотой с голубым крестик.
– Не знаю… – сказал он, взглянув на Милу.
Она наблюдала за ним, прислонясь спиной к холодильнику и упёршись в него одной ступнёй. Он вдруг почувствовал себя здесь своим.
– Ну а раньше? – сказал Матвей Сергеевич, замечая, куда он смотрит.
Он ловил взгляд Серёжи во время ответа. И Серёжа не отворачивался.
– Западное.
– А сам крещёный?
– Он из Тбилиси родом, – сказала Мила.
– Чего ты врёшь, – обиделся Серёжа.
Он успел кивнуть в ответ на вопрос.
– Ну ладно, ладно, спать иди, – взяв за плечи, подтолкнул её ладонью Матвей Сергеевич.
Серёжа заметил его силу.
– Любимые страны? – обратился он вновь к Серёже.
– Франция, ЮАР, Израиль, Германия… Норвегия ещё, – ответил он. – Ну и другие там…
– А если народ? Только один.
– Африканеры. И литовцы, – всё же добавил Серёжа.
– Любимое время в истории?
– Средние века, – сказал Серёжа. – В Европе.
– А в России?
– Древняя Русь.
– Примерно ясно… – хмыкнул Матвей Сергеевич. – Ну а в Германии?
– Ну-у… – протянул Серёжа. – Вообще… и Средние века.
– Правильно отвечаешь, – одобрил Матвей Сергеевич. – Тебе кто-нибудь говорил, что ты изменишься?
Серёжа вспомнил знакомую тёти Иры в Кижах, когда ему было четырнадцать лет. Она уверяла его, что через три-четыре года у него будут совсем другие интересы и он сам будет другим, а он её уверял, что ничего этого не будет. Потому что знал, что это зависит от него.
Он кивнул.
– Ну и что ты? Как думаешь?
– Нет, – помотал головой Серёжа.
В этот момент Матвей Сергеевич заглянул ему в глаза.
– Так…
Мила не уходила и стояла в той же позе у двери, наблюдая за Серёжей. Ей было интересно, как он говорит с её папой.
– Ну что, устала, девочка? – сказал Матвей Сергеевич, повернувшись и облапив тоненькую фигурку в пижаме, прижав к груди её тёмно-русую головку. Он был на голову выше её. – Ты когда легла?
– Не знаю… – сказала она.
Часы над холодильником показывали без четверти четыре.
– Глупая девочка, – сказал Матвей Сергеевич.
– Ты её любишь? – спросил он Серёжу.
Серёжа растерялся, но вовремя кивнул под взглядом добродушных и острых глаз под густыми бровями.
– Он кока-колу любит, – сказала Мила.
– Ах так? Ну, это поправимо. Обтесать надо, – сказал Матвей Сергеевич, вертя Серёжу словно папа Карло.
Мила исподтишка показала ему язык.
– А ты его? – повернулся он.
Но она не собиралась отвечать на такие вопросы.
– Ну, я пошла, – сказала Мила, отвернувшись и махнув волосами.
– Мила, погаси свет там, – прогудел он вслед.
– А свою бабушку больше любишь, – укорил он, повернувшись к Серёже.
– У меня бабушка хорошая, – возразил Серёжа, давно ни капельки не стесняясь.
Он понял намёк на иностранцев.
– Что, борьба по всему фронту? – пробасил Матвей Сергеевич. – Садись сюда, чего-нибудь выпьем. В ногах правды нет. У меня тут пиво чешское есть. – Жаль, не с кем пить его дома. Одни женщины. – Он снял свой пиджак и повесил его на спинку стула. – Жарко тут у вас.
Под пиджаком была кобура.
– У вас два пистолета? – сдуру спросил Серёжа.
– Мила, – неодобрительно хмыкнул Матвей Сергеевич на вошедшую девочку, нагнувшись и доставая из холодильника две бутылки.
Холодильник был какого-то светлого серовато-зелёного оттенка.
– Я только воды попить, – сказала она, по-свойски взглянув на Серёжу и снова погружая его в небесное блаженство.
Ей было интересно, что он думает про её папу. И наоборот.
– В последний раз чтоб. Я не шучу, – сказал Матвей Сергеевич, глядя ей в спину с синими цветочками.
– Я больше не буду, папа.
– Ну, это и так ясно, – сказал он, садясь за стол к Серёже. – Дай нам соломку.
Мила вышла.
– Тебе сколько лет?
– Шестнадцать.
– А мне сорок пять, – сказал он. – Допускаешь, что я знаю больше?
Серёжа вежливо кивнул.
– Вежливость не порок, – одобрил Матвей Сергеевич. – Ну а Кассия читал? – он чуть приблизил к Серёже крупное лицо с проницательными глазами.
Мила поставила на стол голубую коробку с соломкой, которую Серёжа любил ещё с детства.
– Спасибо, дочка. – А Исаака Сирина? Сведенборга? О Сведенборге Серёжа слышал.
– Секретные сводки, надеюсь, не видел? – продолжил Матвей Сергеевич, наливая себе пива. – А секретные диссертации? О содержании второй антропологической группы в сельской местности центральной России и среднем размере деревень?
Серёжа не уловил здесь смысла.
Он мотал головой, млея под синим взглядом Милы и машинально отпивая из налитой ему маленькой кружки, как в бочке на улице.
– Я вижу, ты Россию недолюбливаешь. – сказал Матвей Сергеевич. – Мало знаешь, – он нарочно заглянул подольше Серёже в глаза. – Э нет, брат, – хитро сощурился он, – ты всё знаешь. А не знаешь, кого любишь… И я тебя знаю. Ну-ка, скажи, сколько бы ты народу в России оставил?
– Тридцать шесть миллионов, – совершенно сбитый с толку, сказал Серёжа.
Этот седоватый мужчина словно знал, что у него в голове. Матвей Сергеевич взглянул на него, заметив быстрый ответ.
– А в Германии?
– Всего? – сказал Серёжа. – Миллионов шестьдесят. Без Австрии.
– Ещё меньше, – пробасил Матвей Сергеевич. – У одной трети немцев есть явные признаки гуннской крови. Собственно, немцы только на треть германцы. Остальное – скифы и немного гуннов. А сейчас ещё и примеси… послевоенные.
Серёжа недоверчиво посмотрел на него.
– Можешь мне поверить, – сказал Матвей Сергеевич, отпив пива. – Я тебе врать не буду. Дело не в том. Кого ты больше любишь, Золушку или принцессу? Если они одинаковые.
У Сережи как-то раскрылись глаза. И внутренне, и внешне. Мила снова стояла у двери, упёршись в неё ногой. Она была за спиной Матвея Сергеевича.
– Я вижу, и ты не чужд человеческих чувств, – коротко и зычно расхохотался тот.
Его голубые с прожилками глаза были серьёзны. – Тише, – сказал он. – А то Мила опять придёт.
– Я здесь, папа, – сказала она. – Я сейчас пойду.
– Ты ещё не спишь? – удивлённо пробасил он, обернувшись. – Я вижу, тебя сегодня не выгонишь. Ладно уж, – сказал он, с явным наслаждением отпив сразу полкружки. – Ещё пять минут… И всё!
– Тебе русские люди нравятся? – спросил он Серёжу.
Серёжа понял вопрос, и это отразилось у него на лице.
– Ну вот, – сказал Матвей Сергеевич. – Вспомни, кого знаешь, и всё время держи перед глазами. Ради этого и живи. А то получится как в сказке – всю жизнь где-то ходил, а у себя под носом не заметил. Каждый народ – это поле с жемчужиной. На чужом поле может даже и виднее. Да смотри как бы не оттолкнули. Чего усмехаешься? И благородные своих держатся. Закон жизни. И здесь, и на небесах.
Серёжа внутренне вздрогнул и встретился со всё понимающим взглядом.
– А если и нет – совесть замучить должна, когда увидишь, что соседскую девушку, которая тебя любит, не заметил и пошёл к принцессе заморской… хоть та и не хуже.
Матвей Сергеевич немного помрачнел, задумавшись. Пиво и усталость оказывали своё действие.
– А вообще, все люди хорошие, – тихо пробасил он, прояснев и посмотрев на Серёжу из-под кустистых бровей. – Только мы не замечаем. – Ну, почти все, – добавил он с промелькнувшей по лицу тенью.
Он был не толстый, но грузный.
«Такой и Ивлева в два счёта отделает», – подумал Серёжа о том самом парне, которому устроили тёмную.
Он держался особняком и общался только с Серёжей. Он был неплохой парень, вообще-то. Вообще, плохих у них и не было.
По-настоящему.
«Вот что он имеет в виду», – подумал он о словах Матвея Сергеевича, как Малыш.
Он и сам об этом уже думал.
Жуков, правда, был вредноват. Но он, как и Серёжа, понимал Грина и вообще красоту. А в его классе в Ховрино тоже был один Жуков явной дрянью. Только другой… Совпадение. Остальные были в сущности хорошие ребята.
Матвей Сергеевич значительно посмотрел на часы.
– А мне в школу вставать? – спросила Мила, уходя.
– И не думай, – обернулся Матвей Сергеевич. – Спать сейчас же!
– Ну а тебе как? – обратился он к Серёже, отпивая из своей кружки. Он любил пиво.
– Мне в шесть вставать, – сказал Серёжа, чувствуя наконец, что слипаются глаза.
– Куда ехать?
– В интернат, за городом.
– Можешь пропустить?
– У меня увольнительная только до утра.
На самом деле Анна Павловна дала ему теперь только на сегодня, но он всё равно решил не ехать вечером. Прошлый раз он так сделал, и вроде никто не заметил.
Так он думал…
– Ну-ка, дай посмотреть.
– Она у меня дома.
Она была в кармане школьного пиджака.
– Папа, а можно, Серёжа с нами завтра поедет? – спросила Мила, заглянув на кухню, чтобы снова попить воды.
– Можно, – сказал он.
Мила поставила кружку около раковины.
– Ты что это? – добавил он. - Смотри не лопни. – Где ж это вы познакомились?
– В кино, – сказала Мила, поджав одну ногу. – А он от меня хотел убежать.
– Ну ладно, ладно, спи иди.
Мила легонько скакнула пару раз на одной ножке и неторопливо пошла, как будто в кухне никого не было. На пороге она оглянулась и они встретились глазами с Серёжей. Его пронзил синий взгляд.
– А дома кто? – спросил его Матвей Сергеевич.
– Никого, – сказал он. – Тётя в командировке.
Матвей Сергеевич понимающе кивнул.
– Хочешь отдохнуть завтра? Мы тебе справку сварганим.
Серёжа, широко улыбаясь, кивнул. Он заметил в дверях в глубине гостиной стройную фигурку в свободной пижаме. За ней закрылась дверь.
– У тебя кто отец?
– Дипломат.
– Мидовец?
– Да, – кивнул Серёжа.
– Слыхал, что они с де Голлем сделали? Серёжа чуть покачал головой.
– Ну, мы сейчас с тобой не будем говорить. Ты можешь поехать с нами на дачу?
– Ага, – сказал Серёжа, сам не зная, но уже полностью полагаясь на судьбу.
– Ничего, не бойся, – успокоил Матвей Сергеевич. – Не выгонят. А ты что здесь в городе сегодня?
– Я на курсы хожу, два раза в неделю.
– И с ночёвкой отпускают? – недоверчиво покачал головой Матвей Сергеевич.
– Раньше отпускали, – сказал Серёжа. – А теперь не хотят.
– Ах вот как, – пробасил Матвей Сергеевич. – Ну, это мы попробуем уладить. Возьмём над тобой шефство, пока ты детдомовский, не против?
Он посмотрел на стол. Серёжина бутылка была наполовину полная.
– Серёжа – ты что, ещё не пьёшь пива?
– Пью, – сказал Серёжа.
– А что? Не любишь?
– Люблю…
Он не врал.
– Ну, ешь соломку. Ты уже ел?
– Да… мы ели бутерброды.
– Ты не стесняйся, зови меня Матвей Сергеевич. – сказал папа Милы. – Тогда я у тебя полбутылки займу, не будешь возражать?
– Я у тебя по-мужски спрошу, – сказал он, отхлёбывая светлое пиво. – Ты влюблён?
Серёжа подтвердил кивком. До этого он никогда не думал, что ему когда-нибудь придётся об этом говорить с кем-нибудь третьим. Но сейчас внутренняя цензура пала, как вконец разбитая крепость. И после такого объяснения с Милой ему было всё нипочём.
– Сильно?
– Да, – сказал он, немного краснея.
Сначала он не понял вопроса.
– Желаю тебе счастья, – серьёзно сказал ему этот пожилой мужчина.
Серёжа удивлённо поднял глаза, встретившись с умным взглядом голубых глаз под густыми бровями. Он знал, что это бывает, но ещё не встречал пожилых людей с молодыми мыслями. И чувствами. А может, не замечал…
– Наверно, жениться хочешь?
– Ну-у… – Серёжа пожал плечами.
Он об этом как-то не думал. Но сейчас сладко заныло сердце при мысли о той, кого он имел в виду. – Да.
– Ты когда в первый раз влюбился?
– Во втором классе.
Матвей Сергеевич секунду подумал. – В девять лет… А потом?
– Ещё в четвёртом, в седьмом…
– Ну и как?
– Что?
– Чем кончилось?
– Я её ещё не нашёл, – сказал Серёжа. – Точнее, нашёл адрес, но ещё не ездил.
– А где она?
– В Вильнюсе.
– Что-то я не пойму, – произнёс Матвей Сергеевич. – В чём здесь дело?
 
– Она в кино играла, в «Трёх толстяках».
Матвей Сергеевич вдруг захохотал.
– Ну, вы с Милой два сапога пара, – пробасил он. – Она тоже в прошлом году до смерти влюбилась, в актёра. Даля знаешь, в «Старой сказке»?
– Нет, – сказал Серёжа.
Откровенно говоря, класса с пятого он был воспитан на «Железной маске» и «Фантомасе», а с восьмого сознательно не ходил на советские фильмы. Хотя любил «Карнавальную ночь» или «Айболита», но слишком часто была дрянь.
Да и тематика та ему была ближе.
– Как? Не смотрел? Это надо исправить, – сказал Матвей Сергеевич. – Я уж и не знал, что с ней делать. Бедная девочка.
Серёжа забыв про остатки смущения, уставился на него открыв рот. До него только сейчас это дошло… насчёт Даля.
– Что? Думал, это только с тобою случается? – спросил Матвей Сергеевич. – Такого не бывает, брат. Можешь мне поверить.
Серёжу охватило тёплое и родное чувство к спящей там девочке. Она была такая же, как он, но проявленно. Как дерево и корень. И он без неё был всего лишь корнем. И не мог без неё жить. Он понял это ещё в седьмом классе, когда влюбился в Лину Бракните.
Только не так к ясно.
– Слушай сюда, брат, – Матвей Сергеевич слил к себе в кружку остатки из обеих бутылок. –
– Ты как мужчина должен это знать. Девочка – это цветок. Если ты его сорвёшь, то не будешь так любить. Читал «Дорогу никуда»?
– Да, – сказал Серёжа, не видя тут никакой связи.
– Слушай меня, Серёжа, – наклонился Матвей Сергеевич над столом. – Я тебе не как сверчок советую, в «Буратине». Избежишь не опасностей и приключений, а уныния духа, омертвения души и унылой жизни. А это смерть.
Серёжа смотрел ему прямо в глаза и видел, что это так. И был снова благодарен судьбе.
– Беги как огня плотского соблазна. Не торопись загасить свою свечу. Избегай как огня излишней близости с девочкой. И не слушай её. Она не понимает. На то ты и мужчина, чтобы хранить её. Один раз проскочил, в другой раз упадёшь. Любуйся издалека. Не хватай огонь руками – погасишь и обожжёшься. Ты меня понимаешь?
Серёжа кивнул, смотря ему в глаза. Он понимал. Потому что и в мечтах о Лине он всегда сидел, как сегодня, рядом. Просто теперь он знал, почему.
– И не думай о женитьбе, – прибавил Матвей Сергеевич. – Не вообще – это не для тебя. Ты «Братья Карамазовы» читал?
Серёжа отрицательно покачал головой.
– Ну и правильно, – пробасил седоватый мужчина в синем пиджаке с галстуком. – Тебе и не надо… Пока. Это для тех, кто уже нырнул. Да и вообще…
Он как-то странно посмотрел на Серёжу.
– Знаю я тебя. Небось про рыцарей сочиняешь?
Серёжа снова внутренне удивился.
– Короче говоря, советую тебе целоваться пореже, и не в такой обстановке, как сегодня. Ты меня понимаешь. Лучше целуй её при встрече, как французы. Если не стесняешься, – добродушно усмехнулся он. – У нас это только на день рождения делают… Сейчас плотская жизнь стала императивом. Но это обман, Серёжа.
Он допил пиво.
– А вообще, как ты думаешь, отчего дух человеческий угасает в жилах души? – сказал он, задумчиво помолчав.
Это был не совсем тот же язык, но Серёжа понял и снова поразился, увидев в другом себя.
– От времени, – сказал он. – И от среды духовной.
– Вот как? – сказал Матвей Сергеевич с каким-то странным интересом. – Ты ошибаешься, друг мой… Мы это завтра с тобой выясним.
Серёжа слегка клевал носом над своей пустой кружкой.
– Пошли спать, – сказал, решительно поднимаясь, Матвей Сергеевич.
Серёжа послушно встал вслед за ним.
– Пошли, – повёл его отец Милы, положив тяжёлую руку ему на плечо.
В гостиной был всё тот же приглушённый свет торшера. И всё тот же слабый, давным-давно забытый запах, как у них дома в Турции. Дверь в другую комнату была закрыта.
– У нас тут диван есть хороший. На диване поспишь? Они подошли.
– А! Тут Мила спала? А ты что? Так и не ложился? – пробасил он, сочувственно по-дружески или по-отцовски - Серёжа не разобрал, похлопав его по плечу своей ручищей.
На часах было пять пятнадцать.
– Я тебе пижаму дам, – он оценивающе посмотрел на Серёжу, о чём-то подумав. – У Милы возьму. Не будешь возражать?
В короткой борьбе помогла мысль о том, что до этой вещи дотрагивалась Мила.
– Нет, – выдавил Серёжа.
– Правильно.
Матвей Сергеевич вернулся из той самой двери через две минуты с пижамой в руке.
– Не горюй, брат, – пробасил он. – Будешь как Буратино. Помнишь, у Мальвины? У нас это настольная книга. – Раздевайся и спать. Не вздумай спать одетым. Привыкай… Небось не в последний раз. Одеяло есть… подушка. – Я пошёл.
Серёжа сел на диван, где недавно спала Мила.
– Спите до двенадцати. Больше всё равно не сможете… Чем позже ложишься, тем меньше спишь. Закон природы. В час – обед. В Варшаву сходим, – сказал Матвей Сергеевич, уходя.
Там, за светлой кухней и тёмным коридором, в прихожей с рогатой вешалкой была дверь в третью комнату.
Серёжа заснул, подумав, что почти ничего не узнал у Милы о её жизни.





НБ: Рассказ Серёжи про Мака, Пита и Криса – практически передан именно так, как он был рассказан его брату летом 1969, на каникулах в Бамако.







                2006 г.



                ««««»»»»























ДАША


Тем, кто идёт в толпе.


Стало пусто.
Попов оглянулся и нехотя закрыл за собой дверь.
– Сергей Иванович, – сказала Даша, – я хочу вам сказать…
– Что, милая моя? – поднял голову только начинающий седеть профессор с добрым лицом, прямым носом и ясными голубыми глазами.
Он тоже собирался уходить.

Девушка в зелёном вязаном костюме с юбкой цвета выцветшей травы в степи.

– Я… я в вас влюбилась, – сказала она, оглянувшись на дверь.
Профессор Лапин крякнул, тоже непроизвольно посмотрев на дверь аудитории.
– Э-ээ… Похвально, моя милая. Но это не должно мешать учебному процессу, договорились?

«Мой любимый профессор…»

Даша кивнула.
От тёмного паркетного пола слегка пахло мастикой. На чёрной доске были полустёртые слова какого-то скандинавского языка.

Сергей Иванович начал учить у них историю философии в сентябре, в начале третьего курса.
На первом семинаре он был обычным пожилым преподавателем с чуть седеющей густой шевелюрой, голубыми глазами и добродушной улыбкой.
Сразу было видно, что он добрый.
В следующий раз ей показалось, что ему грустно. Хотя внешне всё было так же… Но ему было грустно.
И она знала, почему…
В другой раз она почувствовала, что он живёт в каком-то ярком, неведомом мире. Он представился ей седеющим капитаном могучего звездолёта, у которого пропала группа поиска на кишащей динозаврами планете.
И ещё там была война.
Потом на каждом семинаре она глазела на него и чувствовала тайну, грусть или любовь. Любовь была далеко в прошлом… а иногда выплывала из него и оказывалась тут.
Словно на протянутой ладони.
Даша пропустила только один семинар, когда она простудилась и болела.

Профессор Лапин вспомнил, как она сегодня запнулась. Она стояла совсем рядом, чуть наискосок от его стола. В её больших серо-зелёных глазах была тайна…

Ей стало смешно из-за бочки…

Он спрашивал про Диогена.
Скоро сессия…

Иногда он замечал, что она долго глядит на него, и улыбался. И она знала, что за этим стоит…

Даша посмотрела в зимнее окно.
Последняя пара… Сегодня у неё не было денег, и она вместо обеда съела кекс с кофем на пятом этаже.

…Она ему нравилась.

– Нет, – сказала Даша, чуть краснея. – Я в вас влюбилась просто… ну, как в человека.
Профессор Лапин расплылся в улыбке.
– И это неплохо, – сказал он. – Вы мне тоже симпатичны, милая барышня… Как человек.
Он был стреляный воробей.

И всё ещё надеялся обратить это в шутку.

– А можно, я приду к вам в гости?
– Э-ээ… зачем это? – по-отечески спросил он.
– Ну, просто так, попить чаю… или на Новый Год.
Вязаный зелёный костюм из ворсистой шерсти подчёркивал красивую фигуру девушки, не облегая её.

…На носу был Новый Год.

– Хм, – произнёс профессор Лапин. – Что же мне с вами делать…
Даша ждала, стоя у стола.

Он, конечно, не собирался приглашать её в гости.

Девушка в зелёном костюме с юбкой чуть ниже колен смотрела на него большими серо-зелёными глазами…
Как она смотрела на семинарах.

А в последнее время он стал невольно искать её глазами и на лекциях… встречаясь с её неотрывным взглядом.

Из окна в аудиторию смотрел хмурый зимний день.
Он любил зиму.

«А почему бы и нет?..» – подумал он.

Он посмотрел на часы… три часа дня.
Сегодня утром валил снег…

Конечно, подумают чёрт знает о чём… Если узнают.
 
Профессор Лапин задумался, глядя на свои тетради. Чёрный портфель стоял на столе. Он открыл его.

Но можно ведь и просто пообщаться. Поговорить о том о сём… Для разнообразия.
«Да-а…» – подумал он.

Зимнее солнце чуть блестело в стекле окна. Сегодня мороз. А вечером обещали сильный снегопад.

Он давно уже жил один в своей маленькой комнатке недалеко от улицы Горького. К нему редко кто заходил.
Старые друзья куда-то делись, а новые не появлялись.
Особенно после развода с женой.

– А вы могли бы в меня влюбиться?.. – спросила Даша, чуть краснея.
Она стояла у стола и смотрела на него, чуть расставив ноги в высоких чёрных сапогах. Сумка с учебниками валялась на столе около неё.
Столы для студентов были сдвинуты по два.

Даша была дочерью пожилой лаборантки из географического кабинета, Таисии Марковны.

– А вы будете называть меня «мой старичок?» – добродушно усмехнулся он.
– Нет, не буду, – сказала девушка.
– Откуда вы знаете?
Она удивлённо посмотрела на него.
– Но я же вас… вы мне…

«Ещё заплачет», – подумал он.

– Милая моя… слушать лекции и целоваться – это разные вещи, – добродушно сказал он. – И потом, вам не кажется, что… э-ээ… как бы это сказать… торг здесь неуместен?
– Кажется, – улыбнулась Даша, смотря на него большими серо-зелёными глазами.
«Ловко», – подумал он.

– А… позвольте вас спросить… м-мм… вы имели знакомство с молодыми людьми? Я хочу сказать, встречались с кем-нибудь?
– Ну-у, – сказала она, снова чуть покраснев.
Несмотря на привычку к грубым нравам, профессор Лапин почувствовал неловкость от своего вопроса и забарабанил по столу пальцами.
Но она успела заметить тень растерянности на его лице.

Профессор вздохнул, неся свой крест.

– И уже разочарованы?
– Ну и что?
– А почему вам не нравятся ваши сверстники?
– Почему не нравятся, – пожала она плечами. – Есть разные.
Он ждал, стоя у стола.

«А может, это хохма?» – вдруг подумал он. – «Или кое-что похуже. А завтра будет рассказывать на переменах в коридоре…»

Но она замолчала и смотрела на него своими большими глазами. В глубине серо-зелёных глаз было что-то влекущее…

«А я тут болтаю с ней как дурак», – спохватился он.

«Что же делать?..» – подумал он, засовывая в портфель свои тетради.
Ему стало досадно.

С такими вещами лучше вообще не связываться. Он уже повидал на своём веку…

Он застегнул блестящие пряжки красного кожаного портфеля.
Девушка в зелёном вязаном костюме с закрывающей коленки юбкой молча смотрела на него, чуть приоткрыв припухлые губы.

«А может, проверяют?» – подумал он.
Но это было глупо.

– Ну вот что, барышня, – сказал он. – Мне пора уходить…
На округлом лице Даши появилась растерянность.
– А… – запнулась она.
– А вы можете меня проводить, – сорвалось у него.
– Докуда, Сергей Иваныч? – обрадовалась она.

У неё был искренний милый голос… но он привык не доверять внешнему впечатлению.

По коридору за дверью прошли студенты.
Сегодня вечером в верхнем зале института будет общее комсомольское собрание… На широкой лестнице второго этажа висело большое объявление.
Рядом с объявлением о новогоднем вечере.

«А впрочем…» – подумал он. – «Чего мне?..»

– До метро, – добродушно сказал он. – Только не признавайтесь мне в любви на лестнице, ладно? Говорите на учебные темы.
Профессор Лапин улыбнулся и посмотрел на Дашу ясными голубыми глазами.

Он снова почувствовал себя хозяином положения.

– Я вас подожду на улице, ладно, Сергей Иваныч? – сказала она.
– Нет уж, – проворчал он. – Идите со мной, сударыня.

«Ещё не хватало», – подумал он.
 
Даша засунула в сумку свою тетрадь.
– А может, вам лучше пойти домой, без всяких э-ээ… выдумок? – спросил он.

Он был в этом уверен.

– Я сегодня работаю, – сказала девушка, чуть стесняясь.
– Работаете? – удивился профессор Лапин. – А где, позвольте вас спросить?
В старой аудитории с доской и зелёными стенами было холодновато. Она была в правом крыле на третьем этаже.

Ему вдруг показалось, что у девушки не хватает на еду. Ну, не вообще на еду, а на пирожные с кофем в буфете на пятом этаже. Хотя она была в модном костюме и сапогах. А на прошлом семинаре в длинной юбке с разрезом и вязаном свитере.
Наверно, из Новой Зеландии.

– В детском саду, – сказала она.
– Так поздно? – недоверчиво сказал он.
– Я помощницей, – сказала Даша. – Только до восьми вечера… А потом они закрываются.
Она вышла из-за ряда столов и стояла около двустворчатой белой двери.
– Ну пойдёмте, милая моя? – сказал профессор Лапин.
Он вышел вслед за Дашей.
В коридоре за дверью было уже пусто. Все разошлись. В немногих аудиториях началась четвёртая пара.
Гомон студентов в старинном здании стих.

«Зайти в магазин…» – подумал он.
У него дома был только сыр, две банки простокваши и недопитый кефир.

– Ну так что же? – спросил он в коридоре, увидев шедшую навстречу преподавательницу французского.
Институт был старый, ещё дореволюционный.
– А что? – спросила Даша.
– Вы ведь хотели что-то спросить?..

Он знал эту старую преподавательницу. Проходя мимо, он сказал «здравствуйте».

Девушка шла по коридору, еле поспевая за ним.
Встретив у боковой лестницы группку из трёх знакомых студентов, профессор Лапин почувствовал свой промах.
Студенты проводили их глазами.

Двое постарше и один школьник, у которого отец не вылезая сидел в Нью-Йорке.

– Уходишь, Даша? – сказал он ей вслед.
– Ага, – сказала Дарья, почти не оглянувшись.

Особого нахальства этот парень не выказывал, но оно было осязаемо.

Профессор Лапин хмыкнул, повернув на главную лестницу.
Даша шла, не поспевая за ним.

«Чего они там болтаются?..» – недовольно подумал он.

– Ну и… что вы хотели спросить? – спросил он на широкой лестнице.
Он оглянулся на девушку с гладко зачёсанными назад каштановыми волосами. Она молча спускалась за ним.
– О киниках? – подсказал он.
Этот вопрос она как раз не успела ответить.

«Чего это она?..» – подумал он.

Он снова посмотрел на неё.
Было непохоже на подвох. Он и раньше видел, что она к нему хорошо относится. Иногда даже казалось, что слишком…
 
«Нет…» – подумал он.

– Киники?.. – сказала Даша, догоняя его по лестнице. – А я хотела спросить, Сергей Иваныч… почему Гераклита прогнали из города?
Она заглянула ему в лицо, спрыгнув на ступеньку пониже.

Мимо пробежал вниз студент в модном сером костюме.

– Ну-у… я же объяснял, – с удовольствием ответил профессор. – В то время философия ещё воспринималась древними греками как религиозная ересь…
Он любил свой предмет… и ему нравилась девушка.

Он понял, что и раньше был к ней неравнодушен… Но не обращал на это внимания.

Просто ему нравились молодые женщины… Не все, конечно. Пожалуй, наоборот… только очень симпатичные и привлекательные.
А иногда и соблазнительные.
По старой привычке… А это может сделать незаметным начало более сильного чувства. Если оно начинается медленно.

Они спускались на площадку второго этажа с большим полукруглым окном.
– А в более застойных обществах это так и было, – сказал профессор Лапин. – И поэтому борьба с философией там была более успешной…

Ему было приятно видеть округлое лицо девушки.
Вообще, она училась у него хорошо. Лучше неё в этой группе был только Пушков. И ещё один парень, который стеснялся выступать.

– М-мм… что же касается Гераклита…
Тусклая церковь не понимает своих пророков и богословов, и гонит их. Возьмите суфиев… Уже с одиннадцатого века в мусульманском мире к ним относились далеко не однозначно. Одного даже побили камнями за то, что он крикнул «Я – Бог!».
Они были на площадке с большим полукруглым окном. За окном белел зимний день…

Даша смотрела на него широко раскрытыми глазами. На лекции он этого не говорил…

– А он бы'л богом? – спросила она, соскочив на ступеньку ниже него.
– Вы прелесть, милая моя.

Как доктор философских наук, он имел право на более фамильярное обращение со студентами.

– А что? – сказала Даша.
Она спускалась рядом с ним, одев на плечо сумку.
– После, милая барышня, – сказал он.

В учёных пределах, конечно.

– Здравствуйте, Пётр Сергеевич, – кивнул он.
Высокий пожилой мужчина с добродушным лицом кивнул и слегка улыбнулся. Он поднимался навстречу.

Это был замдекана Лебедев.

Профессор Лапин спустился в большое фойе института.
– Это длинный разговор, – сказал он.

Он старался разговаривать, чтобы на них не оглядывались.

Фойе ещё не опустело.
– Мне в ту сторону, Даша, – сказал он, собираясь спуститься в гардероб.
Гардероб был в подвале, отдельно у преподавателей и студентов. Туда вели две лестницы, но внизу гардеробы соединялись коридорчиком.

Девушка кивнула и пошла вниз.
Внизу ещё были студенты, но никого из её группы. Она одела своё чёрное пальто и вязаную шапочку с шарфом.

В подвале старого института были коридоры и множество разных помещений, в основном с запертыми дверями.
Там же был и зал для студенческих вечеров.
«Как в замке Синей бороды», – подумал профессор Лапин.

Взяв свою коричневую дублёнку и шапку, профессор взглянул на часы. Сегодня он будет дома чуть попозже…
Надо купить еды в гастрономе на улице Горького.

Впрочем, срочных дел у него дома не было.

Он жил в тихой коммунальной квартире в старинном доме на 4-ой Тверской-Ямской улице, в самой глубине старого района Москвы, с липами и выщербленными тротуарами.
Эту комнату ему дали лет семь назад, после развода с женой.
А с развода прошло уже десять лет. У жены был давно другой муж, а у детей другой отец…
Впрочем, сын и дочь были уже взрослыми.
Он не хотел с ними часто втречаться, и поэтому устроил их на другой факультет в здании старой школы, в переулке недалеко от Арбата.
Они немного обижались, но в общем не горевали.

*********

На улице был мороз. Над головой белело пасмурное небо…
Никого не было.
– Кхм, – крякнул он и пошёл к переходу.
«Старый дурак», – подумал он.

Он шёл по утоптанному снегу между институтом и снижающейся стеной Крымского моста. Светло-зелёное здание института с белой лепниной в барочном стиле возвышалось где-то в сером небе над головой.
Стоял пасмурный зимний день.

«Да уж…» – подумал он.

Он заскрипел по снегу возле перехода.
Сегодня после семинара он собирал в портфель свои вещи… И ни о чём таком не думал.

«Да-а…» – подумал он.

Он и не собирался связываться с Дашей. Но всё же…

Он давно уже привык к совершенно холостой жизни. Которой удивлялись две старушки, его соседки.
Одна старушка жила с мужем, Сергеем Петровичем.

Конечно, у него была ещё надежда кого-нибудь полюбить и жениться. Но она таяла с каждым прожитым годом.

Он привычно шёл на ту сторону Садового кольца. Прохожих в переходе было мало…

Он любил ездить по городу в часы, когда мало народа. Всё равно на чём, троллейбусе, трамвае или автобусе.
И на метро тоже.
А иногда даже катался по улицам просто так... Как в детстве.
Особенно в местах со старыми домами на окраине, где раньше был пригород. Или в районах с солидными послевоенными домами с лепными украшениями, арками, дворами и зелёными деревьями.
Поздним вечером в полупустом автобусе за заиндевевшими от мороза окнами таинственно проплывают в темноте снежные сугробы и закрытые киоски…
А прохладным летним днём облака то набегают на солнце, то уходят, и за окном полупустого трамвая бульварное кольцо с влажной булыжной мостовой…

Было три часа дня.
«Зайти что ли чаю попить?» – подумал он. – «С языком…»
Около метро открыли хорошую чайную в полуподвале, даже с вышитыми занавесками на окнах.

Он вёл размеренную жизнь одиночки.
В институте у него была репутация человека не от мира сего, вроде современного Диогена. В квартире со всеми удобствами… Если не считать соседей и газовую колонку в ванной.
Это было отчасти верно.

Настроение было пасмурное… И надо было как-то отвлечься.
Лучше всего было бы сходить в старый цирк, но… где достанешь билет на сегодня?
Да и вообще…

У него не было близких друзей... А в деревне у родственников он бывал только летом, на каникулах.
Он ездил туда на машине.

Его не посылали за границу, но за четыре года он скопил на «Жигули», и с прошлого года с удовольствием осваивал дальние подмосковные городки и посёлки. Особенно он любил просёлочные дороги в лесах и на полях.
Он любил Подмосковье.
Когда он ехал один по лесу, он представлял себя на вездеходе где-нибудь в прошлом или на другой планете…
 
Он поднимался по ступеням перехода. Спешить было некуда. Над головой белело морозное небо.
Сегодня утром шёл снег…

По городу он ездил на машине мало, лишь в случае необходимости. Вроде закупки ящика «боржоми».
И всегда один.
Возить было некого... Кроме отпуска в деревне, конечно.

Поднявшись из перехода, он увидел стоящую у метро Дашу в чёрной вязаной шапочке.
Она переминалась от мороза.

Он внутренне вздрогнул.

Сначала он подумал, что она ждёт кого-то... Потом понял, что она ждёт его.
У него ни с того ни с сего забилось сердце.

«Вот ещё», – подумал он.

Даша заметила его и махнула рукой.
Она стояла сбоку от вертящихся дверей метро. В них входили люди. Под карнизом метро сидели нахохлившиеся от стужи сизые голуби.

Ему всегда было жаль девочек, особенно после окончании школы. Они были такие беззащитные в этом мире…

«Надо поговорить с ней…»
Над головой белело зимнее небо.

Один раз он случайно зашёл в спортивный зал, на занятия физкультурой. У него было какое-то дело к преподавателю физкультуры.
Спортивный зал находился в подвальном этаже здания.

«И проводить до поезда в метро…»
С неба падали редкие снежинки.
Отставной подполковник Илья Захарыч занимался с первокурсниками. Из двадцати двух человек академической группы было только четыре девочки.
Что было в порядке вещей.

«Она поймёт…»
Под ногами хрустел снег.

Он посмотрел на них, и его охватило тёплое сочувствие к одетым в купальники девочкам. Он ясно ощутил их неуверенность под оценивающими взглядами ребят.
Как они переживают дома, стараясь одеться так, чтобы не вызывать снисходительных взглядов. Как беспомощны перед недостатками своей фигуры…
И как они беспомощны в обществе молодых ребят, которые считают их своей законной добычей, напоминая стадо козлов.
Не то, чтобы они были козлами во всех смыслах этого слова.
Большинство молодых парней, которых он знал, в остальном были неплохие ребята.
Просто такое уж было время.
Вчерашние школьницы…
Он не питал иллюзий о нравах современного московского общества.
Так он думал.

Он скрипел по снегу на широкой площади тротуара перед метро. Изо рта шёл белый морозный пар…

Он помнил ещё свой страх за дочку.
Страх, что её могут… и… в общем, она потеряет то, что уже не вернёшь.
Словно младенец в коляске, к которой подползает змея.
И сейчас, подходя к стоящей на снегу Даше, он снова ощутил это чувство переживания за девочку, слабостью которой может воспользоваться любой.
Если он развязен и напорист.
Как козёл…

Скрипя снегом, он подошёл к Даше.
– Наконец-то, – сказала она.
– А что вы здесь делаете?
– Сами знаете, – сказала она, переминаясь от холода.
Рядом иногда проходили люди, распахивая крайнюю дверь метро. Из двери шёл тёплый воздух. Одни смотрели на них, а другие не обращали внимания.

«К вечеру будет мороз…» – подумал он.
Он представил себе зимнюю ночь со звёздами.
В такую ночь хорошо гулять с тем, кого любишь. Или мечтать, смотря в морозное звёздное небо.

У него на шарфе образовалась ледяная корочка от дыхания.
– Холодища, – сказала Даша. – Я чуть не замёрзла совсем.
У неё чуть покраснел нос.

Он вспомнил свою молодость. Тогда всё было по-другому...
Ну, если не всё, то многое.
Ему было двадцать лет в сорок седьмом году. Двадцать шесть лет назад.

А Даше сейчас.
– Сергей Иваныч, тут открыли чайную, – сказала Даша. – Пойдёмте погреемся… и чаю попьём?
– Ну… давайте, – произнёс он в замешательстве.

Она не дала ему начать воспитательной беседы.

Чайная была недалеко от метро.
Она была в полуподвале, с красивыми красными матрёшками и самоварами. И столиками с вышитыми белыми скатертями. Здесь всегда было мало народа. Приезжие любили обедать, а не пить чай.
Да и цены были выше столовых.

А студенты не увлекались чаем.

Гардероба здесь не было, но у стульев были высокие спинки, и на них можно было повесить пальто, сунув в рукав шапку и шарф.
Даша так и сделала.

У неё в кошельке было четырнадцать копеек.

– Давайте ваше пальто, Сергей Иваныч, – сказала она, протянув руку.
Ему стало досадно.
«Ухажёр…» – подумал он.

Своё пальто она уже повесила.

– Ничего, я сам, – пробормотал он, расстёгиваясь.
Даша не слушая сняла с него дублёнку и повесила на стул. Дублёнка была длинная и слегка задевала пол.
Он нагнулся и неловко засунул в рукав дублёнки свою шапку с шарфом.

За столиком в дальнем углу сидела парочка, похожая на студентов.
«Ещё не хватало…» – смутно подумал он.

Он сел и посмотрел на Дашу за столом.
Зелёный ворсистый костюм из вязаной юбки с тёмно-зелёной полоской внизу и вязаной кофты с длинными рукавами подчёркивал её удивительно привлекательную фигуру.
Она молча смотрела на него.

«Никогда не видела?» – колко подумал он.

Он тоже иногда на неё заглядывался, на своих семинарах. Но не так… без причины.

Он часто думал, с кем она гуляет.
Иногда ему казалось, что с Поповым. Это было неприятно. Впрочем, это мог быть студент из другой группы, или вообще парень не из института.
Он не думал, что она шляется со всеми подряд.

Официантка принесла на подносе яркие красные чашки, два слоёных языка на тарелке и пузатый заварочный чайник. Самовар был на столе.
Даша взяла с подноса красный пузатый чайник, налила заварки в обе чашки и добавила ему кипятка из самовара.

«Опять…» – подумал он.

Даша положила себе три куска сахара и подлила кипятка. От кипятка вился пар. Она размешала чай ложечкой.

Но с другой стороны, что ж… Пусть поухаживает за стариком.

Даша подвинула к себе чашку, опёрлась на стол локтями и положила подбородок на сплетённные пальцы, смотря на него.

«Чего это она?» – подумал он, смутившись.

Он откинулся на стуле, расстегнув пуговицу твидового пиджака и невольно поправив тёмно-вишнёвый галстук.

Даша ни о чём не думала.

А просто смотрела на бедного одинокого мечтателя… уже немолодого. С добрым лицом и смеющимися голубыми глазами.

Как художник в рассказе Гоголя.

Она была в него влюблена. Но он об этом не знал…

Ведь лёгкое увлечение романтическим профессором так же обычно, как коклюш.
И так же преходяще.

От взгляда Даши он позабыл, что собирался сказать. Вместо этого он положил в красную чашку два куска сахара и принялся размешивать ложечкой чай.
Даша откусила слойку и стала жевать, отпив чаю. Внутри слоёного языка была начинка из красного джема.

«Может, она голодная», – запоздало подумал он.

На столе была тарелка с двумя слоёными языками. Он заплатил за всё буфетчице, когда они вошли в чайную.

Она знала от своей мамы, что он уже десять лет ведёт совершенно холостую жизнь.
И ей хотелось проникнуть в эту тайну.

– Ну вот что… э-ээ… милая барышня, – сказал он, отпив горячего чаю и обжёгшись.
Чай был горячий как кипяток.
– Вот сво… – вырвалось у него. – М-мм… вам лучше бросить ваше глупое увлечение.
Он поставил на скатерть красную чашку. Даша прыснула.
– Пока нас не разоблачили, – сказал он, криво улыбнувшись.

«Так дело не пойдёт…» – подумал он.

Закончив свой слоёный язык и запив его чаем из блюдца, Даша опёрлась на стол локтями и стала смотреть на него, положив подбородок на сплетённые пальцы рук.
– Чему вы улыбаетесь? – спросил он.
– Просто так, – сказала она.
– Это не ответ… – вздохнул он.
– Почему? – спросила она.
Ей нравилось с ним разговаривать, особенно в такой уютной обстановке. Просто как со знакомым джентльменом.
– Потому, – добродушно усмехнулся он, загибая палец. – Я для вас не пара… Это раз. У меня дочка, как вы.

Об этом все знали.
Вообщe, о нём знали больше, чем он предполагал. Так уж бывает с людьми, которые немного не от мира сего.

– Подумаешь, – фыркнула Даша.
Она пошевелилась на стуле, не меняя позы и глядя на него своими большими серо-зелёными глазами.
– Нет, самое страшное ещё впереди. – заверил он Дашу.
Ему тоже было приятно разговаривать с ней в такой уютной обстановке.
И что-то шевельнулось в душе…

Но это было невозможно.

Увидев, что от её слойки остались только крошки на скатерти, он подвинул к ней тарелку с оставшимся языком. Взяв её чашку, он подлил заварки из расписанного красными узорами чайника и добавил кипятка из самовара.
– Пожалуйста, Даша, – сказал он, поставив чашку на скатерть перед ней.
– Спасибо, – сказала она.
– Хм… меня выгонят из института, – сказал он, загнув второй палец. – Это два.

«Или замнут», – подумал он.
Ректор к нему хорошо относился. Но не всё на свете зависит от ректора.

Даша скептически хмыкнула.
– А за что? – сказала она. – Сами небось…

«Молодо-зелено», – подумал он.

– И совсем не «небось», – проворчал он. – То, что вы называете «небось», моя милая, это… ну-у… просто обычные человеческие отношения. В эпоху развитого… э-ээ… цинизма.
Даша смотрела на него с неповторимым обаянием, сидя в той же позе и чуть наклонив голову. Ей нравилось, как он объясняет.

Он немного сбился.

– А то, что вы мне предлагаете, милая барышня – совсем другое. Я ваш профессор, а вы моя студентка.
– Ну и что? – сказала она, мило улыбнувшись.
Она сидела всё в той же позе, положив подбородок на сплетённые пальцы рук.
«Разыгрывает?..» – подумал он.
Он посмотрел в глубину её глаз и понял, что она в него влюблена.

Понял в первый раз.

Он немного растерялся.
«Что же делать?» – мелькнуло у него.
Даша всё так же смотрела на него, ничего не говоря. Она не притронулась к стоящей перед ней красной чашке с чаем.
Она удивлялась.
Она не думала, что он станет с ней говорить. И тем более пойдёт с ней в чайную.

«О чём она думает?..» – подумал он.

– Ну и… вы не можете выйти за меня замуж, – пробурчал он.
Он опустил руку на белую скатерть, не загибая третьего пальца. Остальные доводы вдруг потеряли свой вес.
– Почему? – спросила Даша. – Разве нельзя?
– Ну-у, – сказал он, – формального запрета, конечно, нет. Но… просто не принято, милая.
 
Последнее слово прозвучало не так, как он рассчитывал.

– Вы не будете ваш? – спросила она, взяв с тарелки хрустящий язык.
– Нет, милая, – сказал он.
Даша откусила слойку и стала есть.
Он задумался…
– Вы представляете, как это выглядит со стороны?
– Ну и пусть, – сказала она, жуя слоёный язык.
– Это вам ну и пусть, – сказал он. – А вашим родителям?..
Даша отпила чай.
– Несла-адкий… – протянула она.

«Сама положи», – подумал он.

Она взяла три куска сахара и положила себе в красную чашку. Над самоваром вился белый пар. На вышитой скатерти с красными узорами по краям темнело старое пятно от чая.
Самовар был включён в сеть чуть выше стола.

«Может, она хочет получить пятёрку за курс?» – промелькнуло у него. – «Бывают же такие… м-мм… случаи.»

Он посмотрел в округлое лицо девушки с большими серо-зелёными глазами.
Она моргнула, смутившись.

«Нет…» – подумал он.

– А мама о вас хорошо отзывается, – сообщила Даша, мешая ложечкой чай.
«Милая моя…» – едко подумал он.
– Чему вы улыбаетесь? – спросила Даша, посмотрев на себя и стряхнув крошки.
– Вы мне нравитесь, Даша… – начал он.
Даша опустила чашку на стол, чуть расширив глаза.
– Вы симпатичная и красивая…
Даша не сводила с него больших глаз.
– И я бы женился на вас…
Даша моргнула тёмными ресницами.
– Но… я не могу стать моложе, – пожал он плечами.
– А мне всё равно, – сказала она.
– А вашим родителям? – усмехнулся он.
У Даши чуть надулись губы.
– У меня только мама… – пробормотала она.
– Да? – растерянно сказал он.

Она ему нравилась… по-настоящему.

– Я не знал, Даша…
Он посмотрел на зелёный костюм девушки в крошках… И понял, что она голодная.
«Понятно…» – подумал он о её вечерней работе.

«Надо было взять ещё что-нибудь…» – подумал он.

Она дожевала последний кусок слойки и запила её чаем.
– Вы каждый день работаете? – спросил он.
– Не… – мотнула она головой.
В пустой чайной за дальним столиком сидел военный. На стуле рядом с ним лежала серая каракулевая шапка.
– Через день, – прибавила Даша, допивая чай из блюдца.
Парень с девушкой ушли.
Уходя, парень оглянулся на Дашу за столиком около белой тюлевой занавески.
«Студент?..» – подумал Сергей Иванович.

«А может, она просто из выгоды… то есть, по расчёту?» – подумал он.
Но это было не так уж разумно. В институте и на курсе было полно студентов с блестящим будущим. А она привлекательна.
Да ещё с такой фигурой…

Он усмехнулся.
– Чего вы смеётесь? – спросила Даша, поставив блюдце на белую скатерть. – Думаете, я глупая?
Она стряхнула с себя оставшиеся крошки.
– Почему? – смутился он.
– Просто я не обедала, – сказала она. – У меня сегодня не было денег… И мама не работает, понимаете?
– Угу, – кивнул он, поглядывая на неё.

Она нравилась ему ещё больше.

Он собрался с духом.
– И всё же… э-ээ… мы не можем пожениться, – благодушно сказал он. – Вы ещё не понимаете, почему… А я понимаю.
– Ну-у… Сергей Иваныч, – протянула она.

«Как в детском саду», – подумал он.

Он поднял голову, посмотрев на неё. Она была такая милая и притягательная…

«Что-то мы не в ту степь…» – подумал он.
Как-то со стороны.

– Если вам… не понравится… – сказала она, запнувшись.
Он искоса на неё посмотрел.
– Но… я хорошая, – сглотнула она. – Сами увидите…
Он опустил глаза на белую скатерть, чуть покраснев и забарабанив пальцами по столу.

Он словно попал в захватывающий роман. Вроде «Чёрной стрелы» или «Катрионы».

– Я буду вам котлеты жарить… – пробормотала Даша, совсем смутившись.
Профессор Лапин не смел поднять глаза от белой скатерти. У него чуть покраснели уши… и стало смешно.
– И ставить градусник… Если вы заболеете…
Сейчас он казался ей важным.
– Ну-ну, милая, – сказал он успокаивающе.
Он улыбнулся.

Ещё недавно он катался со снежной горки на салазках в Егорьевске.
А теперь он Сергей Иванович. Хотя студентки часто звали его «Лапой».
Или «Лапочкой».
Он про это знал.

– А если я умру? – спросил он, лукаво улыбаясь.
– Как? – сказала она удивлённо.
– Ну, я ведь старше вас… э-ээ… на двадцать шесть лет, кажется?
– А, – отмахнулась Даша. – А может, я тоже умру… Ещё раньше вас.

Это было в каком-то туманном будущем…

– Или снова выйду замуж… Если захочу.
Она замолчала, чуть покраснев.

Она так хотела присвоить его себе… этого Дон Кихота и Диогена в одном лице.

Профессор Лапин уставился на сидящую за столом Дашу.
– Ну знаете, милая… – слегка поперхнулся он.
Она опустила глаза на белую скатерть.
– Вы это сами придумали?
– К-как? – растерялась она.
– Так, знаете… чуть похоже на Чехова.
– А-а, – протянула она.

В её голосе был подвох.

– Ну конечно сама, Сергей Иваныч.
Он посмотрел на неё… но Даша случайно оглянулась на читающую книжку буфетчицу.
– Пойдёмте? – предложила она, отодвинув блюдце.
На улице было ещё светло. За белыми ситцевыми занавесками подвальчика двигались неясные тени.
– Пойдёмте, – согласился он.

Но… всё осталось, как есть.
«Ну что ж…», – подумал он. – «По дороге скажу».

Он подошёл к стулу девушки и снял со спинки чёрное пальто, вытащив из рукава чёрную вязаную шапочку. Из другого рукава торчал вязаный шарфик.
– Пожалуйста.

Чуть заметный запах неземных духов…

– Я сама, Сергей Иваныч, – сказала Даша.
Она нагнулась за шарфом.

Он позавидовал её лёгкой гибкости…

Одевая Даше пальто, он прикоснулся к девушке с давно забытым чувством. И понял, что она ему не просто нравится… А очень сильно.

«Влип…» – подумал он.

На улице стало ещё морозней. Спускались зимние сумерки. Люди шли по своим делам, хрустя снегом. Над головой стояло серое зимнее небо.

«Вечереет…» – подумал он.

Около него по снегу шла стройная девушка в чёрном пальто и сапогах. Она оглянулась.
– Идите, Сергей Иваныч, – сказала она, подав ему руку.

Она хотела идти вместе.

Она обернулась к нему, мило потерев варежкой замёрзший носик.
– Давненько я не брал… э-ээ… под руку красивых девушек, – добродушно сказал профессор Лапин.
Даша рассмеялась… В синеватых зимних сумерках смех прозвучал приглушённо, как замёрзшие колокольчики. Он подышал морозным воздухом в шерстяной шарф.

Мохеровых шарфов он не любил.

В метро было тепло, и уютно пахло особым запахом московского метро. Профессор Лапин отпустил Дашину руку. Он не очень опасался знакомых, но… так было лучше.
И удобнее.
Они встали на ступеньках спускающегося эскалатора.
– Даша… а когда вам сегодня на работу? – спросил он, ощущая тепло в душе от прикосновения к девушке в чёрном пальто.
Он хотел сказать совсем другое… то, что нужно… но не смог.

Он боялся её огорчить.

– К пяти, – сказала Даша.
Она стояла лицом к нему, прикасаясь к тёмно-коричневой дублёнке.

Она была в него влюблена.

– Как? – удивился он. – Всего на три часа?
– Конечно, – сказала она. – Я ведь помощницей… Сижу с малышами, за которыми не пришли родители. До восьми часов.
Мимо них проходили и пробегали вниз по чёрным ступеням спешащие люди.
– А если не придут до восьми? – спросил он.
Даша стояла на ступеньке выше него, и её лицо было совсем близко.
– Тогда надо звонить по телефонам. И сидеть, пока не придут, – объяснила она. – Сами знаете… Куда их девать.
– И часто приходится оставаться? – спросил он.

Он хотел объяснить девушке…
Но сейчас было неудобно. Рядом на ступенях эскалатора стояли люди с авоськами и портфелями.

– Нет… не очень, – неохотно сказала она.
Вспомнив что-то неприятное...

«Бедная девочка», – подумал он. – «Где ещё этот детский сад… небось где-нибудь в Бескудниково.»

– А где ваш детский сад?
– На Войковской, – сказала она. – Там только пешком пройти… минут десять.
Войковская… это было почти по дороге.

Если ехать по Замоскворецкой линии. А вообще, он обычно шёл домой от Новослободской.
Так было ближе.

На платформе было мало народа. Четыре часа дня… Точнее, без двенадцати четыре. Это показывали часы над чёрным тоннелем.
– Мне до Новослободской, – сказал он, расстегнув дублёнку.
– А я до Белорусской поеду, – сказала Даша.

Но ей было ближе ехать в другую сторону, до Павелецкой.

– Хотите, я вас провожу? – вдруг сорвалось у него.
Это было непедагогично, но…

В душе он был Серёжей… и на миг просто забыл обо всём. Он не привык к своему возрасту… И всегда ставил себя на место молодых героев в кино и книгах.
Почему?..
Он и сам не знал.

– Нет, – сказала Даша.
Они шли к концу платформы.

Сердце упало.

Он остановился.
– Лучше проводите меня вечером из детского сада, ладно? – сказала она. – А то там темно…

Сердце охватила радость.
Как у первоклашки при виде шоколадно-малинового торта величиной с дом… или подростка, нашедшего окованный зелёной медью сундук с рубинами и смарагдами… или у Ассоль при виде раздутых алых парусов в синей дымке моря за старыми зелёными буками.

«Ну и что ты собираешься с ней делать?» – холодно спросил он себя.
На платформе постепенно собирались люди в зимних пальто, с портфелями и сумками. Недалеко стояла женщина в чёрной каракулевой шубе.

Это было серьёзно.
Могли погнать из института. Положим, работу он найдёт… Хоть и похуже.
Но ради чего?
Жениться он не может. И совсем не из-за работы. Просто самому совестно.
Уже сейчас…
А вообще, с такой анкетой могут быть и трудности… Он ведь не писатель и не художник.
И главное… захочет ли она сама? Поживёт с ним полгода и бросит.
И тогда…

К платформе с привычным понижающимся гулом подъезжал голубой поезд метро.
– Пойдёмте, – сказала Даша, потянув его за рукав.
Сидячих мест не было, но в вагоне было в свободно. Они пристроились у дверей, которые не открывались. Портфель он поставил на пол, сбоку от сидевшей толстой старухи в сером пуховом платке.

На них никто не обращал внимания.

– Давайте, я вам всё напишу, – сказала Даша. – Ладно?
Он кивнул.

Что оставалось делать?..

– Дайте ручку, – попросила Даша, запихнув в сумку варежки.
Она вытащила из сумки толстую тетрадь в красном переплёте. Он сунул руку за свисающий шарф, порылся и вытащил чёрную ручку из кармана пиджака. Тёмно-коричневая дублёнка была расстёгнута.
В метро в ней было немного жарко.
Даша открыла тетрадь, приложила её к стеклу двери с надписью «Не прислоняться» и принялась чертить. Было приятно смотреть, как она наспех рисует избушку с надписью «Войковская», а вместо улиц немного кривые линии со стрелками.
– Перейдёте на ту сторону Ленинградского шоссе, – объяснила она. – Потом мимо магазина «Радиотовары» на углу… и повернёте на Школьную… это улица так называется. И идите минут пять по ней… по правой стороне. Вот так, – закончила она.

«Школьная…» – подумал он.

– В случае чего, спросите детский сад номер семь, – сказала Даша. – Там все знают…
Он посмотрел на пальцы девушки.

Ему хотелось их поцеловать.

«Разогнался…» – подумал он.
– Вот, – сказала Даша, отрывая листок.

      Как легко было в сущности его соблазнить и увлечь… Поманила пальцем не особенно красивая девочка с наивными серо-зелёными глазами и припухлыми губами…
И он побежал.
А что за этим кроется… За этими большими серо-зелёными глазами…
Никто не знает.

Он вздохнул.
– Не забудете, Сергей Иваныч? – спросила Даша.
Она смотрела на него, приоткрыв рот с припухлыми алыми губами.

«Куда мне», – подумал он.

Двери закрылись.
Он огляделся вокруг.

«Следующая станция – Белорусская…»

Народу стало ещё меньше. Уже можно было сесть. Но Даше на следующей выходить… Да и вообще, стоять удобней.
Если хочешь поговорить.
– Ну… ладно, – сказал он, смотря на чуть загорелое округлое лицо девушки.
Поезд стал разгоняться.

Она была такая симпатичная…

Сказать по правде, ему не хотелось. Разбередишь рану, а потом останешься ни с чем.
Чего хорошего?.. Лучше было расстаться на «Белорусской».
И всё.

Но он не мог отказать.

– Ко мне один парень всё время пристаёт, – сказала Даша, понизив голос.
Она покачнулась, схватившись за его рукав.
– Вы его отошьёте, ладно?
– Как?.. – спросил он.
– Скажи'те, что вы мой отец… Построже только.
– Какой парень? – спросил он.
– Да там… он сторожем у нас работает… тоже студент, – сказала она. – И живёт там, в детском саду.
Он почувствовал жалость к девочке.

«И отца нет…» – подумал он.

– Дурак, – с пренебрежением добавила она.
Она сунула в сумку свою тетрадь.
– К восьми? – спросил он.
– Ага, – сказала она.
Поезд уже подъезжал с понижающимся гулом. Сергей Иванович взялся за поручень, а Даша схватилась за него. Показалась блистающая мрамором станция.
– Ну до свиданья, – сказала Даша и вышла из вагона.
Она махнула на прощанье и пошла вдоль платформы.
Двери закрылись, и он потерял девушку из виду. Профессор Лапин прислонился спиной к двери. Ему было выходить на следующей.
«Довольная…» – подумал он.

Он был настроен скептически.

Но не идти было нельзя.
Значит, выходить из дома около четверти восьмого… Или чуть раньше. В крайнем случае, можно было прогуляться.
Если окажется рано.
Выйдя из метро, он почувствовал сильный мороз. Было уже почти темно. В облачном небе горели две яркие звезды.
Возле станции сновали люди. Хорошо, хоть обратно они с Дашей поедут попозже…
«Куда?..» – подумал он, выдыхая изо рта белый пар.
Не гулять же…

      Впрочем, он замечтался.

Надо было от неё отделываться.
«Интересно, где она живёт?» – подумал он.
Кажется, Таисия Марковна жила недалеко от Новослободской.

Это хорошо.

Он бодро шагал домой по знакомым заснеженным улицам, мимо старинных домов со светящимися окнами, поглядывая на луну в облаках.
Он любил смотреть на небо.

Но это случалось всё реже…

Белая луна плыла в лёгких прозрачных облаках.
«Мороз…» – подумал он.

…Поэтому он и любил ездить летом в деревню, где можно было часами лежать в траве у стога и смотреть на небо.
Хотя и не только поэтому…
В деревне было хорошо.
Он любил своих родственников. Все деревенские его уважали и называли Сергеем Иванычем. Он был единственный из всей деревни, кто выбился в люди.
…И там была одна симпатичная двадцатисемилетняя девушка, которой он прошлым летом почти сделал предложение.
Но постеснялся.

Он с ходу проехался по ледяной дорожке в белом снегу под жёлтым фонарём. Не так ловко, как в былые годы…
«Да-а…» – подумал он, скрипя снегом по улице с редкими фонарями.
 
Он всегда думал, что влюбится и женится снова. Но годы шли, а он оставался один. Он ещё верил, но терял надежду.
Разве что молодая и красивая женщина сама сделает ему предложение.
Ну, лет сорока и очень симпатичная…

«Эх, ты…» – подумал он.
Мороз кусался.

Он знал свою слабость. Если женщина ему нравилась, ему было достаточно с ней общаться и вспоминать её дома наедине с телевизором или книгой.
И этим дело кончалось.

«Ну и ладно…» – подумал он с обидой.
Прохожие на снежной улице с жёлтыми фонарями встречались редко.

В институте на него поглядывали молодые женщины… Незамужние.
Одни его не интересовали, а другие… за другими надо было ухаживать.
А он стеснялся.

«Судьба…» – подумал он.
Он свернул на свою улицу, хрустя снегом. Над головой светилась сквозь облака луна.

Одна была с кафедры французского языка, по имени Нелли. Ей было лет тридцать.

Подходя к своему подъезду, он остановился. У него дома ничего не было, кроме чая и куска сыра. Ну и хлеба, конечно.

Он лично мог бы и обойтись, но…
«Ну и что?» – сказал он сам себе. – «Спятил, что ли?»
 
В чёрном небе горели две стылые звезды.
«Ловелас нашёлся…»
Он пожал плечами и свернул в свой подъезд. Неяркий свет подъезда был уютнее неверного света уличных фонарей. Тут было теплее, чем на улице.
Квартира была на третьем этаже, но он вызвал лифт.
Уже как-то привык…

«Ничего… иногда нужна и твёрдость», – подумал он, назло самому себе.

Лифт наверху слегка загремел.
«Сейчас посмотрю «Знатоков»…»
Он любил одинокие вечера в своей уютной комнатке, когда можно почитать Грина, лёжа на диване… или посмотреть телевизор.
Просто подумать о жизни, за чаем и бутербродом с сыром. Посидеть в кресле, слушая хорошую пластинку…
…И помечтать.
Готовить он не любил.

Но иногда эти вечера были слишком одинокими. И тогда он сидел, грустно размышляя о своей жизни.
Не очень удавшейся...

Пол в лифте был мокрый и грязноватый. В окошке двери за сеткой опускалась пустая тускло освещённая лестница.

Один раз ему не с кем было встречать Новый Год. Сам себя ведь не пригласишь... В тот раз он не стал и ёлку ставить. Хотя обычно ставил маленькую ёлочку. По привычке детства.
Детство он провёл в своём родном городке Егорьевске. Его старые родители жили там и сейчас.
Иногда он вспоминал о временах своего детства, и ему так хотелось попасть туда опять… И больше не возвращаться.

Старый лифт с обшарпанной деревянной отделкой, нехотя погромыхивая, проехал площадку второго этажа.
Он расстегнул свою коричневую дублёнку.

Он написал две диссертации. Но ни одной книжки, о которых мечтал в юности.
Он любил свою работу в институте, студентов… Но учить тому, во что он верил, приходилось больше намёками.

Лифт остановился.
Он подошёл к своей двери, вынимая ключ. Лифт в сетчатой шахте сразу ушёл вниз. Отперев длинным ключом старинную тёмно-коричневую дверь, он вошёл в квартиру.
В довольно большом коридоре с тёмным паркетным полом были только половики у дверей и чёрный телефон на стенке.
Слева была дверь в ванную с газовой колонкой и рядом дверь в уборную. Справа в углу висел чёрный телефон. Из коридора вёл узкий коридорчик на кухню и в третью комнату. В большой коридор выходили две комнаты.
Его дверь была прямо напротив входа.
Он открыл комнату и зажёг свет. Раздевшись, он повесил холодную с мороза дублёнку на вешалку.
– Та-ак, – сказал он, повесив шапку и шарф.
Он сел на кресло у шкафа и стал снимать свои зимние ботинки.
Комната была длинная и небольшая, с двумя узкими окнами в торце, напротив двери. Но он обставил её довольно уютно.
На окнах были светлые занавески, слева у окна окружённый полированной книжной стенкой зелёный диван, у стены напротив разложенного дивана стоял квадратный стол с округлыми углами, а по бокам от него два стула. Разложенный диван доходил почти до стола и мог служить вместо стульев.
В торце дивана был тёмный полированный ящик для белья, придвинутый к стене возле левого окна. В большую дверцу ящика очень удобно скатывалось с дивана всё бельё с подушками и одеялом. На тёмной полировке стояла старая зелёная лампа и лежала книга.
На таком же тёмном полированном ящике с другой стороны стоял телевизор, а слева от него внутри книжной стенки уместилась радиола.
Радиола была старая и не подходила к тёмной стенке по цвету, но он её любил и не собирался с ней расставаться.
Она называлась «Rigа».
Слева от книжной стенки с радиолой стояла горка с посудой. У стены рядом с горкой стояли ещё два стула с зелёной обивкой.
Сбоку от двери был небольшой платяной шкаф тёмного дерева, а над зелёным креслом между ним и столом висела картина в тяжёлой красной раме. Это была копия Айвазовского, которого он любил.
И вообще считал лучшим художником.
Во всяком случае, непревзойдённым. Он любил и других художников… В основном мало известных.
У кресла стоял торшер с тремя удлинёнными зелёными абажурами на блестящих изгибающихся ветках.
У двери с другой стороны от тёмного полированного шкафа была вешалка, задёрнутая тёмно-зелёной занавеской. Занавеска ездила по изогнутой палке на больших кольцах из тёмного дерева.
Над столом с белой скатертью висела люстра с тремя зелёными рожка'ми. За плотными светлыми шторами стояли фикусы и кактусы.
Он положил свой портфель у журнального столика возле кресла и посмотрел на часы над столом.
Без пятнадцати пять.
Он подошёл к окну и поглядел на тёмную заснеженную улицу. Двадцать четвёртое декабря…
Скоро сессия…
 
На своих экзаменах он всегда ставил в зачётку всем желающим четвёрку, без ответа на билеты. Поэтому его боялись только отличники… Те, кто хотел получить «красный диплом».
Потому что по билету у него можно было запросто схватить тройку, а то и двойку.
И жаловаться не приходилось.

– Та-акс… – сказал он сам себе.
Он переживал странное смешение чувств.

Влюблённый юноша накануне свидания… И мужчина в летах, желающий уберечь симпатичную девушку от глупого шага.
Школьник, впервые пьянеющий от близости женщины… И пожилой преподаватель, понимающий свои отношения со студентками.
С него ведь не тот спрос, что с молоденькой «англичанки».
Во всех отношениях.

Он нерешительно постоял у стола с белой скатертью, думая, выпить ли чаю.
– Хм… – произнёс он.
Он любил Дашу, но не мог понять, как… У него было отеческое отношение к своим студенткам. Да и вообще к девушкам.

Почему именно к девушкам?..

Он пожал плечами, посмотрев на белую скатерть.
«Сначала переодеться…» – подумал он.

А почему бы и нет?.. Он был мужчиной.

Переодевшись в вельветовые брюки и тёмно-зелёный свитер, он лёг на диван. Он любил лежать на спине и думать. Или мечтать…
Мечтать он ещё не разучился.
В юности он хотел стать писателем… как Гофман или Грин.

Из открытой форточки струился холодный ветерок, и это ему нравилось. На то ведь и толстый рубчатый свитер…
Он проснулся.
Вчера он зачитался до поздней ночи. Серый том Грина ещё лежал на тёмной полировке под зелёной лампой у него в головах.
Он потянулся и вдруг похолодев, посмотрел на стенные часы. Стрелки показывали ровно семь.
– Хм, – сказал он сам себе.

Как мальчишка перед ночным налётом на охраняемый собакой сад.
И как хозяин этого сада.

– Ну что ж, – сказал он, поднявшись и сев на диване. – Придётся…
Он ухмыльнулся.

Иногда он почитывал детские книжки.
В них была вся соль… например, Буратино или Винни-Пух.
Или Питер Пэн…

Пятнадцать минут на ходьбу по морозцу…
«Хорошо…» – подумал он.

Он был в отличной форме, как истинный философ… вроде Диогена, Сократа или Канта.
Хотя Канта он уважал больше за силу воли.

Ещё восемнадцать на метро… Ещё десять на ходьбу от метро до детского сада… Ну и ещё минут десять на всякий случай.
Всего минут пятьдесят.
«Самый раз одеваться», – подумал он, встав с дивана.
Накинув на свитер дублёнку с шарфом и нахлобучив кроличью шапку, он вышел из квартиры. Соседи не встретились.

На улице стало ещё морозней. Стемнело.
«Мороз крепчал…» – подумал он, шагая по утоптанному снегу тротуара.
Снег хрустел под ногами.

Ему нравилась такая погода.

Свежий морозный воздух. Облака, чуть закрывающие луну над головой… Редкие уличные фонари с искрящимся под ними снегом, и светящиеся окна московских домов.
Он вспомнил песню про московские окна.
Когда это было…

Он вспомнил свою семейную жизнь. Она начиналась так хорошо… Жена была стройная и симпатичная.
Неуловимо похожая на Дашу.
Такое же округлое и притягательное лицо. На которое хочется смотреть и смотреть… Если можешь.
«Что кончилось, то не начиналось», – вспомнил он Солона Александрийского.

Он шёл по слабо освещённым снежным улицам, и каждый шаг приближал его к Неведомому… Таинственному, опасному и прекрасному.
Почему опасному?..

Он не знал.

Теперь он жалел, что связался с этой Дашей. Но… уже ничего нельзя было поделать.
Надо было идти.
Да ещё и отчитывать этого… лоботряса за приставания к девушке. На правах отца.

«Ну что ж…» – подумал он.
Он дышал тягучим морозным воздухом, смотря в зимнее ночное небо со стылыми звёздами и чувствуя себя, как в детстве.

*********

Выйдя из метро на улицу, он вдохнул тягучий морозный воздух и огляделся вокруг. Было темно. В тяжело вертящиеся деревянные двери метро входили и выходили люди. Все спешили…
Наверху горела надпись «Войковская».
Он с удовольствием заскрипел тёплыми меховыми ботинками по утоптанному снегу к переходу на ту сторону Ленинградского шоссе.
У перехода был столб со светящейся матовой лампой.
Настроение было весёлое.
Всё было просто… Он проводит Дашу до дома, попрощается и поедет к себе домой. А может, и пойдёт пешком… Если это не очень далеко от Новослободской.
Ничего сложного.
«Где она живёт?..» – подумал он. – «Наверно, на автобусе от Новослободской…»
Впрочем, можно взять такси.

Он любил, когда скрипит под ногами снег.

Через десять минут он бодро подошёл к детскому саду с одним освещённым окном. Детский сад был в старой трёхэтажной усадьбе с большим двором, за забором из обледеневших железных прутьев и побелённых столбов. На столбах белели толстые снежные шапки.
Он поглядел на часы в свете мерцающего издалека фонаря на заснеженной улице.
Уже без десяти восемь.
Он собрался прогуляться по зимней снежной улице с редкими фонарями, но… увидел Дашу на белом снегу у дверей детского сада.
Сверху качалась и поскрипывала старая лампа.
 
Сердце защемило от радости.

«Погоди-ка…» – подумал он. – «Что это со мной…»
Он взялся за обледеневший прут ограды.
– Эй! – помахала рукой Даша.
Он вошёл в открытые ворота и заскрипел по плотному белому снегу.
Никого…
Только девушка у дверей старинной усадьбы, качающаяся и чуть скрипящая лампа, замёрзшие снежные деревья и снег.
Утром навалило много снега.

Видно, на этот раз всех детей взяли пораньше.

Девушка прокатилась по утоптанному снегу, под деревьями с белым снегом на ветках… В черноте зимнего неба со звёздами.

«Попался…» – подумал он.

– Добрый вечер, – сказала Даша, протянув ему руку в шерстяной варежке.
– Добрый вечер, милая барышня, – весело сказал он, облапив её серую варежку большими руками в тёмных кожаных перчатках.
С мехом.
– А где же наш ухажёр? – спросил он.
– А он на сегодня отстал, – сообщила она. – В карты играет, в подвале… К нему в гости товарищи пришли, из института. Они в МАИ учатся.
– А, знаю, – сказал Сергей Иванович. – Тут, недалеко, да?

Он был доволен.
Детей у него давно не было. И отношения с ними так и не наладились.
Он давно уже никого не отчитывал… да и не умел.
Правда, он журил своих студентов, но… сказать «что ж вы, голубчик?» совсем не то, что сделать строгий выговор.

– Угу, – кивнула Даша.
Она была такая милая…

«Что я тут с ней делаю?» – подумал он. – «Старый дурак…»

– Пойдёмте, Сергей Иваныч, – сказала Даша.
Поскользнувшись, она схватилась за его рукав, чтобы не упасть.Он слегка поскользнулся, и они чуть не свалились в белый сугроб.
– Ой! – вскрикнула она.
– Не балуйся, Даша, – сорвалось у него.
Девушка посмотрела на него с любопытством.
– Прошу прощения, – слегка смутился он. – Хм… Даша… вы сами… э-ээ… а я ведь тоже… э-ээ… не лошадь.
– Почему лошадь? – удивилась она.
Она заглянула ему в глаза.
– Догадайтесь, – буркнул он.
– А я не знаю…
– Потому что у неё четыре ноги, – пробурчал он.

«Ну и замашки…» – подумал профессор Лапин.

Он зашагал к воротам за голыми заснеженными деревьями в зимней полутьме, потащив за собой девушку.
Даша чуть проехала по утоптанной дорожке, держась за его рукав. Она взяла его под руку и пошла рядом.

Ему пришло в голову… но он поморщился от этой мысли.

На снежной улице горели редкие фонари. Прохожих было мало. По белой мостовой мимо проехала машина.

«Поймать бы такси», – подумал он.
 
– Куда же вас проводить, моя милая? – спросил он.
Они шли вдоль забора из обледенелых железных прутьев и белых столбов с пышными снежными нахлобучками. Под ногами скрипел снег.

Ему нравилось идти с девушкой… но он не знал, что с ней делать.

– Домой, – сказала она.
– А где вы живёте?
– На Валовой, знаете?
– Около Павелецкой?
– Да-а… – чуть запнувшись, сказала Даша милым голосом.
В зимнем ночном небе над ними горели две стылые звезды. Сквозь тёмные облака наполовину просвечивала полная луна.
– Только… я хотела пойти к вам в гости… попить чаю.

«Ну, держись…» – подумал он.

Она шла по белому тротуару, отпустив его руку.
– В каком смысле? – добродушно поинтересовался он.
– В обычном, – сказала Даша.

«Да-а», – подумал он.

– Ну-у… я лично не вижу в этом ничего… э-ээ… обычного, Даша, – мягко сказал он, шагая по утоптанному снегу. – Лучше сразу домой, милая моя.
– В чём? – спросила она.
Он смутился и покраснел.
– Ну… вообще, – выдавил он.
Она подозрительно посмотрела на него.

Бледное лицо в полутьме от мерцающего белого снега в свете уличных фонарей… И шапка с опущенными меховыми ушами.
 
Она молча шла рядом.
– Давайте поймаем такси, – предложил он. – Хорошо, Даша?
– Не-ет, – сказала она.
Они шли по Ленинградскому шоссе, вдоль светлой витрины закрытого магазина «Радиотовары». На карнизах высокого дома лежал белый снег.

У него горели уши.

– Ну тогда на метро.
– Ну-у… ладно, – протянула Даша.
Они спускались в подземный переход с немного мокрым от грязного снега полом.


*********

Профессор Лапин придержал тяжёлую вертящуюся дверь, пропуская девушку.
– У вас есть пятачок? – спросила Даша.
Он стал рыться в карманах.
– Берите, – сказала она, протягивая ему свой пятачок.
– Спасибо, – сказал он.
Они стояли слева от касс. Мимо проходили люди.
– Ну пойдёмте, – сказала Даша, засовывая варежки в сумку.

– Давайте позвоним вашей маме, – предложил Сергей Иванович, приостановившись у телефонов.
– Зачем? – сказала она, оглянувшись.
Он поплёлся за ней.
– Ну… скажете ей, что вы уже на Войковской. И едете домой.
– Эх вы… а знаете, где я живу? – сказала она, посмотрев на него.
Она бросила в автомат пятачок.

Она знала, что он хочет побыть с ней. И гулять с ней по снежным улицам… Хоть до утра.
Он догнал Дашу и тронул за рукав чёрного пальто. Она не повернулась.
«Обиделась?..» – подумал он.

Стало грустно и обидно.

Вокруг сновали люди в зимних пальто. На них оглянулся молодой мужчина с окладистой русой бородкой.

Даша ещё девочкой заметила, что ощущает чувства и мысли людей. Иногда она чувствовала учительницу или соседа по парте, как будто видела их насквозь… Их настроения и мысли. Только без слов.
Но это случалось не всегда.

Она повернулась.
– На Валовой?.. – спросил он.
Она не отвела взгляда больших серо-зелёных глаз.

В них была тайна.

– Не угадали, – покачала она головой. – У бабушки.
– Почему? – удивился он.

Она была для него загадкой.

Они спускались по широкой лестнице на станцию с серыми мраморными столбами.
– Там ближе до института, – сказала она, оглянувшись.
– Ну позвоните бабушке, – сказал он.

Но телефоны остались вверху, у касс.

– Да ну вас, – сказала она смешливо.
Он пожал плечами.

«Развеселилась…» – подумал он.
 
Скоро подошёл поезд, с понижающимся гулом московского метро. Даша стояла у самого края и первая запрыгнула в вагон. В центр народу было совсем мало.
Они сели.
– А вы где выходите? – спросила Даша.

Он заметил, что на неё посматривает один парень на сиденье напротив.

– Я?.. – повторил он. – На Пушкинской.
– Я тоже с вами сойду, – сказала она. – Надо сыру купить в гастрономе… на улице Горького, знаете?
Он молча кивнул.

«Чего ей надо?..» – подумал он.

Его слегка бросало в краску оттого, что она сидела рядом.
«Влюбился…» – подумал он.

Ему хотелось быть с Дашей… смотреть на неё и слушать её.
И больше ничего.
      
      И было больно, что он должен расстаться с ней. И больше её не увидит…
Совсем.
Ещё две долгих недели… до самого зачёта.

– А мама довольна, что вы живёте у бабушки? – спросил он.
– А чего ей? – сказала Даша.
– У вас там комната или квартира?
– Где?
– Ну… у бабушки.
Даша прыснула.
– Комната, – сказала она, прикусив губу.
– Разве там удобней? – спросил он.

«А может, они сами в коммуналке?..» – подумал он.

Но постеснялся спросить.
– Ага, – сказала Даша. – Я не люблю рано вставать.
– А за сколько вы добираетесь? – спросил он.
– За полчаса.
– С ходьбой? – спросил он.
У него уходило минут сорок пять.

«Осторожно, двери закрываются», – объявил голос. – «Следующая станция «Белорусская».

– Угу, – кивнула она.
– Вам до метро долго идти?
– Нет… я на «Букашке», – сказала она.
–…Букашке? – не понял он.
– На троллейбусе.
– А, – сообразил он.
– Чего ж вы, – сказала она. – А ещё философ…
Сергей Иванович заглянул в симпатичное округлое лицо Даши.

«Пропал…» – подумал он.

Когда они вышли на улицу, снова повалил снег. Он крутился и падал крупными хлопьями.
– Зайдёте в магазин? – спросила Даша. – Я не долго, а?..
Она смахнула с лица белую снежинку шерстяной варежкой с красным узором.

Она показалась ему родной. И так захотелось поцеловать её серые варежки…

Зимних перчаток у неё не было… но одета она была хорошо.
Он представил, чего ей это стоило.

Они вышли на улицу Горького.
Внутри проехавшего полупустого троллейбуса с сидящими людьми было светло и уютно. Легковые машины обгоняли его, шурша белым снегом.
Валил густой снег.

Он любил зимнюю Москву.

В длинном магазине было тепло… После снега и мороза на улице.
Во всех отделах по грязному плиточному полу толпился народ. Была предпраздничная атмосфера.
Он вспомнил о своём пустом холодильнике и буфете, и решил купить еды.

«Хоть чаю попить можно», – подумал он. – «Если вдруг…»

Тут был хороший кондитерский отдел. Он покупал в нём сливочное полено, козинаки, пахлаву и другие сласти.
«Не пропадёт», – подумал он, выбивая в кассе чек.

Он не задумывался о том, что будет дальше. Всё шло само собой...

Выбив чек, он пошёл к прилавку кондитерского отдела со разными сладостями за стеклом. Вдоль витрины шла небольшая очередь.
Встав в очередь, он беспокойно оглянулся.
Даши не было.

«А вдруг она пошутила?» – подумал он, холодея.

Люди в тяжёлых зимних пальто ходили, стояли в очередях, выбирали, что купить… Он стоял в очереди, озираясь по сторонам.

Сейчас это было не просто обидно… Потому что она стала его знакомой.
 
– Что вам, молодой человек? – спросила продавщица.
«Молодой…» – грустно подумал он.
Он сбивчиво объяснил, оглядываясь через плечо.
Кондитерские изделия были в самом конце, а молочный отдел в середине гастронома. Но ему показалось, что прошла уже уйма времени.
«Ну и хорошо», – подумал он тоскливо.
Он не кривил душой.

Он не хотел, чтобы она шла с ним.
Но без неё у него осталось только сливочное полено... А это не так уж сладко.

Продавщица наконец развесила и завернула всё, что было выбито. Сложив свёртки в свой портфель, он пошёл к выходу.
Выйдя на белую от снега улицу Горького, он огляделся. В воздухе крутились белые хлопья.
Снег был под ногами, на прохожих и их сумках, на столбах, на троллейбусах и машинах, на карнизах домов… Густой снег слепил глаза.
Никого…
Он плотнее укутал шарф и пошёл вдоль светящейся сквозь снег витрины гастронома. Отсюда было минут двенадцать… если быстро идти.
– Сергей Иваныч! – услышал он.
Даша выскочила из дверей магазина и побежала за ним.
У него потеплело на душе.

Всё шло по-прежнему… и независимо от его воли.

– Чего вы от меня убежали? – спросила она, чуть задыхаясь.
Она смотрела на него, надув губы. С неба падал белый снег.

Он почувствовал себя свиньёй.

– А я думал, вы уже ушли… – сказал он, оправдываясь.
Снег повалил ещё пуще.
– Куда это? – спросила она.
– Ну… к бабушке, – сказал он, слизнув снежинку.
– Не-а, – сказала она, повиснув у него на руке. – Я провожу вас до дому.
«Ну и повадки…» – подумал он.
Прохожие под падающими белыми хлопьями изредка оглядывались на них. В одной руке у Даши был свёрток.
Снег валил, заглушая все звуки.
– Ну знаете, – сказал он с укором. – Вы злоупотребляете… э-ээ… своим положением, Даша.
– Каким? – сказала она.
Они свернули с улицы Горького в тихий полутёмный переулок, и пошли под белыми снежными хлопьями в глубину старых московских улочек.
– Слабого пола, милая, – сказал он.
Даша отпустила его руку и засунула свёрток с сыром в свою сумку, стряхнув с неё снег.
– А-а, – протянула она, подставив язык под большую снежинку.
Скоро будет Новый Год…
– А вы? – спросила Даша, держа его варежкой за рукав.
– Что?
– Ну-у… положением сильного пола?
– Я?.. – спросил он.
Он замедлил шаг.
– Я не знаю… – сказал он в замешательстве.
Даша шла рядом по снежному тротуару.

«Да-а…» – подумал он, словно на краю пропасти с синим небом внизу.
В которое можно упасть.

– А почему вы спросили?..
– Потому, – задумчиво ответила она.
Её слова заглушались белыми хлопьями снега.

«Потепление…» – подумал он.
 
– Влюбились и не признаётесь, – сказала она.
Он покраснел.
Но в снегопаде и полутьме белой улицы это было не видно.

Он не догадывался о её способностях.

– Хм… ну допустим, – произнёс он, радуясь снегопаду на улочке с редкими фонарями. – Не стану этого отрицать… Ну и что, барышня?
– Так… – сказала Даша.
Она смотрела по сторонам сквозь густой падающий снег. По бокам сквозь снег темнели старинные дома со светящимися окнами. Улица шла загибаясь чуть вверх. На белой мостовой искрился снег от уличного фонаря.
– Давайте вашу сумку, – сказал он.
– Нате, – сказала она, снимая с плеча свою сумку.
Сумка была не очень тяжёлая, но всё же…

«Осёл», – подумал он.

Даша поскользнулась, повиснув у него на руке.
– Вы любите Новый Год? – спросила она.
Снег падал крупными хлопьями.

Он ощутил блаженство.

– Люблю, – сказал он.
– А где вы будете встречать? – спросила Даша.
– Не знаю, – сказал он.
Она посмотрела на него сквозь густой снег… В тёмных глазах в свете снежного фонаря на столбе была тайна.

Пока что его никуда не пригласили… практически.

– А вы? – спросил он.
– Не знаю, – протянула она, посмотрев в тёмное небо с теряющимися в нём снежинками.
Снег валил не переставая.
– Вы одиноки?.. – спросила она задумчиво.
– М-мм… – протянул он, краснея.

«Однако…» – подумал он.

Голоса звучали глуше в белых хлопьях густо падающего снега.
– А вам бывает грустно?.. – спросила она.

Ей стало грустно.

– Ну… иногда, – сказал он.
По белой улочке шёл прохожий… его было плохо видно за густыми хлопьями снега. Тут всегда было малолюдно.
– Сергей Иваныч… – сказала она задумчиво.
– Что?
Он почувствовал, что его назвали Серёжей.

«Доигрался…» – подумал он.

Бесшумно проехала машина, осветив крутящиеся перед фарами белые хлопья снега.
– А мне бывает… Почему это, а?
– Ничего, милая барышня, – сказал он. – Сейчас я напою вас чаем…

«Чего это я?..» – подумал он.

Даша ухватилась за него и проехалась по льду под пушистым белым снегом.
– Ну что ты… как шестилетняя, – сорвалось у него.

Он почти не почувствовал тяжести.

Она сделала вид, что не заметила.
– Подумаешь, – сказала она. – А вам ещё больше…

«Ляпнул…» – подумал он.
 
Они свернули на другую улицу.
Даша посмотрела на светящиеся окна в густой пелене снега. Ей на лицо падали белые хлопья.

«Все разные…» – подумала она.

– А вы не одиноки, Даша? – спросил он.
Она оглянулась на него.
– А… как это? – спросила она, помолчав.
Он покраснел.
– Ну… вообще.
– Иногда, – сказала она.

Он влюбился в неё.

– А как вы живёте?..
– Ну как… как все, – сказала она.
Они шли по снегу, то сходясь, то немного расходясь. Следы позади покрывались падающим снегом.
– У бабушки…
– Ну-у… положим, все не живут у бабушки, – улыбнулся он. – А ещё?
Она посмотрела сквозь белые хлопья на мягко светящиеся окна домов… У неё на лице растаяла снежинка.
– Встаю в восемь, выхожу из дому в пол-девятого. А там… сами знаете… то французский, то ещё что-нибудь.

«Ещё что-нибудь…» – подумал он.

Они шли в густом белом снегопаде.
– А из вашей группы… э-ээ… вам кто-нибудь нравится? – спросил он.
Всё было белым от снега… мостовая, карнизы домов и сам ночной воздух с падающими из темноты белыми хлопьями.

Им обоим нравилось такая погода.

– Ребята? – сказала она. – Не очень… А что?
– Ну… а вообще, кто-нибудь?
– Сами знаете, – сказала Даша.
Она смахнула с лица белую снежинку.

Он промолчал.

– Я ведь вам говорила…
Она заглянула в его серьёзное и грустное лицо. На полутёмной снежной улице всё было видно от белого снега.

Если присмотреться…

– А раньше? – спросил он, смущаясь.
– А раньше?.. – сказала Даша, обходя сугроб под падающими белыми хлопьями. – Раньше я глупая была…
На её чёрной шапочке белела снежная нахлобучка.

«Все мы бываем глупыми», – подумал он. – «И не только раньше…»

– А вы бабушку любите?..
Даша прыснула.
– Да ну вас, – сказала она, нагнувшись.
– А как её зовут? – спросил он.

На всякий случай.

Она набрала варежкой пушистого белого снега.
– Бабушка Настя.
В густо падающих хлопьях прошла женщина в длинном пальто. Из запорошенной снегом сетки выглядывал батон хлеба.

«Хм…» – подумал он.
Он вспомнил свою бабушку Настю. Это было так давно… В маленьком тихом городке.

– А комната большая? – спросил он.
Снег падал белыми хлопьями.
– Что вы, – сказала она. – Но уютная… она спит на кровати с шарами, а я на диванчике. Там валики раскладываются.
Он вспомнил.

Это казалось такой стариной…

По белой от фонаря мостовой проехала машина, оставляя следы в снегу.
– А сколько вы получаете, Даша? – спросил он.
– Двадцать семь рублей, – сказала она. – И ещё стипендия пятьдесят пять… Сами считайте.
– А бабушка?
– А бабушка – сорок семь с копейками, – сказала Даша.
Она лизнула пушистый снег с варежки.

«Как быстро летит время», – подумал он. – «Вот и жизнь прожита… Почти».

Снег бесшумно падал белыми хлопьями.
– А чего вы спрашиваете?
Она повернула к нему белое лицо под фонарём в густо падающем снегу.
Он не ответил.

«На двоих немного», – подумал он. – «Если учесть, что надо одеваться».
Пальто с сапогами не сошьёшь по выкройке.

Они свернули в последнюю улочку.
– А вы? – спросила Даша, обходя сугроб.
– Что?..
– Сколько получаете?
– Всего вместе? – сказал он, выдыхая белый пар.

«Ну и мать даёт…» – подумал он.

– Угу, – кивнула она.
– Рублей пятьсот, наверно, – сказал он. – Я ведь ещё за статьи получаю. И докторскую…

Ему было совестно.

Она заглянула ему в лицо. В снежной полутьме было плохо видно… В этом переулке не было фонаря. Он не работал.
– Вы даёте, – сказала она, лизнув снег.

«Хотя чего там…» – подумал он. – «Вот выскочишь замуж за будущего дипломата, и будешь получать в три раза больше. И бабушка будет довольна...»
А мать тем более.

– Можно машину купить…
– А, – отмахнулся он.
Всё было покрыто пушистым белым снегом. Даша поскользнулась и проехалась по льду, держась за него.

Он влюбился в неё… но не мог понять своих чувств.

– А вы сказки рассказывать любите? – спросила она.
– Сказки?..
Он не понял.

Машина её не так интересовала.

– Какие сказки? – спросил он, подумав.
– Ну… разные.
– Про шапку-невидимку? – спросил он.
– Да ну вас, – сказала она, прыснув.
Она заглянула ему в лицо. Они стояли под уличным фонарём, освещавшим падающие белые хлопья снега.

Ей представился вездеход, который несло наводнением в гигантскую котловину с громадными зелёными волнами, натыкая на вырванные с корнем могучие деревья с жёсткими веерными листьями и ощетинившиеся тёмно-зелёными колючками холмы. За холмами заходило огромное красное солнце…
И она была в этом вездеходе…
На какой планете?
Она не знала.


*********


– Вот мы… э-ээ… и пришли, – сказал он.
Они подошли к дверям подъезда. Даша подняла голову, посмотрев в темноту сквозь падающие хлопья снега.
– А-а… вы здесь живёте? – сказала она, слизнув снежинку с губ.
В доме светились окна.
– Да, – сказал Сергей Иванович, стоя на снегу.
Она посмотрела на него с вопросительным выражением.

Он передумал.

– Давайте прощаться, Даша.
Он не беспокоился за неё. Тут был тихий старый московский район. Да и у неё на Садовом кольце сейчас полно народа.
– У-уу, – протянула она. – А я замёрзла…
У неё на шапочке белел снег.

«Ничего», – подумал он.

Он потопал ногами, стряхивая снег.
– А-а… вы же обещали, – растерялась она. – Погреться… и чаю попить.
Фонарь слегка раскачивался, освещая густо падающий снег и белую мостовую.
– Уже поздно, милая барышня…

Девушка, конечно, немного замёрзла…

Он посмотрел на Дашу. Она стояла в белом круге от фонаря. Сверху падал белый снег…
– Сами обещали… – протянула она. – Чаем напоить… горячим.
Она притопнула от мороза.

«Как в детском саду», – подумал он.

– Все так делают… – сказала она, надувшись.
Он опустил сумку в снег.
– Ну, милая моя, – сказал он суховато. – Я ведь не «все». Поэтому вы не можете на меня рассчитывать… В этом смысле.
– В каком? – не поняла она.
Он покраснел.
Но в белой мгле даже вблизи от фонаря это было не заметно. Они стояли на белом снегу между фонарём на углу и дверью подъезда.

«Свинья ты…» – подумал он.

– Во всяком, – пробурчал он.
– Ну-у… Сергей Иваныч, – просительно протянула она.
Он подал ей сумку.

Ей было обидно до слёз.

– Здесь легко дойти… – выдавил он.
Она одела на плечо сумку.

В его голосе не было убеждённости.

– Понимаете, Даша… – сказал он. – Так лучше… для нас обоих.
Снег валил белыми хлопьями.

Она это видела… но знала, что уже ничего не изменишь.

– Что же мне делать?.. – спросила она.
Она отступила на шаг, беспомощно опустив на снег сумку.

«Вот ещё…» – подумал он.

Белый снег… Даша стояла на снегу, опустив руку. На белую мостовую и на руку в серой варежке падали белые хлопья.

«Свинство», – подумал он.

Он посмотрел на серую варежку, держащую сумку.
Валил густой белый снег.

«Всё равно надо поговорить», – подумал он. – «Нельзя же…»

Он поднял голову на девушку. Из темноты летели тысячи белых снежинок.
Даша смотрела на него, широко раскрыв глаза.

Она знала, что он скажет.

– Ну ладно, милая, – смущённо сказал он. – Пойдёмте… вам надо согреться… Побеседуем за чашкой чая.
– Ой, Сергей Иваныч! – обрадовалась Даша.
Падали белые снежные хлопья.

Она немного замёрзла.


*********


На площадке перед лифтом было мокро.
– Давайте я вас отряхну, – сказала Даша.
Она стряхнула варежкой снег с него, а потом с себя. Где-то вверху громыхнул лифт. Даша сбила снег со своей шапочки, шлёпнув её о железную дверь лифта.

Дверь лифта грохнула, и он медленно пополз вверх. Сергей Иванович взглянул на часы.
«Поздненько», – подумал он. – «А придётся ещё провожать…»
Часы в тускловатом свете лифта показывали пять минут десятого.

Он представил себе холодный неприветливый подъезд после уютной комнаты и чая… Мороз на тёмной улице, долгую дорогу до Пушкинской…
Можно поймать такси… но всё на той же улице Горького.

Просто ему не хотелось её провожать.

– Вот мы и дома, – сказал он, вытащив длинный ключ с бородкой.
Перед ними была коричневая двустворчатая дверь в общую квартиру.

В этом старом доме вокруг лифта были довольно широкие лестницы. Площадки лифта не совпадали с лестничными площадками, и от лифта они поднялись по ступенькам. Лестничная клетка освещалась тускловатыми лампочками.

– Вы здесь живёте? – сказала Даша, встав перед тёмно-коричневой дверью.
– Ничего удивительного, – пробурчал он, отпирая дверь.
У двери открывалась только правая половина.

Просто это было похоже на дом её бабушки.

В коридоре никого не было. Но из кухни слышались шаги и тихое звяканье посуды. Из общей прихожей на кухню вели две тёмные ступеньки и сворачивающий за угол коридорчик.
У входной двери на полу лежал половик.
– Вы здесь один живёте? – с любопытством спросила Даша.

Она знала это по слухам.

Он подошёл к двери своей комнаты.
– Тсс, – сказал он, прижав палец к губам.
Даша кивнула.

Ему не очень хотелось, чтобы соседи видели его гостью.
Вот если бы это была женщина вроде Иры с немецкой кафедры… хотя бы лет тридцати. Она чем-то напоминала Дашу.
Но подобных нравов он не одобрял.

Даша с любопытством оглядывалась в общем коридоре с чуть заметным запахом мастики. На стене с обоями висел чёрный телефон с полочкой. На тёмном паркете перед двумя дверями лежали половики. Дверь в тёмную ванную была приоткрыта.
Из кухни доносились тихие звуки мытья посуды.

Он как философ был довольно консервативен.
Иногда ему хотелось попасть лет на триста назад. А иногда в будущее, где будет совсем другой порядок.
Новый порядок.
Он не был в этом уверен, но в мечтах представлял себе многое.
Целые миры…

Щёлкнул замок.
– Заходите,
Даша вошла в комнату, осматриваясь в темноте. Только из-за светлых занавесок чуть просвечивало снежное дрожание уличного фонаря.
Сергей Иванович зажёг свет.
– Ой, как у вас уютно, – сказала она.
Он закрыл обитую коричневой кожей дверь.
– Снимайте пальто, – сказал он.
Даша расстегнулась, и он снял с неё слегка мокрое от снега пальто. Она отдала ему свою шапочку с шарфом и пошла к дивану и окну.
Он стал раздеваться сам.
– Ой! – вскрикнула она, приоткрыв занавеску.
На окне справа стоял большой мексиканский кактус. Девушка полизала уколотый палец.
– Какой грома-адный… – сказала она, глядя на кактус.
Он доставал до середины окна, и чтобы не сломался, был привязан ленточкой к красному крючку в раме окна сверху.
– Садитесь, сударыня, – сказал Сергей Иванович, задёрнув тёмно-зелёную занавеску вешалки.
Даша оглянулась с пальцем во рту.
– А-а… уже успели уколоться? Быстро…
Девушка смотрела на него большими серо-зелёными глазами, сося уколотый палец.
– Ну ничего… заживёт, милая моя.

«Ну и прыть…» – подумал он с сожалением.
О своей юности.

Даша уставилась на него, с пальцем во рту. Она никогда не видела его в таком виде. В тёмно-зелёном свитере и вельветовых брюках.
– И мы любим приодеться, – пошутил он добродушно.
– А-а, – сказала она.
– Лучше садитесь за стол, – радушно сказал он. – Сейчас будем чай пить.
Но Даша, встав на коленях на диване, рассматривала его книги. Тут только он понял, что к нему пришла совсем не знакомая ему девушка.
Ведь он ничего о ней не знал.

Кроме немного сбивчивых, но приличных ответов и докладов на семинаре.

Даша смотрела на книги… а он любовался на стоящую на коленях девушку в зелёном костюме и модных чёрных сапогах.
– Позвольте вас спросить, – сказал он, подойдя к дивану. – А когда вам домой, барышня?

«Жаль…» – подумал он с горечью.

– Вам грустно?.. – спросила Даша, сев на диван и опустив ноги в сапогах до колена.
На паркете остались чуть заметные мокрые следы.
– Как обычно, – пожал он плечами.
– Да-а?.. Разве вам всегда грустно? – удивилась она.
– Не-е, – слегка запутался он. – Я же сказал «как обычно»… А совсем не грустно, милая.
– А обычно хорошо? – спросила она, подперев кулаком щёку.

Она знала, что ему грустно.

– Обычно – это обычно, – грустно усмехнулся он. – Сидите здесь, а я пойду поставлю чайник, ладно?
– Ладно, – сказала она, оглядевшись. – А можно, я посмотрю у вас тут?
– Конечно, Даша, – сказал он у двери.
Когда он пришёл, Даша стояла в носках на диване, достав с верхней полки малахитовую статуэтку Ники с крыльями.
Это была красивая вещь.

Он не стал бы вешать африканские маски, только из-за моды.

Чёрные сапоги девушки валялись около горки с красивым чайным сервизом на верхней полке.
«Эге», – подумал он.
Но он же сам сказал…

Только не знал, что она поймёт это так буквально.

Он положил на белую скатерть подставку для чайника. Даша оглянулась с дивана… Он нагнулся за небрежно скинутыми сапогами с мехом и застегнув, поставил за тёмно-зелёную занавеску.

Он любил порядок.

– Даша, – мягко сказал он. – Вы не сказали, во сколько вам нужно домой…
– Сама не знаю, – сказала она беспечно. – Когда как…
Он заморгал.

Она знала, что он думает о ней.

– А что, вы рано ложитесь? – спросила она, стоя в носках на диване.
– Ну-у… как вам сказать… – протянул он. – Когда как.
Даша прыснула.
Он подошёл к дивану.
– Э-ээ… милая барышня, – сказал он, поглядев на шерстяные носки и зелёную вязаную юбку стоящей на диване Даши. – А вам не кажется, что удобнее разговаривать сидя?..
– Ага, – сказала она.
Придержав тёмно-зелёную юбку, она опустилась на упругие подушки плоского зелёного дивана.

В комнате появился слабый запах духов.

Он сел на стул возле стола с белой скатертью.
– Ой, как у вас жёстко, – сказала она, сидя на диване с ногами. – И как вы спите тут?
– По-спартански, – добродушно усмехнулся он.
Он поднялся, вспомнив о пахлаве и сливочном полене у себя в портфеле. Даша следила за ним, подперев кулаком щёку.
Он застеснялся взгляда больших серо-зелёных глаз.
Она сидела на диване с ногами, в зелёной вязаной юбке и шерстяных носках.
– Хотите накрыть на стол? – сказал он. – Только у меня одно сладкое…
Он растерянно посмотрел на Дашу.

…Вспомнив, что иногда девушки любят колбасу и сыр.

Он вытащил два свёртка.
– Давайте, – сказала Даша. – Я мигом.
Она выскользнула из-за стола с белой скатертью.
Когда он принёс горячий чайник с кипятком, на столе стояли две чашки с блюдцами и позолоченными ложечками, а в вазочках лежали сливочное полено, пахлава и нарезанный колбасный сыр.
В зелёных драконах на чашках было что-то сказочное.
– Ого, – сказал он.

Вся посуда была из дорогого немецкого чайного сервиза, а ножик и чайные ложечки она достала из праздничного набора в ящике горки.

– Красиво, правда?
Она потрогала пальцем сказочный заварочный чайник с зелёным драконом.
– А сыр зачем? – спросил он, ставя тёмно-зелёный чайник с кипятком на подставку. – Вы же себе купили.
– Вот и попробую, – сказала она. – И вы тоже… А у вас хлеб есть?
– Есть, – вздохнул Сергей Иванович и пошёл на кухню.
На кухне он открыл холодильник над столом и в раздумье посмотрел на свой сыр. Он был немного суховат, но вполне съедобен.
Внутренность холодильника блестела белизной. Он опустил белую дверцу.
Стоящие на кухонном столе два стакана в подстаканниках были уже не нужны.
Он достал корзинку с хлебом и пошёл в комнату. Чёрного хлеба в корзинке был один кусок.



*********

Даша положила себе два куска сахара и стала мешать ложечкой дымящийся красный чай.
Ей здесь нравилось… Хотя комната была маловата, и смотреть телевизор можно было только со стульев у стола.

Она не знала, что можно ещё и лёжа на диване… если повернуть телевизор и подложить под спину две подушки.

Даша сидела спиной к окну, и из-за занавески немного дуло.
– А пластинки у вас есть? – спросила она, посмотрев на старую радиолу.
– Есть, – сказал он.
Он встал и подошёл к радиоле. Была одна старая мелодия, которую он очень любил. То ли в ритме танго, то ли не совсем… Он не очень разбирался.
«Серебряная гитара».

Ему хотелось, чтобы Даша её послушала.

Даша смотрела на него, слушая музыку. У него был очень романтический вид… А может, это была музыка.

«Профессор, а такой… хороший», – подумала она.

– Даша… а что вас заинтересовало в моих книжках? – спросил он, с чашкой в руках.
– Так, – сказала она.
Она отломила кусочек сыра на тарелке с зелёным драконом.
– Я люблю Беляева…
– Это естественно, в ваши годы, – улыбнулся он.

На этой пластинке была ещё одна хорошая вещь…
«Blue Canary».

– А в ваши? – спросила она.
– В мои? – повторил он. – А в мои не очень… А что вам ещё нравится?
Он посмотрел в глаза девушки.
В бездонную серую глубь…

В них было всё… кроме почтения к чуть седеющему преподавателю.

– Всякое, – махнула она. – Вроде Ефремова, О. Генри…
– А-а, – улыбнулся он.
Он отхлебнул горячего крепкого чаю.

      Они молчали.

Даша сделала себе бутерброд с чёрным хлебом и сыром и чуть покраснев, опустила глаза. Она стала пить чай.
Он задумался, смотря на белую скатерть.

«Почему он не женился?…» – подумала она.

– А вы в детстве влюблялись? – спросила она, отщипнув кусочек сыра.
– Да, – улыбнулся Сергей Иванович.

Он снова почувствовал себя хозяином положения…

– В кого?
– В девочек.
– А-а, – сказала она, жуя бутерброд с сыром.
Она была голодная.

«Естественно…» – подумал он.

– А вы любите кефир, Даша? – спросил он, подумав. – Или простоквашу?
– Не-а, – сказала она. – Если утром только…
Oна слегка покраснела.

Она сказала это случайно.

– Не стесняйтесь, – сказал Сергей Иванович.
Он встал и наклонившись над столом в тёмно-зелёном свитере, поставил вокруг Даши вазочки с пахлавой и сливочным поленом, тарелку с сыром и корзинку с хлебом.
– Спасибо, – сказала она.

Он думал, что она стесняется есть.

– Наедайтесь, – сказал он. – На долгую зимнюю дорогу… в ночь и снегопад.
Она посмотрела на часы.
– А-а… разве уже пора? – вымолвила она.
– Ну почему жe, – сказал он. – Сидите, сколько хотите, барышня.
– Спасибо, – сказала Даша, взяв пахлаву.

Было уже около десяти. Но у него не хватило духу её прогонять.

– А вам ещё не пора спать? – смущённо спросила она.
– Не беспокойтесь, милая барышня, – сказал он. – Вы меня не стесните… Когда будет пора, я вам скажу.
Даша округлила глаза.

Он не имел в виду ничего такого… но было интересно.

Он слегка покраснел.
– Ну, – замялся он. – Я вам поймаю такси… и всё будет в порядке.
– Тут? – сказала она невинно.
– Не-ет, – сказал он.

Она смешливо фыркнула.

– А где?
– Ну, придётся добрести до улицы Горького… В метель и стужу, – сказал он. – Уж не взыщите, милая.
– Подумаешь, – сказала она, жуя пахлаву.

До этого было ещё далеко…

– Однажды, в студёную зимнюю пору… – промолвил он глухим таинственным голосом, откинувшись на зелёную спинку стула.
– Да ну вас, – сказала она.

Выходить на снег и мороз в ночной темноте…

– А вы стихи сочиняете? – застенчиво спросила Даша.
– Да, – сказал он.
Он задумался, налив себе вторую чашку горячего красного чая.

Среди студентов были такие слухи.

– Ну скажите, – попросила она.
– Вам? – вылетело у него.
Он немного покраснел.
– А-а… вы думаете, я не пойму? – сказала Даша, стряхивая крошки со своего зелёного костюма.

«Ляпнул», – подумал он.

– Ну ладно, – сдался он. – Дайте вспомнить…
Даша налила себе тёмной заварки из сказочного чайника с зелёным драконом.

– Холодный розовый рассвет
Встаёт над головой.
Ещё не вышел из ворот,
Не встретился с тобой…

Но выпил кринку молока
И встретил ясный взгляд:
Он брошен поперёк стола
И не на всё подряд.

Холодный утренний туман
Сочится из окна
И от него темнеет стол,
Чуть скользкий от вина.

Решётка, как железный крест
Чернеет на окне
Сплошной холодный мокрый лес
За ней, и в вышине
Белеет небо…
      
      Холодный розовый туман
Встаёт над головой
Над мокрой пылью всех дорог
И над твоей судьбой.

Даша смотрела на него, подперев кулаком щёку. Чашка с горячим сладким чаем так и осталась стоять на белой скатерти.
– А ещё? – спросила она задумчиво.

– В пойме реки над травой
Поднялся серый туман
В небе неслышно летит
Серых гусей караван…

Даша опустила глаза на белую скатерть.

– Сквозь облака в вышине
Еле мерцает звезда.
Где я тебя потерял
Где, почему и когда?

Даша подняла затуманенные глаза… Он не мог оторвать от них взгляда.
– А ещё?.. – спросила она.

– Чтобы найти тот далёкий свет
Должен ли я идти
Снова сквозь толщу этих лет
Что на моём пути?

Она молчала, опустив глаза.
Он стал мешать ложечкой чай.
– А ещё?.. – спросила она странным голосом.

– Там, вдали возле гор
За туманной рекой
Моё счастье живёт
      
      Не найду я покой

Там, вдали у лесов
За туманной рекой
Ты сказала сейчас

Пока буду живой

Там, вдали в небесах
За туманной рекой
Ты взглянула в меня

Не сойду я с коня
И не лягу в постель
Не засну у огня
И не стукну я в дверь

Там, вдали.

Он снова стал мешать ложечкой свой полуостывший чай. Хотя сахар уже растворился… Да и пить не хотелось.
– Сергей Иваныч… – произнесла Даша.
Он смутился, встретившись с её бездонными глазами.

В них было слишком многое… Он решил попробовать снова.

– Даша…
Она смотрела на него, слегка откинувшись на стуле.
– Вы… э-ээ…
Она молча смотрела на него.
– Влюблены?..
– Сами знаете, – смущённо произнесла она.

Он был красный.

– А вы влюблялись… раньше?
– Да-а, – неопределённо протянула она. – Раза три, наверно…
– У вас всё ещё впереди, – сказал он задумчиво.

Даша поглядела на зелёный диван и книжную стенку наверху.

– Конечно, – сказала она.
Пластинка в радиоле остановилась.
– Поставить снова? – спросила она.

Попытка не удалась… видно, у него не было воспитательного таланта.

– Поставь, – пробурчал он.
Даша посмотрела на него, ожидая.
– Извиняюсь, – пробормотал он, вытирая пот со лба. – Умаялся с вами…

Всё осталось как есть…
И в конце концов, не так уж приятно сидеть перед ней с красными ушами, как двоечник перед учительницей во втором классе.

Даша сделала большие глаза.
– Как это? – спросила она.
– Ну-у… – смутился он, посмотрев на тёмно-зелёный чайник.

На улице шёл снег.

– Ладно уж, – простила она, вставая. – А где у вас ванная?
Он отодвинул свой стул.
– Ничего, я сама, – сказала Даша, выбираясь.
Зелёный диван доходил почти до стола. Он не догадался его сложить… Обычно диван был нормальным.

«Как будто нарочно», – подумал он.

Он покраснел.
– Только сначала пластинку, – сказала она, встав у радиолы. – Ладно?
Она слегка коснулась его краем своей зелёной юбки.

Комната была довольно тесной.


*********


– Никого нет, – сообщила она, войдя в комнату.
– У нас всегда так, – сказал он с улыбкой.
Ему было грустно.

Эта чудесная музыка всегда навевала грусть.

Даша остановилась, глядя на картину над ковриком у кресла.
– У вас уютно… – протянула она.

Ей нравился Айвазовский, но она постеснялась об этом сказать.

– Ну-у… – сказал Сергей Иванович.
Он смотрел, как девушка в зелёном костюме с закрывающей коленки юбкой разглядывает Айвазовского. Каждую волну и зелёную глубину.
Она пошла к столу.

Он посмотрел на часы, но почему-то ничего не сказал.

– Сергей Иваныч, – спросила она, помешав чай. – А правда, что вы… что у вас никого не было десять лет?
Она взглянула на лицо чуть седеющего мужчины в грубом шерстяном свитере.

Он застыл.

– В каком смысле? – спросил он, неловко усмехнувшись.
– В смысле женщины, – пояснила Даша, отпив горячего сладкого чаю.
«Ну, милая…» – подумал он.

Светлая занавеска слегка шевелилась от морозного воздуха из форточки. Около зелёной настольной лампы лежал серый том Грина.
Вчера он читал его допоздна...

Он не смел поднять глаза на Дашу.

– Ну-у… – протянул он, краснея. – Вы знаете, это не очень интересно…
Она поднесла ко рту хлеб с сыром.
– Ну почему, – сказала она.

«Та-ак…» – подумал он в замешательстве.

– Ну потому что… э-ээ… как вам сказать…
– Нет, правда? – спросила она, не отрывая от него глаз.
– Допустим, – сдался он, красный и слегка взъерошенный.
– А-а… а как же вы… – сказала она, запнувшись.
Он посмотрел на Дашу.

– Уф-ф… – вздохнул он.
Как мальчишка после порки.

– Пожалели меня… не так ли, милая барышня? – сказал он, сочувствуя.
Она расширила серо-зелёные глаза.
– Вы последователь Диогена? – спросила она, помолчав.

Он уже не боялся её.

– A вы думаете, у него в бочке был зелёный диван? – сказал он, смеясь.
Она смотрела на него.
– А почему вы не женились снова?.. – спросила она, отщипнув от сливочного полена.
Он посмотрел на протянутую над столом руку в облегающем зелёном рукаве… и потерял нить разговора.
– Не знаю, милая моя, – пробормотал он, смутившись.
– А вы можете?.. – спросила она.
– Как это? – сказал он.
– Ну просто, – сказала она.

Он вдруг понял, что она имеет в виду.
«В самом деле…» – подумал он возмущённо. – «Это уже…»
Он посмотрел на часы.

Без двадцати одиннадцать. Он вдруг понял, что она не собирается ехать домой, и испугался.
– Даша, – сказал он, поднимаясь. – Уже поздно… мы поймаем вам такси…
Она посмотрела на него большими серо-зелёными глазами.
– Не-е, – протянула она.

У него ёкнуло сердце.

– Я уже не успею, Сергей Иваныч… У нас в одиннадцать цепочку закрывают… Лучше я бабушке позвоню, ладно?
– Зачем?..
– Скажу, что у подруги осталась. А то она будет беспокоиться.
«У подруги…» – подумал он.

У девушек подруги… а у ребят знакомые.

Он постоял в раздумье возле стола.
– Вы что, милая… э-ээ… хотите, чтобы меня с работы выгнали?
– А вы никому не говорите, – сказала она, встав со стула.
– А где же вас прикажете уложить?
Даша растерянно стояла, опираясь рукой на белую скатерть.
    
      У него была раскладушка за шкафом… но он о ней умолчал.
А то она точно не уйдёт.

Даша подошла к креслу с торшером.
– Ну, где хотите… – сказала она. – Можно вот тут, на полу.
Она показала домашним шерстяным носком на зелёный коврик перед креслом.
– Смеётесь, что ли? – хмуро пробурчал он. – На этом коврике?
– Нет, – прыснула Даша.
– А что же?
– Дадите мне свой старый матрас, и всё.

«Ну-у…» – подумал он.

Он развёл руками.
– Откуда у меня матрас?
Она посмотрела на зелёный диван.

«Хм…» – подумал он.

– Ну хорошо, милая барышня, – сказал он, раздумывая. – Я положу вас на диване… а сам лягу на полу.
Над столом тикали часы.

Это был последний шанс.

– Нет, Сергей Иваныч, – сказала Даша. – Вы сами спите на диване… А мне тут постелите.
Она показала носком на круглый зелёный коврик.
«Да-а…» – подумал он.

Теперь от неё не отвяжешься… Да и ловить такси ночью, в такой снегопад…
У него захватывало дух.
      
      – Ну ладно, милая, – сдался он. – Достаньте из-за шкафа раскладушку…
– Да ну вас, – сказала Даша. – Сами достаньте.
Он подозрительно поглядел на неё.
Девушка стояла перед картиной, чуть расставив ноги и рассматривая прозрачные зелёные волны. Они ей очень нравились.
– Ладно, – пожал он плечами.

Он чувствовал себя мальчишкой, ступающим на неведомую землю.

                *********

Даша выглянула в окно на снежную улицу, отодвинув занавеску.
Он поставил журнальный столик под стол с белой скатертью, разложил у кресла выцветшую раскладушку и стал доставать из тёмного полированного ящика запасную подушку и одеяло. Там же на дне лежали и чистые простыни.
Одеяло и подушка были уже в пододеяльнике и наволочке.
– Вот так, – сказал он, постелив одеяло.
Через вырез на пододеяльнике виднелся ромб тёмно-красного стёганого одеяла.
– Ну вот… – сказал он. – А теперь можете ложиться.
Даша стояла, смотря на раскладушку с белым одеялом и подушкой. Эта постель выглядела довольно уютно.
– А вы? – спросила она.
– А я пойду на кухню и приберусь.

«Ну и пожалуйста…» – подумала она.

Он стал убирать со стола.
Отнести на кухню тёмно-зелёный чайник с подставкой и вымыть чашки с блюдцами… И положить в холодильник сыр. А вазочки с пахлавой и сливочным поленом поставить в горку.

…За весь вечер он выпил только чашку горячего крепкого чая.

– Можно, я снова поставлю эту пластинку? – спросила Даша, сев на диван.
– Д-да, конечно, – сказал он.

Он немного задумался.

– Ещё не поздно? – спросила она.
– А вы сделайте потише, – сказал он. – И слушайте… пока не заснёте.
Она сделала большие глаза.
– А пластинка сама остановится, – сказал он.
– А, – сказала она.

Она сидела на диване, смотря на него.

– Постойте… вам ведь нужно пижаму, – вспомнил он у двери.
– Да ну вас, – смешливо сказала Даша.
– А как же вы?.. – спросил он.
Он вытащил свою пижаму из того же тёмного полированного ящика и положил на одеяло раскладушки.
– Ну как знаете…
Дверь закрылась.
Тихо играла музыка.
– Та-акс… – тихо сказала Даша.
Она выглянула за дверь. Из кухни доносилась глухая возня с посудой. Чёрный телефон висел около входной двери. Дверь была заперта на цепочку.
В коридоре было холодновато.

«Никого…» – подумала она.


*********

Даша вернулась в комнату.
Стол с белой скатертью опустел. Тихо играла чудесная музыка…
– Бр-р, – сказала она.
Раздевшись, она легла в постель.

Разеваясь, она не запирала дверь.

– Устроились? – спросил Сергей Иванович, войдя.
– Угу, – кивнула Даша, натянув белое одеяло до самого подбородка.
От одеяла приятно пахло чистотой.
– Ну тогда гасим свет, – добродушно сказал он.
Воцарилась таинственная темнота с еле пробивающимся из-за гардин неясным светом белой снежной улицы.
Даша услышала, как он в темноте укладывается спать. Чуть поворочавшись, он затих и сказал:
– Спокойной ночи, Даша.
– Спокойной ночи, – сказала она.

Одиночество ночи… весь мир спит.

Тишина… В темноте стало лучше видно. На потолке в углу расплывалось бледное пятно света.
– Сергей Иваныч, – позвала Даша.
– Да? – отозвался он.
– A я будильник не завела…

«Так тебе и надо, старый дурак», – подумал он.

– Зажгите торшер, – сказал он в темноте.
Даша откинула одеяло и встала. Будильник на столе был еле виден.
– Я лучше так, – сказала она.

Она не одела пижаму… оставшись в комбинации.

Она села на одеяло на раскладушке, пытаясь рассмотреть будильник. В темноте была еле видна висящая на стене картина. Над столом тикали настенные часы.
Было тихо.

«Вот вредный», – подумала она.

Даше стало страшновато в таинственной темноте под картиной. Показалось, что в комнате никого нет… Почудилось, что она маленькая Гретель в тёмном дремучем бору.

«И чего я дура сюда припёрлась», – сонно и обиженно подумала она.

Тишина.
По этой улице не ходили трамваи… и вообще ничего.
Только падали белые хлопья снега в свете жёлтых фонарей…

Ночь… уже почти пол-двенадцатого.

Снегопад…
И никого на белой заснеженной улице.
Даша посмотрела в сторону бледной полосы света за занавеской.
Становилось холодно.

«Завела?..» – подумал он, ничего не видя в темноте.

– Вам удобно, Даша?.. – спросил он.
Даша посмотрела в сторону дивана и чуть просвечивающей занавески. Ветер шатал по гардине расплывающееся пятно света от уличного фонаря.

Она знала, о чём он думает.

– Да, – сказала она, сидя на одеяле.
Стало холоднее.
– А вам? – спросила она.

Он хотел её поцеловать… в губы.

– Спите, милая барышня, – проворчал он в темноте. – Завтра вставать… Спите, ладно?
– Ага, – произнесла она сонно.
Стало холодно.

Ей уже хотелось спать. Но…

Она сидела на одеяле.
– У вас тут холодно, – сказала она, чуть дрожа.
– Накройтесь получше, Даша, – произнёс он заботливо.

«Старый дурак», – подумал он..

Он стал засыпать.
Ему стали чудиться дремучие сказочные леса с ветвистыми дубами и вековыми замшелыми елями…
– Подвиньтесь, Сергей Иваныч, – послышался в темноте чуть сердитый Дашин голос. – Я там окоченела, а вы…
Она толкнула его, залезая под одеяло.

Она касалась его под одеялом.
Девушка в красивом вязаном костюме с закрывающей коленки зелёной юбкой и модных чёрных сапогах.

Темно.
У девушки было холодное плечо… но ему стало жарко. Он обнял немного дрожащую от холода Дашу.
За окном летели белые хлопья в ночи…

Ей и правда стало страшновато там, в темноте… Стало чудиться, что она маленькая Гретель, и идёт с Гансом по ночному дремучему лесу со зловещим уханьем сов и зелёными огоньками глаз во мраке.

– Даша… – сказал он хрипловато, обнимая Дашу.
– Вам хорошо, вы в пижаме, – прошептала она.
    
      Далеко-далеко, над снежными облаками, светила полная луна, серебря верхушки тёмных елей над сказочным лесом, где спали в дупле большого дуба Гансель и Гретель…

Но они этого не знали.


*********

Даша села на постели, смотря на него изумлёнными глазами.
– Вы что, всегда так? – спросила она.
Она немного прикрылась одеялом.
– Всегда?.. В каком это смысле? – сказал он, смущённо отворачиваясь.
Она смотрела на него, прикусив губу.
Он открыл вторую занавеску. В окне белело снежное утро. На столе тикал круглый зелёный будильник с блестящим звонком.
– В простом, – сказала она.
– Когда как, – пошутил преподаватель философии в полосатой пижаме, чуть покраснев.
Она округлила глаза.
Он ведь не… Она знала про него то… что опровергало слухи о его холостой жизни.

Точнее, о её причинах.

– Не смотрите, – сказала она, встав.
Она одела свою зелёную шерстяную юбку.
– А… а вы ещё придёте, Даша? – застенчиво пробормотал он.
Он смотрел в снежное окно.

Рассветало.

– Сегодня? – сказала она.
– Н-ну… да.
– Конечно, – кивнула она. – После детского сада.
– А-а, – сказал он.

*********

– А вы встретите меня у детского сада? – спросила она, жуя пахлаву.
За окнами падали редкие снежинки.
– Конечно, – сказал он весело.
На карнизе лежал белый снег… Из чуть приоткрытой форточки сквозило свежим морозным воздухом.

Началась новая жизнь.

– Я у вас серёжку потеряла, – сказала Даша, привычным жестом потрогав пальцами уши и посмотрев на застеленный диван с одеялом и белыми подушками.
– Поищите, – сказал он, смущённо улыбаясь.
– Не… вы сами, – сказала она.
Она сняла вторую серёжку.
Положив её на белую скатерть, она взяла чашку с горячим красным чаем.
От чашки шёл крепкий аромат, неуловимо напоминающий потрескивающий огонь в печке, блаженство от сухих шерстяных носков после лыжной прогулки по зимнему лесу, малиновое варенье и книжку Беляева…
– Ладно, – послушно сказал он.
– A вы сегодня работаете? – спросила она.
– Да, – сказал он.
– А вы меня проводите до детского сада? – спросила она, звякнув ложечкой.
– Конечно, – сказал он.
– Хотите, мы на Павелецкой встретимся?
– Очень, – сказал он.
– Ну тогда у входа на Павелецкой, ладно?
– Во сколько?
– В четыре, – сказала она, стряхивая с себя крошки.
– На Новокузнецкой, да? – уточнил он.
– Ну конечно, – сказала она.
– Договорились, – сказал он.
– А вы на мне женитесь, Сергей Иваныч? – спросила она.
Она села, положив подбородок на сплетённые пальцы рук и смотря на него большими серо-зелёными глазами.
– Д-да, – выдавил он.

Большего счастья не было.

– А когда?
Сергей Иванович смущённо улыбнулся.
– Ну-у… – сказал он. – После окончания института, милая барышня.
– У-уу… – протянула она, смотря на него.
Ему хотелось её поцеловать… в губы.

Он уже знал, как это сладко.

– Даша… – сказал Сергей Иванович, краснея. – Э-ээ…
Она пошевельнулась, не меняя позы.
– Вы в меня влюбились?.. – спросила она.
– Да, – сознался он.

Как провинившийся ученик.

– Правда?..
Он поднял глаза на девушку с гладко зачёсанными назад волосами. Она казалась ему бесконечно милой.

И близкой.

– Да, – признался он.
Даша расширила глаза.

Ей этого ещё никто не говорил… так, как он.

– Почему? – спросила она.
– Н-не знаю… – сказал Сергей Иванович.
Он задумался, отпив горячего чая.

Все проблемы были ещё впереди…
    
      – А во сколько мне выходить? – спросила она.
Она смотрела на него, положив подбородок на сплетённые пальцы рук.
– В восемь десять, – сказал он.
Было восемь часов утра.

Он так не хотел с ней расставаться…

– Впритык?
– Нет… минут за пять до начала.
– А вы меня проводите?
– Конечно, – сказал он.
Он смотрел на девушку на фоне белого снежного окна.

И боялся её потерять.

– А вы мне поставите пятёрку? – спросила она, смотря на него.
Он смутился, слегка покраснев.
– Ну-у… – начал он.
Она смотрела на него в ожидании.
– А тебе хочется?.. – спросил он, смущённо улыбнувшись.
– Да ну её…

Он бы поставил ей хоть шестёрку…

– А что такое Ночь духа, Сергей Иваныч? – спросила Даша, допивая свой чай.
– Земная жизнь… – сказал он, пожав плечами.
Он был в тех же вельветовых брюках и свитере, что и вчера.

«Смеётся?..» – не понял он.
Это было из его лекции о неоплатониках.

– Как пустыня? – спросила она.
– С оазисами, – сказал он, любуясь на девушку на фоне белого от снега окна.

Свежую, как утро.

Большие белые барханы…

– А, – сказала она.
На белой скатерти стояли чашки с недопитым чаем.
– А часто они?.. – спросила она.
– Редко… – задумчиво ответил он.

Оазис в пустыне, с пальмами и белым песком на дне прохладного и прозрачного родника.

– Но иногда прекрасные, как сказка.
– И там можно жить?.. – спросила она, опираясь локтями на белую скатерть.
Он утонул в серо-зелёной глубине.
– Нет… надо идти вперёд, милая барышня.
– Ну и что? – весело сказала Даша.

Начинался новый будничый день… И он был полон чудесного.

– Ну я пошла, – сказала Даша, вставая.
– Пойдёмте, – сказал он.
Он сел в кресло, одевая зимние замшевые ботинки.

Девушка смотрела на него, опираясь на стол и уперевшись стройными ногами в паркетный пол. Зелёная юбка прикрывала колени.

– Готово, – сказал он, вставая.
Даша подошла к вешалке, остановившись.
Одевая ей чёрное пальто, он ощутил слабое благоухание вчерашнего дня.

…И вспомнил снежный зимний вечер и ночь.

Она одела шапочку, застегнулась и взяла у него свои серые шерстяные варежки.
Он подал ей сумку.

Выйдя за коричневую дверь квартиры, они подошли к лифту. На площадке было холодно. Внизу громыхнула дверь лифта.

Но в зимней одежде это не чувствовалось.

Дверь лифта захлопнулась, и он пошёл вниз.
«Эх… пройдёмся по утреннему морозцу…» – подумал он, застёгивая тёплую дублёнку.
– Бр-р, – поёжилась Даша, выйдя на белую снежную улицу.
Рассвело… Над ними синело зимнее небо.
«Дублёнку бы…» – подумал он про её модное пальто.
Он вдохнул свежий морозный воздух.

Он был готов отдать ей всё, что у него есть.

Снег скрипел под ногами.
– Хотите, я к вам сама приду? – сказала Даша, выдыхая морозный воздух.
– Когда?
– После детского сада.
– Не-ет… – сказал он, посмотрев на неё. – Я подожду вас на Павелецкой… вы придёте, Даша?

Он боялся, что всё это окажется как сон…

– Ага, – сказала она.
Редкие прохожие в тёмных зимних пальто скрипели снегом, торопясь на работу и не обращая на них внимания.
– А вы колбасу купите? – спросила Даша, посмотрев на него.
– А-а… вы любите колбасу, – улыбнулся он.
– Угу, – кивнула она.
У неё чуть порозовело лицо от мороза.
– А можно, я завтра к вам приду? – спросила Даша, еле поспевая за ним по утоптанному снегу белого тротуара.
– Из института?
– Ага.
– А когда вы кончаете?
– В четыре.
– А вы дорогу найдёте? – спросил он с сомнением.
– Думаете, я дура? – сказала она.
Она смотрела на него, закусив губу.
– Лучше пойдём в кино… – предложил он.

«Надо соседям сказать… что-нибудь», – подумал он.

– А потом?
– А потом… а вы пойдёте ко мне, Даша? – спросил он, сглотнув.
– Да, – сказала она.

Он всё ещё не мог поверить.

Они свернули в переулок.
– А у вас диван легко складывается, Сергей Иваныч? – спросила она, чуть поскользнувшись и схватившись за него.
На окнах домов лежал пушистый снег.
– Да-а… легко, – пожал он плечами.

«Почему диван?» – подумал он.

Рассвело…
Они шли по утоптанной снежной дорожке. В домах ещё светились некоторые окна.
Почти все прохожие шли в одну сторону.

В сторону Пушкинской…

Они вышли на улицу Горького.
На балконах и карнизах домов лежал пушистый белый снег… Они пошли по белому тротуару в сторону площади Пушкина.
На тротуаре было оживлённое движение. По мостовой мчались машины.
– Вы любите зиму, Сергей Иваныч? – спросила она, посмотрев на него.
– Да, – сказал он. – А вы?
– И я, – сказала она, выдыхая белый пар.
Мороз…
– А вы летом поедете со мной на дачу?

Она боялась, что он женится на какой-нибудь симпатичной тридцатилетней преподавательнице.

– А у вас дача? – спросил он.
Мимо прошелестел по снегу битком набитый троллейбус.
– Ага, – сказала она. – У бабушки.
– Далеко от Москвы?
Над головой холодно синело зимнее небо.
– В Алабушево… Не так далеко.
– А-а, – сказал он.
Он ездил по этой дороге.

Давно… ещё когда был женат.

– А у вас? – спросила она.
– А у меня нет, – сказал он.
– А где вы летом живёте? – удивилась она.
– В деревне… обычно.
– Далеко?
– Часа два, примерно.
– На электричке? – спросила она.
Она немного запыхалась.
– На машине…
– А вы меня возьмёте? – спросила она.
– Хм…

Он ещё не думал о такой возможности… но она была очень увлекательна.
Хотя… надо было объясняться.
«Но это будет трудненько…» – подумал он.

В окнах домов синело зимнее утро.
– Да, – сказал он задумчиво.
– Ой, правда? – сказала она.
Он посмотрел на милое раскрасневшееся лицо Даши.

«И в дом отдыха с ней не пустят…» – подумал он. – «Поискать другую работу… и жениться».

Над крышами показалось низкое зимнее солнце. Снег на домах и сугробах по краю тротуара заблестел.
Они прошли мимо троллейбусной остановки с толпой людей.

«Ну ничего», – подумал он. – «Возьмём палатку и поедем в дикое место, на море…»

– Дошли, – весело сказала Даша.
Он посмотрел, и она оглянулась на него.

Она ему так нравилась…

У метро была утренняя сутолока. Люди толпились, входя и выходя из тяжёлых вертящихся дверей.
Сергей Иванович с Дашей вошли и остановились в стороне. Все шли мимо, спеша на работу.
– У вас пятачок есть? – спросил он.
– Не, – мотнула она головой. – У меня только четыре копейки осталось.
Она сняла варежки.

«Старый дурак», – подумал он.

– Сейчас, – сказал он, сунув руку в карман дублёнки.
– Вот вам мелочь, – сказал он.
– Ага, – кивнула она.
– А вот пять рублей… на этот раз пообедайте как следует, ладно? – сказал он, протянув ей синюю пятёрку. – Хорошо, Даша?

Трёшки у него не было.

– Спасибо, – сказала она.
Мимо них толпой шли люди в зимних пальто и меховых шапках… иногда в длинной куртке с мехом или дублёнке.
Даша сунула пятёрку в карман пальто.

«И детский сад…» – подумал он.

– Ой, Сергей Иваныч, – сказала Даша, взглянув на часы. – Мне пора…
Она поцеловала его в щёку и побежала в толпе к автоматам.
– До свиданья, – махнула она рукой.
Он смущённо посмотрел вокруг. Никто не обращал на него внимания. Все спешили по своим делам.

«Ну конечно…» – подумал он. – «В дочки годится…»
Проблем было по горло.
«Ну ничего…» – подумал он.


*********

Дверь лифта захлопнулась, и он пошёл вниз.
На площадке было холодно.

Но в расстёгнутой дублёнке это не чувствовалось.

Он вошёл в комнату.
На столе стояли красивые чашки с остывшим чаем.
«Даша…» – подумал он, сев за опустевший стол.
За окном сверкал белизной пушистый снег.

Все ухабы были впереди.

И сказка тоже.








НБ:
Речь о старом здании МГИМО, где автор учился в 1971-76, в одной группе с А. Пушковым.






Апрель-июнь, 2006.




                ************



ГРАНД СЕНТРАЛ


Сергей ехал по Гранд Сентрал. Шёл дождь… День ещё только начинался, но он успел уже свозить одного из аэропорта.
Последние два года он работал только по аэропортам. Он работал только по выходным.
В основном.
Машину дали хорошую, что случалось не так уж часто, особенно в последнее время. Дворники легко смахивали быстрые капли воды. Было довольно туманно. Он включил радио. Обычно в его машинах радио не работало. Вдали всё терялось в серой мгле. Раздался бодрый голос Севы Каплана.
– Продолжим нашу музыкальную лотерею, – сказал Сева. – Попробуйте отгадать, кто это поёт… Кто угадает исполнителя и название этой песни, тот получит поощрительный приз – чек на десять долларов и возможность заказать его любимую песню.
– Или её, – поправил голос Ланы Глас. – А вместо названия разрешается угадать, где звучала эта песня, – добавила она.
– Да-а… но ты не имеешь виду место, – пошутил Сева. – А нечто другое.
– Естественно, – сказала она. – Я всегда имею в виду нечто другое.
У них было два диктора. Сергей слушал только две станции: русскую и “Family Radio” Гарольда Кэмпинга.
Ему нравился голос дикторши. Как, наверно, и большинству мужчин. Бывают такие обаятельные голоса… Трудно определить, почему они нравятся.
Он ехал и думал об этом. Слегка ныло сердце. Не сильно, но довольно противно. Руки привычно крутили руль, и голова не отвлекалась на обгоняющие и обгоняемые машины. Как все таксисты, он ехал быстро. “It’s my mode of operation”, – сказал он как-то одному седоку. Он имел в виду, что он не спешит, а просто быстро едет. Штрафы за это давали редко. Ему – один раз за семь лет.
Было четырнадцатое ноября.

Недавно его жена пошла на медицинские курсы. А до этого он возил её вечером на бесплатные курсы английского для эмигрантов. Они были недалеко от их дома в Роуздэйле.
Она хотела устроиться на работу.
Иx младшей дочери Маше было семь лет. А старшей Лине – уже шестнадцать. В прошлом году она решила учиться дома, но это ей не очень понравилось. У Сергея вечно не было времени на занятия с ней… или казалось, что нет времени. А жена не могла заниматься по –английски.
Да и не хотела.
Поэтому они с Линой всегда успевали только сделать расписание уроков, которое надо было посылать для отчёта в «РОНО». Потом ей стало скучно, или обидно, и она опять пошла в школу.
Теперь он об этом жалел.

Блестящая синяя машина подсекла его у самого носа, и это прервало его мысли. Он был уже близко от развилки автострады на Ван Вик.
«Подлец», – подумал он.
Он никогда не водил машину в России, но на такси в Нью-Йорке стал классным водителем.
Движение было хорошее. Только закончился час пик, – но он был в другую сторону, в город. Сергей смотрел на мокрый серый асфальт. Вокруг мчались блестящие от дождя машины.
Он не интересовался марками и названиями, поэтому узнавал лишь три-четыре, самые заметные… Или пять-шесть.
Скорее даже, семь-восемь.
Например, мерседесы. Или джипы-чероки. У него была «шеви каприс» – как и почти все такси в городе. «Форды виктория» были гораздо реже.
… – А вот ещё одна новость, – говорил Сева. – Вчера в Таиланде одному страдальцу по имени Пранат Лем, потерявшему известную часть своего тела, проделали такую же операцию, как и известному Джону Слизу в Америке.
– У кого что болит, тот о том и… – сказал милый голос Ланы. – Давайте лучше послушаем новую песню нашей музыкальной лотереи.
Ей была явно неприятна эта развязность. Что за этим стоит, Сергей не знал.
– Ну, не новую, а старую, – пошутил Сева.
– Сами догадайтесь, – добавила Лана. – И не забудьте позвонить нам по номеру 1-212-458-4980.
Он почти перестал слушать, смотря на движущиеся вокруг машины и думая про себя. Ему пришла в голову одна мысль… которая раньше никогда не приходила. Просто потому, что он считал всё это чепухой.
Вроде рекламы. Чем это и было, естественно. Но сейчас…
Он был давно слегка влюблён в эту Лану Глас, хотя и в основном бессознательно. Наверно, как и большинство мужчин. Только, конечно, не все в такой степени. А по мере возможности.

Он вспомнил один случай, из далёкого прошлого. Как они с Вовкой Сотниковым поехали в «Россию» смотреть «Три толстяка». Серёжа тогда смотрел их, конечно, далеко не первый раз. Они поехали после школы, и на обратном пути в уже полном автобусе Вовка сказал «мой Суок» с довольно сладким выражением. Конечно, девочка ему понравилсь. Да и кому из молодёжи она могла не понравиться? Но Серёжу тогда немного удивило, что Вовке она понравилась совсем по-другому. Но он не стал об этом думать. Его характеру был чуждо копание в психологии. Как своей, так и в чужой. И его отношение к Вовке не изменилось.
Он был его друг.
Попозже, в конце восьмого класса, когда они с Вовкой сидели после школы у него в квартире, и Серёжа рассказывал ему длинную историю про особую машину по названию «Роанна», которую они где-то достали и как они поехали на ней в Эстонию, и под конец упомянул, что с ними была и Лина Бракните с другой девочкой, Вовка ухмыльнулся в середине действия и прибавил с тем же выражением: «А потом они с ними кое-что сделали». Серёжа опять слегка удивился, что он его не понял, поправил его и досказал историю. Серёжа был самый умный в классе… и самый простой, в смысле наивности. Вовка пожал плечами не стал возражать.
Они были друзьями.
Тогда.

«Да-а… почему бы и нет?» – думал он, ловко обходя тёмно-синий минивэн слева.
Ну, повесят трубку или обругают… подумаешь. От него не убудет. У него не было переносного телефона, которым уже обзавелось большинство таксистов. Да и не только их.

В настоящее время с работой не везло, и он едва успевал платить за квартиру и прочее. Телевизора у них не было, ещё с весны, когда у него не хватило денег на кабельную компанию, и он её отключил. Не хватило в общем-то случайно – тогда он ещё нормально зарабатывал, даже за два дня в неделю. Просто в декабре 1991 он попал в аварию, отделавшись тремя сломанными зубами, а потом сразу простудился, а уже после простуды неожиданно начало пошаливать сердце. Не так уж сильно, как он потом убедился... Но тогда это было совсем непривычно, после долгих лет здоровой жизни. После болезни он решил его так и не подключать. Они смотрели только свои фильмы, которые регулярно покупали на Брайтоне.
А с 1995 с заработком снова стало всё хуже и хуже. Он полностью перешёл на работу в аэропортах, после аэропорта подвозя лишь случайных пассажиров, если попадались по дороге. А это было не так уж выгодно… если машина не своя, а наёмная.
Впрочем, наверно ему просто не везло.
Однажды сосем давно, в начале 1977, с ним случилось нечто похожее – вроде осложнения после простуды, после Нового года. Тогда он даже и не думал о каких—то подвохах. Думал, что просто болезнь… Хотя ни один врач потом никакой болезни не находил.
Совершенно.
Вплоть до её постепенного прекращения, особенно к лету и потом далее. Хотя и появилась какая-то аллергия к зубоврачебному новокаину, от которой он чуть не помер в мидовской поликлинике в конце 1977. Во всяком случае, судя по переполоху, который подняли две докторши, сразу отведя его в особую комнату и дав чего-то. Кардиамина, что ли…
Одна из них была симпатичная.

В общем, случаи были похожи, но сами симптомы в 1991 году были совсем другие. Возникали они не так уже часто, и он как-то обходился валерьянкой. Но один раз почувствовал в сердце что-то слишком сильное и необычное, и решился вызвать скорую. В больнице тоже не нашли никакой болезни. Как он потом сообразил, лет через десять, симптомы были как у перебравшего наркомана – и тогда он понял, почему внизу в приёмном отделении дежурный врач-араб отнёсся к нему так небрежно. Кроме того, что у Сергея была пышная борода, и все в Нью-Йорке считали его евреем.
Все, кто его видел.

Да, но теперь в отличие от 1977 года он уже немного начитался всякой инфрмации, и считал, что почти наверняка дело было в отраве… или облучении. Тем более, что летом 1991-го в скаутском лагере НОРР он встретил Сашку Черкасца, сначала обрадовался, но уже тогда в душу вкрались подозения. Поэтому он не сказал ему, в какой компании такси он работает и где живёт. Потом осенью Черкасец ему позвонил и спросил обо всём этом, и тогда Сергей почувствовал, что вляпался. В лагере тот сказал ему, что вступил в РИС – Русский Имперский Союз. Тогда Сергей не знал, что это полумасонская организация под контролем тёмных сил, но ощущение было противное. И не только по идейным причинам. У него была хорошая интуиция, которая редко его подводила. Но когда он немного заболел, в первый раз за четырнадцать лет – хотя ему казалось, что сильно – он приписывал это в основном сатанистам. Про которых он тоже много начитался. А незадолго до этого, где-то в 1990 году он написал большую статью о психогенезе масонов и сатанистов и строении сатанизма как единой глобальной организации.

Он давно уже рассылал свои статьи по множеству крайне правых организаций, сначала в основном в ЮАР, а потом – постепенно всё больше в Америке, а также в два места в Австралии и Англии. Левая идея была до поры до времени ему чужда. Ведь у шара и у магнита не бывает одного полюса.
Кроме того, он с самого детства был очень консервативен, и поэтому считал Движение не только чисто-правым, но и наци-христианским. Поэтому он автоматически отвергал все анти-христианские проявления в Движении, считая их признаком ложного направления. И себя он тоже считал наци-христианином. Хотя по сути всегда, с шестнадцати лет, был направлен на наци-коммунизм, только с правым уклоном.
Не зная этого.
По-русски он писал философски-исторические и в большой степени богословские письма – с 1983 года – своей семье в Москве, то есть в основном брату, а когда брат от него отделился, став пятидесятником, Сергею почти сразу подвернулся парень из России, который сам написал ему, узнав его адрес из южноафриканской газеты, где Сергей напечатал одно из своих последних объявлений о поисках работы.
А может, и последнее.
Это было уже в Роуздэйле, в конце 1989 года.
Парня звали Игорь Шорников, и он был младше Сергея лет на восемь. Он был тоже крайне правого направления и тогда ещё жил в Туле.

В общем, эта сердечная болезнь тогда прошла довольно быстро, уже с лета 1992 Сергей чувствовал себя прекрасно, в 1993-95 годах бегал, делал зарядку, лазил с сыном на деревья – в общем, всё было нормально. Пока в начале осени 1995 он снова не почувствовал что-то неладное. Сначала почти совсем незаметно – просто заметил, что руки чуть опухают от долгого ношения тяжёлых пакетов с ярмарки. У них в пяти минутах езды от дома была ярмарка, каждые выходные. Но потом симптомы постепенно усилились. Он относил это целиком к отраве и особенно к облучению. О колдовстве и просто бесовских нападениях он тогда совсем не задумывался.

Вот и теперь…
Снова появились какие-то симтпомы. Это было похоже на аритмию самого различного типа. Он совершенно не знал, как с этим бороться.
Кроме молитвы.

Он решился.
Телефоны были на небольшой длинной стоянке вдоль берега похожего на озеро залива, возле заправки перед самой Ла Гвардией. А он уже проехал 9-ый выезд. Движение было достаточно плотное, но быстрое.
Ещё две минуты…

Он подъехал к самому телефону, которые стояли в ряд вдоль узкой стоянки. Ему хотелось слышать, что говорят в студии. Он знал, что это почти невозможно, из-за задержки. Но он никогда не пробовал. И надеялся, что обойдётся. В крайнем случае радио было тут – можно было его выключить одним нажатием кнопки.
За бордюром был узкий газон с декоративными кустами, а за ним сразу – тёмная вода. На зелёной траве таяли редкие снежинки. Днём обещали холодную погоду. До нуля градусов. То есть, до 33 градусов.
По-ихнему.

– Алё? – спросил незнакомый мужской голос. – Вы в первый раз?
…Он ожидал ответа, и не понял, что ему просто необычно повезло.
– Да… – неуверенно ответил Сергей.
Он рассчитывал на что-то в этом роде, но всё равно это было как-то неожиданно.
– Как вас зовут?
– Сергей, – пробормотал он.
– Фамилия? – нетерпеливо спросил мужской голос.
– Горлов, – ответил он.
– В каком каунти живёте?
– Квинс, – ответил Сергей.
– Телефон?
Сергей отбарабанил заранее замеченный номер на телефоне-автомате. Может, их проверяли? Но не на этот раз…
– Адрес? – ещё более нетерпеливо спросил голос.
Сергей оттарабанил свой адрес, вместе с почтовым кодом.
– Говорите, – сказал мужской голос. – Вы в эфире…
Молчание… щелчок.
– Алё? – спросил знакомый голос на другом конце провода.
Это была Лана.
На миг он испугался, что ведь звонок мог попасть и к этому засранцу Севе. Но думать было некогда.
– Алё? – глупо повторил он.
Хотя по дороге в общем обдумал, что сказать. Он был не силён по части импровизации. Тем более в разговоре с девушками.
А уж если она ему нравилась…
– Ну говорите, – подсказала Лана. – Я вас внимательно слушаю.
– Утёсов, из кинофильма «Весёлые ребята», – выдавил он, стараясь говорить естественно.
Он ведь говорил с ней в первый раз.
Именно с ней.
Да и вообще… по радио.
Тут только он вспомнил, что его слушают сейчас тысячи… или десятки тысяч, и ещё больше смутился.
– А как вас зовут? – спросила она.
У неё действительно был милый и очаровательный голос. Как у дикторши в испанском радио Уадо, которая сейчас куда-то делась. Сначала её переманили на другую станцию, а потом она совсем пропала.
Он забыл представиться.
– М-м… Сергей, – ответил он, чуть краснея.
– Очень приятно, – сказала она. – Поздравляю… судьба к вам благосклонна. Называйте песню.
А вот этого он и не придумал.
«Что делать?» – мельком пронеслось в мозгу. – Э-э… – промямлил он. – М-м… песня…
– Ну ничего, – милостиво подбодрила она, – у вас как видно вылетели из головы все песни, которые вы знаете.
– Да… четыре… или пять, – подхватил Сева своим развязным голосом.
– Ну нет, – возразила ему Лана. – Сергей высокоодарённый и музыкальный человек. Он наверняка знает больше песен, чем ты. Поэтому и не может никак выбрать.
– Надо было заранее, – съехидничал Сева. – Как я уверен делают все наши слушатели.
– Ну ладно, короче, – прервала его Лана. – Давайте я выберу за вас, Сергей, – согласны?
– М-м… да, – облегчённо вздохнул он.
Как будто его только сейчас избавили от виселицы особым эдиктом французского короля.
– Ну тогда слушайте, – уже ко всем обратилась Лана. – Посмотрим, кто будет следующий.
Шанс ускользал из рук со скоростью щуки, за которой Емеля опустил руки в холодную колодезную воду. Растерявшись на сотую долю секунды, он вдруг неожиданно для самого себя спросил:
– Лана… а можно в качестве награды попросить у вас одного совета?
Это он, конечно, придумал заранее. Иначе ему пришлось бы думать до второго пришествия.
В такой обстановке.
– Совета? – произнёс милый голос Ланы. – А какого? – тут же оправиласдь она от неожиданности.
– Дай ему, дай, – с подвохом проговорил Сева своим развязным тенорком. – Она вам даст, Сергей. Да ещё какой…
Что ж…
В конце концов, это была развлекательная передача, и в сущности, такие пассажи были ей только полезны.
– М-м… – промямлил он, краснея как рак. – У вас наверно есть другой телефон, на студии…
– О, – чуть насмешливо произнёс Сева. – Это что-то новенькое… Вот как надо действовать, друзья мои… не теряя времени. На песни и прочие музыкальные упражнения.
Однако Лана не смутилась. В конце концов, она была дикторшей. И уже довольно давно.
«И наверняка попадала в разные переделки», – пролетело у Сергея.
– Ну что ж… в дополнение к вашему призу я дам вам телефон редакции нашей радиостанции. Но только в виде особого исключения, – душевно добавила она. – Но это в последний раз, – прибавила она. – А то я вас знаю… много охотников. А наш Сергей – человек пожилой и положительный. Правда, Сергей? – подбавила она. – Итак, запоминайте: 201-347-90-90. Запомнили?
– Да, – пробормотал Сергей.
– Оставьте сообщение на автоответчике, – посоветовала она. – В течение трёх минут. Так что поторопитесь. Свой телефон я никому не даю, – добавила она. – И свиданий тоже.
– Ну ладно, хватит про свои личные дела, – снова подковырнул Сева. – Давай свою песню.
– Я? – удивилась Лана.
– Ну, – сказала Сева. – За нашего забывчивого Сергея.
– А, – сказала она. – Пожалуйста. – Дайте пожалуйста романс Лапина из кинофильма «Разные судьбы».
– Ну вот, – чуть глумливо посетовал Сева. – Опять старьё…
– Терпи, казак, – невозмутимо сказала Лана. – Атаманом будешь.
– С тобой станешь, – парировал Сева. – Слушайте, друзья.
В трубке зазвучали частые гудки, и осталось одно радио. В нём всё ещё слышались голоса Ланы и Севы. И в конце – его собственный.
На минуту он потерял всякое соображение, не понимая, как это происходит. Чисто технически.
Да и вообще.

Впрочем, когда он выезжал с этой узкой стоянки, он всё ещё не понимал. Вообще, он не жаловался на сообразительность. И всегда думал, что тут нет ничего особенного.
Но…
Ведь когда он позвонил, они на радио говорили. Тут его голос с телефона… но тогда если они сразу начали говорить и с ним, то какая тут задержка? Может быть, она была короткой – именно та пауза, когда они якобы ждали нового звонка. То есть, за счёт этой паузы они говорили с ним чуть раньше, чем это передавалось по радио. Буквально на несколько секунд.
Вероятно, этого было достаточно…

Он опомнился.
Она сказала, три минуты. Тут не могло быть шуток. Надо было звонить, и без малейшего промедления. Он и так потратил минуту на свои дурацкие размышления. Если не больше.
Он надеялся, что нет.
Он набрал номер с бьющимся сердцем. Вспомнив, что это автоответчик, он немного успокоился. Но всё же… что он будет говорить? Этого он тоже не придумал. А может, и придумал, но теперь забыл. В голове всё перемешалось. Руки немного вспотели.

У него была не такая уж плохая жизнь. Особенно с точки зрения шансов. Всяких… но в первую очередь в том, что касалось для него самого главного. Но все эти шансы он упустил.
Он ни разу в жизни не признавался в любви. Не говоря уже о просто симпатии.
И тем более о влечении.
Правда, с одним исключением. Он признался Нелли – хотя и на два с половиной года позже, чем надо было – что она ему нравится. Наверно, это и сыграло главную роль в его жизни. Точнее, судьбе.
А теперь… а теперь, уже в пожилом сорокадвухлетнем возрасте у него появился ещё один шанс.

Правда, тут была ещё одна история. Женившись на Нелли, он надолго потерял способность влюбляться в кого бы то ни было. А может, просто никто не встречался. Хотя скорее и то, и другое.
В 1992 году, когда он начал ходить с семьёй в церковь – разумеется, зарубежную – он заметил там очень стройную девушку с малышом около года. Она была не такая уж ослепительно красивая, но – симпатичнее, чем другие в их церкви. Они ходили тогда в Асторию, в ту церковь, которая была около их старого дома.
То есть, квартиры.
В 1993 году он заметил, что она часто на него смотрит. Но совершенно не испытывал никаких чувств. Наоборот, однажды заметил своей старшей дочери, что девушка немного сутулится.
Летом 1994 года, когда девушка куда-то делась, он смутно почувствовал какое-то сожаление. Смутно догадываясь, почему.
А в середине этого года до него вдруг дошло, что он в неё сильно влюбился. Может быть, потому, что она всё время смотрела на него, и в глазах у неё что-то было…
Так он думал.

А сейчас была середина ноября, и у него появился шанс позвонить Лане Глас. В которую он был заметно влюблён уже года четыре. С тех пор, как она появилась на русском радио.
– Алё, – ответил нежный певучий голос в трубке.
Он растерялся. Это была она сама. Он не знал, что если бы он её не заинтересовал своим застенчивым заиканием, то она просто шутя отбрила бы его, не дав ему никакого телефона.
Поэтому она просто отлучилась на минутку из студии, села в пустой приёмной и ответила на звонок. У него захватило дух, и он на секунду потерял способность соображать.
– Алё, – оторопело ответил он.
– Это я уже сказала, – мягко заметила она. – Скажите что-нибудь ещё. Только быстрее, мне надо обратно в студию, – деловито сообщила она своим милым голосом.
– Э-э… – неуверенно произнёс Сергей, неудержимо краснея. Так, что почувствовал жар в голове. – Я хотел бы с вами встретиться…
«От меня не убудет…» – в который раз подумал он, ожидая вежливого отказа.
– В восемь часов вечера, у подъезда большого дома номер 3 по Lemoine avenuе, – просто сказала она. – Вы в какой машине?
– Т…такси – еле выговорил он, слегка очумев от счастья.
– До свиданья, – сказала она. – Только не стойте около офиса, а вставайте вперёд через один дом.
Послышались частые гудки.
Уже второй раз за последние пять минут. Но эти гудки были совсем не такие, как те.
Привычно выезжая на большую дорогу с быстрым движением, он так и не знал, как ему удалось понять, и разговор по телефону, и то, что говорили в студии. Наверно, каким-то шестым чувством.
Или вторым слухом.

День прошёл по-разному.
То он был в приподнятом настроении, думая о своей удаче, то пугался встречи с незнакомой девушкой по поводу, который он вряд ли мог объяснить. Тогда он сомневался, стоит ли туда ехать. В тех местах он бывал сто раз, хотя и не каждый день. И конечно, не боялся, что заблудится. Он был почти пожилым человеком. Молодость прошла. А вместе с ней и все основания для желания нравиться девушкам.
Но не само желание, конечно.
Время от времени, занимаясь своей привычной работой, он забывал о том, что его ожидало. Но лишь ненадолго.
День был хмурый. Почти всё время моросило. Налёт утреннего снега совсем быстро растаял. Но на улице было зябко.
Дул промозглый ветер.

На немного ухабистом выезде с Major Deegan он оказался на час раньше, чем надо. Он ехал из верхнего Бронкса, где высадил последнего пассажира. При таком движении он будет на месте минут через двадцать… если не меньше. Однако он всё сделал правильно. Обычно в это время тут на сквозном участке автострады из Бронкса по высоченному мосту с неизвестным ему названием через Ист Ривер, через узкий конец верхнего Манхэттена и потом по мосту George Washington были заторы, иногда и минут на сорок пять. Сегодня ему просто повезло.
Он проехал хитросплетение заезда на первый мост, и помчался по этому старинному мосту через Ист Ривер, высотой метров в пятьдесят.
Сейчас он будет там…
«Куда я еду?..» – недоумённо подумал он, представив себя в глазах симпатичной молодой девушки.
Со своей полуседой бородой.
У него чуть вспотели руки. Левая привычно лежала на руле. Обычно он правил одной рукой. На лобовом стекле ходили дворники. К концу дня непогода по-настоящему разыгралась.

Он подъехал по освещённой фонарями улочке к современному стеклянному офису. На этой улице были и частные дома, и небольшие офисы. Дом, к которому он подъехал, был самый большой. Сергей знал, что радио снимает студию на каком-то этаже. Но, конечно, стал ждать у тротуара в машине, как ему было сказано. У дома и около него стояло только две машины, и не надо было искать места. Не то, что в Манхэттене.
Было семь часов десять минут.
Посидев минут двадцать, он вдруг вспомнил, что надо отъехать через один дом, и включил мотор.
У этого частного дома тоже стояла только одна машина. Второе место было незанято.
– Уф, – выдохнул он.
Ему показалось, что он избежал большой неприятности. Может быть, так оно и было…

На такси он всегда одевал часы, хотя обычно их не носил, по здешнему обычаю. Просто привык, как все. Он взглянул на часы в уютной полутьме кабины. Было почти восемь часов вечера. На улице моросил холодный дождь. По радио ночью обещали снег.
«Можно будет подработать», – подумал он.
Во время снегопада пассажиры стояли на каждом углу. Только успевай подбирать.
«Хотя…» – смутно подумал он.
Но он конечно не надеялся ни на что особенное. Он не был ни молодым красавцем, ни миллионером. В лучшем случае, она даст ему свой автограф. Он так и не мог понять, почему она подняла трубку вместо автоответчика.
Наверно, случайно…

Через секунду он увидел в заднее зеркало, что из крутящейся двери дома вышла стройная фигурка в пальто-миди.
У него ёкнуло сердце.
Что теперь делать?
Даже в молодости он всегда тушевался, стесняясь знакомиться с девушками. За всю жизнь он самостоятельно познакомился наверно, с шестью девушками… или чуть больше. И то через силу. А теперь, когда ему было сорок три года, и совсем отвык от этой мысли. Конечно, с другой стороны, он повзрослел, и уже не был в душе стеснительным подростком, как лет в двадцать.
Но всё равно…
Ему просто стало совестно, что он припёрся к такой молодой и симпатичной девушке.
Женская фигурка оглянулась и уверенно направилась к его машине. На хорошо освещённой улице было нетрудно различить жёлтое такси.
«Вылезать?..» – неуверенно подумал он.
Времени было мало.
У него чуть перехватило дыхание. Он чуть приоткрыл дверцу, потом захлопнул её и остался сидеть на своём месте.
У руля.
Девушка в изящном пальто чуть ниже колен подошла к машине уже с открытым зонтиком. Недолго думая, она открыла заднюю дверцу и забралась в машину. Это было обычно, и придало ему немного бодрости. Так к нему забирались тысячи раз. Но… это была настоящая Лана Глас.
– Уф, – сказала она. – Ну и погодку вы выбрали…
Она сложила свой зонтик, чуть отряхнув его в темноте. Обернувшись, он вдруг почувствовал себя просто водителем. В полутьме салона он увидел круглое лицо девушки с забранными в пучок волосами, и снова смутился. В темноте не было видно цвета глаз.
– Ого, – чуть слышно пробормотала она.
– Здравствуйте, – сказала она. – Вас зовут Сергей?
– Да, – сглотнул он.
Он интуитивно понял, что она имела в виду его бороду. Хотя понять это можно была и просто так.
Без всякой интуиции.
– Вы меня ждали? – поинтересовалась она.
– Да, – снова сказал он, не отворачиаясь обратно.
– А что я вам сказала по телефону?
Он на секунду замешкался.
– Э-э… встать за один дом от офиса, – проговорил он.
В конце он потерял голос от волнения.
– Точно, – сказала она, улыбнувшись в полутьме от уличных фонарей. – Тогда я пересяду к вам вперёд. Это разрешается?
– Угу, – кивнул он, чуть задохнувшись от волнения.
У неё был тот же милый завораживающий голос. Хлопнула задня дверца. Потом раскрылась передняя. У него чуть захватило дух. Она оказалась рядом, на расстоянии вытянутой руки.
Даже ближе.
– Ну, что же вы? – она уселась, повернувшись к нему лицом. – Давайте знакомиться. – Лана.
– С-сергей, – выдавил из себя Сергей.
– А фамилия? – непосредственно осведомилась она.
– Г-горлов, – произнёс он.
– А мою вы, наверно, знаете, – проговорила она, улыбаясь. – Ну, поехали.
– А-а… куда? – нерешительно спросил он.
– Ну, куда, – повторила она, как непонятливому ученику. – Хотя бы в Манхэттен.
– А-а… – непонимающе сказал он. – «Хочет домой, что ли?..»
Это было бы не очень-то вежливо. Она понятия не имела, сколько денег он сейчас терял. С тёмного неба уже начали падать мокрые снежинки. Да ещё час пик… Впрочем, ему было на это совершенно наплевать.
Даже если бы она просто прокатилась в его такси к себе домой с работы, он вспоминал бы об этом долгие годы. Не так уж много событий было в его жизни. После того, как он сбежал из Сирии в Ливан, а потом в Америку через Германию.
Он повернул ключ, и мотор заурчал.
– Э-э… а куда? – нерешительно уточнил он.
Манхэттен большой… наверно, не меньше всей Москвы. Если ехать со всей скоростью от паромного вокзала на South Street по автостраде вдоль берега широкого пролива до самого конца на севере острова, то наверно не хватило бы и полчаса. Иногда он гонял по этой автостраде ночью. Только не до самого конца. У него была работа.
– Послушайте, – вдруг с неподдельным интересом спросила она, не отвечая на его вопрос. – Почему у вас такая большая борода?
Вопрос прозвучал точно, как в «Красной шапочке». Что она явно и имела в виду. Она смотрела на него, полуоткрыв рот. Свет от ближнего фонаря падал на передние сиденья через мокрое лобовое стекло, и он увидел, что у неё серые глаза.
Она улыбалась.
– Кгм, – кашлянул он, не зная, что сказать.
Вообще-то он не лез за словом в карман. В обычных ситуациях он был довольно разговорчив. И иногда даже умел хорошо выражать свои мысли и чувства.
Но сейчас он был влюблён.
– Ну-у, – протянул он. – Просто так… она уже давно… лет десять.
У него была окладистая чёрная борода с сильной проседью. Он сбросил на пол свою сумку, чтобы она ей не мешалась. Хотя машина была широкая. Шевроле каприс, как и большинство такси в Нью-Йорке. Просто сумка была не очень-то презентабельная.
– Вы что, хасид?
Она этого явно не ожидала.
– Нет, – сказал он, мотнув головой. – Православный.
– А-а, – чуть удивлённо протянула она.
Он сидел, отвернувшись от неё и смотря вперёд на освещённую желтоватыми фонарями улицу. Надо было что-нибудь сказать… но он не знал, что.
– Ну, не стесняйтесь, – сказала она. – Поехали.
Она так и не сказала, куда ехать. Хотя было ясно, что обратно через мост Washington.
Пока машина выезжала с улицы Lemoine, Лана всё также сидела вполоборота, разглядывая его. Когда он выехал с улочки на автостраду, прямо ведущую к мосту, она немного засмотрелась на него. Он был хороший водитель, это было видно с первой минуты. Он плавно брал с места, резко не тормозил, прекрасно видел всю дорогу впереди и сзади, и с лёгкостью обходил другие машины. Даже с изяществом. Так, что им не к чему было придраться. Что впрочем ещё больше раздражает.
– Э-э… а куда мы едем? – спросил он, слегка стесняясь её взгляда.
– Ну-у, – в раздумье протянула она, – давайте нa West Broadway. Там мало народу...
Пока она говорила это, он успел обрадоваться, что не к ней домой. Наверняка она жила где-то в Бруклине. Как и почти все русские евреи.
– Это будет не очень дорого? – чуть смущаясь, спросила она.
– А-а… – удивился он, чуть запнувшись от неожиданности. – Э-э… а вы что, хотите заплатить?
– Я? – тоже слегка удивилась она. – Н-не знаю… а что, надо?
Он покраснел. Но это было незаметно в полутьме салона… Как он надеялся. Он мельком взглянул на неё, отвернувшись от дороги. Не то, чтобы он не мог смотреть большую часть времени… иногда он умудрялся читать на ходу. Как и некоторые другие.
Просто он стеснялся.
– Нет, – сказал он. – Это я просто так спросил. По привычке.
– Да? – недоверчиво произнесла она.
– Ну-у… я же таксист, – объяснил он, чуть краснея. – А вы спросили.
– Ну тогда всё в порядке, – сказала она. – А то у меня с собой всего двадцать долларов. А надо ещё обратно…
– Обратно? – повторил он, ни о чём не думая.
Нахлынули чувства.
– Ну да… а такси ведь карточек не берут. – сказала она.
Они проехали больше половины длинного бесконечного моста. Он ехал на первом ярусе. Сбоку внизу иногда просвечивала далёкая тёмная вода Гудзона. Он был широкий, как море.
Почти.
– Да-а… хорошо так прокатиться, – сказала она после затянувшегося молчания.
Он вёл машину, не смея вымолвить ни слова. Точнее, не зная, что сказать.
– Не так уж часто приходится ездить на такси через весь Манхэттен, – доверительно добавила она.
– Почему? – спросил он.
– Нам не так уж много платят, – сказала она. – Это ведь не ABC.
– A сколько? – сдуру ляпнул он.
– Много будете знать, скоро состаритесь, – невозмутимо сказала она.
В это время на West Broadway было довольно много народа. Выходные дни… Но поставить машину было можно.
Если очень постараться.
Это был более солидный район, чем например Greenwich Village. Частые прохожие были весёлые, но не под хмельком. С ненастного тёмного неба падали редкие мокрые снежинки. Он надел чёрный берет, а Лана раскрыла свой зонт.
– Хотите, пойдём в кафе? – спросила она.
Он так давно не слышал этого слова… В этом городе почти не говорили «кафе». Это было что-то из прошлого.
– М-м… – выдавил он.
– Ну-у… что же мне с вами делать?.. – задумчиво проговорила она.
– Кафе? – повторил он.
У него промелькнул вопрос о деньгах. Но деньги у него были. На сегодня он заработал долларов сто. Не считая те, что надо было отдавать хозяину.
– Давайте… а в какое? – спросил он.
– Не знаю, – сказала она. – А вы в какое хотите?
Он пожал плечами.
– Не знаю, – сказал он. – Я тут нигде не был.
– Правда? – сказала она.
– Угу, – сказал он. – Дорого…
Она искоса посмотрела на него.
– А вы машину хорошо поставили? – заботливо спросила она, переступая через лужицу на тёмном тротуаре.
– Ничего, – сказал он. – Там правда ночной счётчик. Но у меня нет монет.
– Да? – она округлила глаза. – А вы не боитесь?
– Чего?
– Что вам штраф дадут.
– Не-е, – сказал он.
Подумаешь, штраф… сейчас.
Да и вообще, ему уже надавали столько штрафов, что он давно в них потонул, и сейчас не имел не только таксистной лицензии, но недавно отобрали и водительскую. Один раз его даже поймали, прямо в Ла Гвардии. Но отпустили… полицейские были не такие строгие к водителям. Правда, замечалось закручивание гаек. Пару раз у него уже увозили машину только за неуплату на счётчике.
Что было раньше неслыханно.
«А что, если сейчас увезут?» – с мимолётным страхом подумал он.
Ну ничего… в конце концов, он отвезёт её на такси. Не мог же он истратить все сто долларов на кафе.
– Ну давайте сюда, – кивнула она.
Это было не кафе, а скорее маленький ресторанчик. Она его явно знала. Тут было уютно и как ни странно, не очень много народа. Половина столиков были пусты.
«Ничего… за остальную половину хозяин с нас сдерёт», – ядовито подумал он.
– Давайте сядем у окна, – предложила она.
Они сели.
На каждом столике была зажжённая лампа с матовым абажуром, похожая на старинные лампы девятнадцатого века. Окна были слегка задёрнуты зелёными занавесями с толстой кручёной бахромой. За окнами чернело пасмурное ночное небо. А внутри было тепло и уютно.
Здесь умели жить.
Лана сняла своё немного намокшее серое пальто с ремешком из зелёной цепочки на тонкой талии и оказалась в вязаном костюме серого цвета с юбкой ниже колен. Сергей тоже снял синюю дождевую куртку и обрадовался, что он не в таком затрапезном виде, как это иногда бывало. Сейчас он был в новых джинсах и чёрном свитере, вполне по своему размеру.
И в тяжёлых бутсах.
Вообще, он не обращал внимания на свою одежду, которую всегда доставал из больших железных ящиков для благотворительного сбора. Конечно, она была чистая, но далеко не всегда достаточно добропорядочного вида. Один раз его даже не пустили в закусочную, в верхнем Манхэттене. Правда, он тогда не сразу понял, почему.
Он никогда ничего не понимал сразу.
Почти никогда.
Он осмотрелся, не заметив, что девушка с интересом бросила на него быстрый взгляд.
Никто к ним не подходил.
Вероятно, ожидая, пока они окончательно устроятся и осмотрятся по сторонам. Солидным людям некуда спешить.
На отдыхе.
– Ну расскажите что-нибудь, – сказала Лана, подперев руками голову и смотря на него серьёзными круглыми глазами.
Подошёл парень-официант.
Сергей ещё не успел посмотреть в меню, хотя и взял его в руки. Лана Глас отвлекала его.
– Мне каппучино, – сказала она по-английски и замолчала, уступая ему слово.
Сергей вспомнил, что за всю свою жизнь в Америке это второй раз, когда он был в ресторане с официантами.
Первый раз он ходил с женой. Но это было просто массовое мероприятие, в банкетном зале за городом.
– Мне тоже, – повторил он за ней.
Он говорил по-английски почти без акцента. В сущности, он знал английский лучше, чем простые американцы. В некоторых отношениях.
А она говорила как американка.
«Наверно, здесь училась», – подумал он.
– И всё? – спросил официант, чуть растянув последнее слово.
– Да, – кивнула она. – А там будет видно.
Официант бесшумно удалился.
В ресторане было совсем тихо. Это было небольшое, со вкусом обставленное заведение для солидных людей.
«Сколько они возьмут?» – подумал Сергей.
– Ну что же вы молчите? – спросила Лана, сидя напротив него.
– М-м… а что? – пробормотал он.
– Ну… это вы позвали меня сюда, – резонно заметила она. – За советом… вот и говорите.
В милом голосе девушки проскользнуло скрытое ехидство. Она повернулась в ворсистом зелёном полукресле, устроившись поудобнее. Как будто собиралась слушать занятную историю. Полукресло было темнее её костюма.
«Серое на зелёном…» – подумал он.
– Да? – сказал он.
Не придумав ничего умнее.
– Ага, – сказала она.
– Ну-у… – чуть запнувшись, произнёс он. – Я давно слушаю вашу станцию… – Он медленно, но неотвратимо покраснел.
На этот раз она не могла этого не заметить.
– Лучше признавайтесь сразу, – посоветовала она. – Вы что, влюбились?
У него спёрло дыхание от неожиданности. Но делать было нечего. Она припёрла его к стенке.
Впрочем…
– В кого? – пробормотал он.
– Вам лучше знать, – сказала она своим милым чарующим голосом.
Подошёл официант с двумя чашками кофе на бронзовом подносе. Он случайно оборвал их беседу.
– Вечно вы со своим кофем, – недовольно сказала Лана, искоса взглянув на официанта. – Ну ладно, поставьте здесь.
Она кивнула на столик перед собой. Официант поставил обе чашки на стол с белой скатертью и безмолвно удалился.
– В вас, – выпалил Сергей, поглядев на дымящееся каппучино и собравшись с духом.
– Ну вот, – успокоительно сказала она. – Ничего страшного… А вы боялись.
Он сидел, не смея поднять на неё глаза.
Хотя именно его синие глаза ей и нравились. В них было что-то небесное. Такое, чего она не видала в глазах у других мужчин.
Пока.
– Ну а совет? – спросила она.
На это он не смог ничего ответить. Она тихонько подвинула к нему белую как роза чашку с дымящимся кофем с небольшой горкой взбитых сливок.
– Совет… – с трудом выдавил он, снова краснея. – Это я так… просто хотел с вами встретиться, – нашёлся он.
– А зачем?
– Ну… поговорить.
– О чём?
Тут он опять смешался. Что он мог на это сказать? Вместо ответа он взял в руки чашку с кофем и снова поставил её на стол.
– Ну расскажите о себе, – предложила она. – Сделайте вид, что я принимаю вас на работу.
Она чуть прыснула, вовремя отодвинув от лица чашку с кофем. Чашка была необычной формы, как цветок. На белом лице Ланы выделялись красные губы. Она повернула голову, пошевелив пучком тёмно-каштановых волос. Он чуть золотился в притушенном свете ресторана.
«Фирменная», – подумал он.
Про белую чашку, на которой остались еле заметные следы от помады. То, что она сказала, немного привело его в чувство.
Он собрался с мыслями.
– Ну, мне сорок два года, – робко начал он, постепенно входя в колею. – У меня четверо детей, три дочки и один сын. Старшей шестнадцать лет, а младшей семь.
– А как их зовут? – перебила она его, чуть отхлебнув обжигающего ароматного кофе.
– Э-э… – протянул он. – Лина, Матвей, Яна и Маша.
– Всё ясно, – сказала она. – Валяйте дальше, – чуть заинтересованно добавила она.
Это придало ему духа.
Она села, положив локти на стол и опираясь подбородком на сложенные пальцы рук.
– Мы приехали в Америку в 1980-ом году… – сказал он. – Сначала нас поселили в гостинице, а потом нашли квартиру в Астории.
– Вы не так подробно, – посоветовала она ему. – Лучше скажите, а жена у вас есть?
Он сразу покраснел. Ему показалось, что она на что-то намекает. Точнее, на то, зачем он сюда притащился.
– Есть, – сказал он. – Но-о…
Он не знал, как бы это сказать.
– Но она вам не нравится? – с готовностью подсказала она ему, снова отхлебнув кофе. – Пейте кофе, – добавила она. – А то остынет.
– Да ну, – отмахнулся он.
О кофе он даже не думал.
– Вы что, любите холодное каппучино? – смешливо спросила она.
– Нет, – сказал он. – Да я его только один раз пробовал… давно уже.
– Да? – удивилась она. – А почему?
Он пожал плечами.
– Дорого… в Астории мы каждую копейку считали.
Он почти совсем освоился, привыкнув к сидящей напротив девушке с симпатичным округлым лицом и серыми глазами, и наконец отпил своё кофе.
– Почему? – снова удивилась она. – Вы же работаете на такси?
Она прекрасно знала, что особой нужды у русских не было, если получать пособие и нелегально работать на такси. И не слишком копить на дом. И не только у русских.
– Нет, – сказал он, почти совсем освоившись. – Я тогда не знал.
– И вам никто не посоветовал? – не поверила она.
– Не… – пробормотал он себе под нос. – Нас поселили в Астории… а там нет русских.
Он вспомнил Черкасца, с которым он познакомился на работе на пивном складе, в 1981 году. Тот ничего не говорил… Но теперь Сергей был о нём другого мнения. По разным причинам.
Так что всё было объяснимо.
– И вы нигде не работали? – спросила она.
За полуоткрытой занавеской было видно тёмное ненастное небо и неприветливая мокрая улица.
– Нет… работал, сторожем, – ответил он. – Только один год, пока они меня не уволили.
Про работу уборщиком он не стал упоминать. Не то, чтобы он стеснялся своей работы. Но она и была-то всего три месяца.
Пока его тоже не уволили.
– Это вас Сохнут устроил? – спросила она.
– Нет, – сказал он, снова отпив своё кофе. Оно было ещё горячее. – Я не еврей. Я русский.
– Ну, какая разница, – отмахнулась он. – Муж или жена…
– Нет, – снова сказал он. – Мы вообще русские.
– Ну да? – не поверила она. – А как же вы приехали? Политический, что ли? – догадалась она.
Она посмотрела на него с некоторым сожалением.
– Ну… не совсем, – проговорил он, смущаясь под неотвязным взглядом серых глаз девушки с каштановым пучком волос. – Я перебежчик.
– Не может бы-ыть, – недоверчиво протянула она своим милым голосом. – Почему же вас не устроили на порядочную работу?
Сергей пожал плечами. Он до сих пор и сам не знал, почему. Так только, смутно догадывался. Он не был догадливым.
В житейских вопросах.
– Хм… наверно, не заслужил, – чуть хмыкнул он.

Сейчас он уже достаточно пропитался исконной американской культурой, и относился к Америке более положительно, но в Астории, первые лет десять, ненавидел эту страну наравне с СССР. Он был нацистом с шестнадцати лет и считал, что если бы Германия освободилась, она стала бы прежней. И тогда история пойдёт по другому пути… ещё года два назад он думал, что конец света начнётся с уничтожения Америки Россией, а потом лучшая часть освобождённой Европы двинется на Ближний Восток. После чего с начала 1999 года возродится Золотой Век. И город Нью-Йорк до своей работы на такси он сильно не любил, относясь к нему, как к мусорному баку с тараканами. А до приезда в Америку у него были о ней другие представления, он считал, что она менее испорченная, чем Европа, и жаждал приложить свои таланты в идейно-политической сфере. Однако через месяц-другой сообразил, что надо отсюда сматываться – и конечно, в ЮАР. Он пытался это сделать лет девять, но почему-то не удалось.
Он так и не догадался, почему.
А потом стало поздно.
Так ему казалось.
      Сейчас.

– Да? – лукаво спросила она. – А почему?
Он снова пожал плечами.
– Не сообщили, – сказал он.
– А сколько вам лет? – спросила она.
Она не очень интересовалась политикой. Но как и большинство русских евреев из третьей волны, была настроена просоветски.
– Сорок два, – сказал он.
Он вспомнил про семью и совсем стушевался.
– А мне двадцать семь, – сказала она, чуть наклонив голову.
«Как Карлсон», – подумал он.
– Угадайте, почему я не очень удивилась, что у вас такая борода?
Он чуть покраснел, пожав плечами.
– Я из хасидской семьи, и у моего отца такая же борода, – тихонько рассмеялась она.
Обе чашки с кофем были пусты и одиноко стояли на покрытом белой скатертью столике. Официант маячил где-то у стойки, поглядывая на них. Лана оглянулась на него.
– Вы хотите что-нибудь? – спросила она.
Сергей не сразу понял вопроса.
– Э-э… да, – очнулся он. – То есть, нет.
– Ну тогда пойдём?
Отчасти он обрадовался, что не истратит много денег. Но чувство сожаления было гораздо сильнее. Оттого, что чудесный случай проходит, и пора расставаться. У каждого из них была своя жизнь.
– Ага, – сказал он, вставая.
Но сразу спохватился и снова сел. Официант увидел его и подошёл к ним.
– Мы уходим, – сказал Сергей, сунув руку в задний карман.
Он не умел рассчитываться в ресторанах. В бумажнике у него хранились более крупные деньги. А долларовые бумажки для сдачи он хранил отдельно в боковом кармане.
Сейчас их было двадцать семь.
– Дайте мне счёт, – сказала Лана.
Сергей чуть торопливо достал бумажник.
– Дайте ему десятку, – посоветовала Лана, мило улыбнувшись.
Сергей расплатился, и они встали.
Вставая, он успел подумать, что они тут совсем зажрались. Такие деньги они тратили на еду для всей семьи на целый день. Долларов двенадцать…
В среднем.

Когда они вышли, ненастье рагулялось вовсю. Шёл то ли дождь, то ли снег. Порывы промозглого холодного ветра бросали его в разные стороны.
Особенно в лицо.
– Ну как, понравилось кофе? – спросила она, сразу нахлобучив на себя капюшон.
– М-да… – маловразумительно промямлил он, снова надевая свой чёрный берет. Который не очень-то защищал от непогоды. – А вам?
– Да ну их, – сказала она. – Со своими ватрушками… Демьянова уха.
Сегодня у неё был яблочный день, и она ела только яблоки. Но не стала об этом упоминать. Сергей только сейчас сообразил, что не спросил у неё, чего она хочет. Может, она собиралась поужинать…
Но было поздно.
– Пойдём в ту сторону? – сказала она.
Машина была в другой стороне, позади за углом.
– Ладно, – сказал он, недоумевая.
Почему она хочет погулять в такую паршивую погоду. Конечно, у неё был капюшон. Но он промокал так же, как и её демисезонное пальто. Они пошли вдоль освещённых витрин.
 
Они шли, гуляя по тротуару этой широкой улицы уже минут десять, лишь пару раз перебросившись словами. Сначала она собиралась направиться прямо к машине, но ей почему-то не хотелось сразу уезжать. Он чувствовал небольшое сердцебиение, и понемногу отстал от неё.
«Вот блажь нашла», – подумал он.

Обычно он чувствовал себя нормально, мог спокойно играть в салочки или в футбол с детьми на диком пляже, но с осени этого года всё чаще стали ощущаться какие-то недомогания в сердце. Они были разного типа. Он считал, что это облучение.
Или отрава.

– Вы знаете, в меня влюбляются наверно тысячами, – сказала она, медленно шагая по широкому тротуару.
Людей стало больше.
Было странно смотреть на это медленное движение среди суетящихся и спешащих прохожих. Был снова час пик… сегодня пятница. Впрочем, на этих улицах он был всегда.
Почти.
Сергей старался не быть оторванным от неё беспорядочным движением прохожих. Она повернула голову и посмотрела на него серыми глазами. Он хотел сказать «да?» – но оказался слишком далеко от неё, шага на два-три. Молодая женщина вдруг отошла к ближайшей стене с витриной и остановилась.
– Вы устали? – спросила она, участливо посмотрев на него из-под серого капюшона.
Он и вправду себя неважно чувствовал.
Может быть, после кофе… После той аллергии он его совсем не пил. Но вроде обошлось.
– Нет, – сказал он, догнав её.
Он встал напротив, мешая прохожим. Ему пришло в голову, в какой несусветное, несуразное положение он вляпался. На что всё это?..
Он чуть покраснел.
«Ну ладно, – подумал он. – Отвезу её домой, и дело с концом.»
– Пойдём обратно? – спросила она, заглядывая ему в лицо.
– Ага, – сказал он.
Нет, это было не зря… Вообще-то, после ресторана он всё ещё надеялся что-то ей сказать, но в шуме улицы, да ещё с порывистым ветром тут это сделать было гораздо труднее, чем там.
За столиком.
«Дурак», – обругал он себя, чувствуя, что всё пропало.
Они дошли до машины.
Лана стояла около машины, с ожиданием смотря на него. Может, он что-нибудь скажет?
Не-ет…
– Отвезёте меня домой? – спросила она.
– Угу, – кивнул он, окончательно потеряв всякую надежду.
Собственно, он просто собирался сказать девушке, что влюблён в неё. Но так и не смог этого выговорить.
– Ну открывайте, – сказала она, чуть пнув шину кончиком сапога.
«Да-а…» – подумала она.
Впрочем… разве она не понимала всё с самого начала? Но это было далеко не всё… а лишь его малая часть. Ведь чем больше мужчина любит девушку, тем меньше он испытывает к ней плотское влечение. Она кое-что знала о жизни.
От своего отца.

Он завёл мотор.
Выехав на улицу с оживлённым движением, он сразу разогнался, непринуждённо обгоняя других.
Как таксист.
Посмотрев в окно на сырой снег под неприветливым тёмным небом, Лана коротко рассмеялась своим обаятельным голосом.
– Вы чего? – повернулся он.
Посидев в кафе, он уже не так стеснялся эту девушку, как при первой встрече. На той улице…
– Съездили, – с иронией сказала она. – За семь вёрст киселя хлебать.
Он чуть хмыкнул.
– А где вы живёте? – спросил он.
Сначала он об этом не подумал, и поехал обратно. Туда, где они встретились. В Форт Ли на другом берегу Гудзона.
И доехал уже до Двадцать седьмой улицы.
«Дубина», – подумал он.
– А-а… догадались, – с чуть скрываемым ехидством сказала она. – А ещё таксист…
Он повернул голову, посмотрев на неё. Она прижалась в уголке сиденья, вполоборота к нему.
– Ехайте обратно, – сказала она своим смешливым голосом. – А там я покажу.
Он обрадовался, что узнает её адрес. А может быть, и телефон… Ведь спросить телефон гораздо легче, чем признаться в любви.
Тем более, у знакомой девушки.
– Ну… чего же вы молчите? – спросила она, посидев в молчании минут десять. – Скажите что-нибудь.
– А что? – спросил он.
Не-ет… так из него не вытянешь и слова. Что ж… молчание - тоже о чём-то говорит.
Иногда о многом.
– Ну, почему я подняла трубку, – мило произнесла она.
– А что? – немного удивился он, мчась вверх по Шестой авеню.
И тому, что она правда подняла трубку, и тому, что она об этом спрашивает. Как о чём-то странном. Она ведь сказала по радио…
– А вы думаете, в том телефоне на самом деле был автоответчик? – иронически спросила она, всё также прижимаясь в углу сиденья и смотря на него.
Она положила ногу на ногу.
Из-под длинного до полуколена пальто выглянул целиком красно-коричневый сапог.
Но коленки не было видно.
– А что? – снова спросил он.
– Эх вы, дон Жуан, – проговорила она. – Вы думаете, вы первый позвонили с такой просьбой?
У него чуть покраснели уши, из-за «дон Жуана». Но в кабине такси было темнее, чем на улице.
Поэтому он не очень смутился.
– А что? – снова повторил он.
Откинувшая мокрый капюшон девушка в сером пальто сжала губы, сдерживая смех. Он посмотрел на неё, и ещё больше влюбился.
– Если вы ещё раз скажете «а что», я подарю вам свою подвязку, – сказала она, смеясь.
– Ну… – он хотел снова сказать «а что», но вовремя передумал.
Действительно…
Хотя… он тут же пожалел об этом. Интересно, что бы она сделала за неимением подвязки? В чём он был уверен.
Почти.
– Это у нас специальный телефон, – сообщила она, – для таких олухов, как вы. – Там всегда просто гудки.

Но это был просто её телефон.

– Какие? – не понял он.
– Как будто занято, – разъяснила она, как малышу.
– А почему? – глуповато спросил он.
– Потому, – сказала она. – У нас в редакции не разрешается использовать радио в личных целях. – Так что если бы меня застукали, то могли и уволить.
Сказав это, она уставилась на него, чтобы посмотреть на выражение его лица. И что он на это скажет.
– Да? – удивился он.
– Ну… почти, – мило произнесла она.
Тут она несколько преувеличила. Конечно, они бы её поругали… Но её отец дал хорошие деньги за эту работу. К тому же у него были знакомые в начальстве Сохнута. Которому принадлежала эта станция.
В основном.
– А-а, – сказал он, замолчав.
Но она не собиралась молчать всю дорогу.
– Тут я слышала слухи, – доверительно сообщила она, – что в Нью-Йорке один священник в такси работает. Это случайно не вы?

      Он тоже слышал такие слухи. Среди таксистов. И подозревал, что речь шла о нём. Хотя большинство считало его просто евреем. Недавно на стоянке в Ла Гвардии один еврей с бородой помог ему завести машину в самый ответственный момент. Когда он мог застрять в двигающемся ряду. Помог как еврею… Потому что остальные бороды были в основном у тёмных пакистанцев. Больше евреев с бородой он вроде не видел.
      На такси.

– Нет, – сказал он.
– А чего ж вы носите бороду? – спросила она. – Вам ведь не нужно.
Он обернулся к девушке.
В тёмной кабине у неё в глазах отражались искорки от уличных огней. Он решил проехаться по улицам, вместо автострады FDR Drive. Всё равно бесплатно… К тому же он не спешил.
Совсем.
– Так, – сказал он, чуть пожав плечами. – Просто как мужчина, – добавил он, найдя слова.
– Да-а? – удивилась она. – А как же все остальные?..
– Кто?
– Мужчины, – пояснила она. – Вы считаете, они не полноценные?
– Хм, – произнёс он.
Быстро…
До некоторой степени он так и считал. Но не будет же он говорить ей об этом. Впрочем…
– Ну, они просто не понимают, – объяснил он. – Сейчас такая культура…
– Вы имеете в виду, в двадцатом веке? – заинтересованно спросила она, чуть наклонив голову.
Позади покачнулся пучок волос. Он только сейчас обратил внимание на широкую бархатную резинку красного цвета у неё на волосах.
Взади.
«Хм… знает..» – подумал он.
Она была не такая дура. В том числе она знала, когда бороды совсем вышли из моды. Впрочем, по ней было и так видно… Ещё по радио. Молодых женщин второй белой касты он отличал сразу, с первых слов. Лет до сорока пяти… Даже с первого взгляда, по лицу… и глазам. Такая у него была способность.
Или талант.
– Ну, не только, – сказал он. – Но особенно в двадцатом.
– Вы что, ретроград? – поинтересовалась она.
– Хуже, – мрачно хмыкнул он. – Мракобес.
– Это интересно, – сказала она, чуть пошевелившись. – Ну расскажите же, какое у вас мракобесие. Православное?
– Ну-у… – неуверенно протянул он.
Он не мог выложить сразу всё, как есть. Но… он умел это делать по-другому.
– Вы антисемит? – спросила она, улыбаясь краешком губ.
– Я сионист, – сказал он. – Такой же, как Шамир.
– Ну да? – произнесла она, слегка округлив глаза.
Таким пленительным голосом, что он на секунду позабыл, о чём говорит. Когда можно просто смотреть на неё.
И слушать.
– Ага, – кивнул он.
– Постойте, – вдруг сообразила она. – А причём тут тогда православие?
– Ну, – сказал он, обгоняя другое такси. Такси было новенькое и блестящее, и он слегка позавидовал, как всегда. – Православие – правильная религия, - пояснил он. - Но их Церковь немного отстала от жизни. Большинство не понимает, что произошло в нашем веке. Или по своей темноте, или совести не хватает.
– А что случилось? – с интересом спросила она. – Я тоже не знаю…
Он оглянулся.
Она всё так же сидела в уголке сиденья, глядя на него большими тёмно-серыми глазами.
– Э-э… – нерешительно протянул он.
Он снова что-то ляпнул.
– Это по моей темноте? – подбавила она.
– М-м… – ещё больше смутился он. – Ну-у… а что такого? Сейчас все люди в какой-то степени тёмные, – вывернулся он.
– А вы? – с подковыркой спросила она.
Они подъезжали уже к концу Центрального парка. Здесь он собирался свернуть налево и дальше ехать по Бродвею.
– Тоже… в какой-то степени.
– Но в меньшей, чем я? – спросила она смешливым голосом. – Кстати, поэтому вы меня и везёте самым длинным путём?
Он невольно улыбнулся.
– Ну… всегда приятно посмотреть на ночной город, – сказал он. – Не то, что на тёмной автостраде.
– Хм… автострада, – пробормотала она. – Вы говорите по-старомодному. Как мой папа.
– А что, ему столько же лет? – брякнул он.
«Идиот», – тут же обругал он себя. – «Впрочем… какая разница.»
Сергей не обольщался на свой счёт. Он давно уже не был молодым, красивым, умным и здоровым студентом МГИМО. Ум, конечно, остался. Но всё остальное улетучилось.
Только борода прибавилась.
– А вам что, шестьдесят лет? – съехидничала она.
– Н-не-ет… – протянул он, неудержимо краснея.
– Чего ж вы набиваетесь на комплимент? – поинтересовалась она.
– Я… ничего я не набиваюсь, – ответил он с пунцовыми ушами.
К счастью, в машине это было не очень заметно. Но она заметила, что по некоторой причине у него немного потемнели уши.
– А если мне рано вставать? – с подвохом спросила она, не отставая от него.
– А-а… а вам надо быстрей? – снова смутился он.
– Нет… мне всё равно, – сказала она, замолчав.
Прошло минуты две.
Они оба молчали. Здесь движение было уже чуть поменьше, но огней от витрин и фонарей столько же.
– Но лучше раньше, чем позже, – добавила она, решившись. – Давайте по Henry Hudson.
Он как раз подъезжал к Сто двадцать пятой улице. Доехав, он послушно свернул на тёмный проезд на автостраду. Они понеслись по не очень освещённой автостраде. Вверх, по направлению к мосту Washington Bridge.
– Ну так причём тут православие? – вспомнила она. – Вы забыли сказать, антисемит вы или не очень.
– Сионисты не бывают антисемитами, – сказал он, слегка кривя душой.
– Ну это ещё вопрос, – заметила она.
Да-а… он знал это по себе. В восьмидесятых его сильно качнуло в антисемитизм. Но сейчас он просто считал, что бывают жиды, а бывают просто люди. В любой нации. Но при этом сионистом он был всегда, с шестнадцати лет.
– Ну и что, – сказал он. – Человек не может всего знать, поэтому и возникают вопросы.
– Например? – полюбопытствовала она.
– Например… просто со временем Церковь стареет, и постепенно перестаёт понимать, что происходит. – Потому что оно ведь происходит, – неясно пояснил он. – Человечество же не стоит на месте.
– А-а, – сказала она. – Прогрессирует?
– Ну да, – подтвердил он. – Постепенно портится… как колбаса.
Лана не удержалась, рассмеявшись.
– Всё время? – спросила она.
– Конечно, – ответил он, ловко объезжая вставшую у борта автострады машину с еле мигающими огоньками. – Начиная со Средних веков. А раньше – с Золотого века.
– А почему же вы тогда не приняли иудаизм? – спросила она. – Постеснялись?
– Почему? – сказал он. – Иудаизм не принял Христа. Точно так же, как сейчас Его не узнали христиане, – добавил он. – Так называемые… и поэтому Бог возродил Израиль в 48-ом году, чтобы показать, что его грех искуплён. Тем, что ранее принявшие Христа оказались ещё хуже. Ведь у них был Новый завет, а у древних иудеев его не было.
– Христос… – задумчиво промолвила она, пошевелившись на сиденье.
Сергей оглянулся, увидев в темноте смотрящую на него девушку. Она имела перед ним это преимущество.
– Что же, мой папа зря носит бороду? – спросила она.
– Почему? – не понял он.
– Ну ведь он не верит в Христа, – сказала она. – Значит, его религия ложная?
– Борода и Христос – разные вещи, – заметил он. – Борода – это просто признак мужчины. От Бога.
– Не изворачивайтесь, – с серьёзностью сказала она. – Ложная или нет?
– Нет, – сказал он, слегка покраснев в темноте машины. – Ложная религия не знает Бога как Единого, но истинной религии дозволено не знать Сына Божьего.
Он говорил уже почти не смущаясь. Может быть, из-за кофе и этой поездки. А может быть, она просто умела это делать. Тем более, что она это и сделала. За него... Да и вообще, он совсем не пугался женщин. Пока не надо было действовать. Сейчас, конечно, он был другим, в этом отношении. А в молодости он всегда упускал свои шансы. Тем более, когда был влюблён.
Хотя бы слегка.
– Что же, не бывает ложных религий? – с сомнением спросила она.
– Почему? – сказал он. – Самая большая ложная религия – буддизм. И то внутри него есть ветвь настоящей религии.
– Да, но я спросила вас про своего папу, – вспомнила она. – А вы уводите меня в свои дебри.
«Кто кого уводит», – подумал он. – «И в какие дебри…»
– Нарочно, небось? – с ехидностью добавила она.
– Ну, если он иудей, то у него более узкое богословие, чем у настоящего христианина.
– Православного?
– Вообще, – сказал он. – Но особенно православного. Только не современного, а средневекового.
– Dark Ages, – смешливо произнесла она. – Выходит, мы с ним оба тёмные?
– Это провокация, – возразил он, тормозя и сворачивая на тёмный въезд. – Я этого не говорил.
– Почему? – спросила она. – Вы же сами сказали, что эта религия более узкая. Наверно, не в смысле скамеек в синагоге? – Вот как вы обращаетесь с дамой, – усмехнулась она. – Которая вам нравится, – нахально добавила она.
Сергей покраснел, как рак.
Он обрадовался, что они ещё не въехали в освещённый тоннель, ведущий прямо на нижний ярус моста.
«Дурацкие привычки… как будто на радио», – подумал он.
– Э-э… ну-у… – невразумительно протянул он.
Она нарочно вгоняла его в краску. Но тут было довольно темно… Слева за ними светился огнями огромный мост с железными фермами.
Washington Bridge.
– Ну чего вы покраснели? – бесцеремонно спросила она. – Что, неправда?
Он молча крутил баранку.
Вообще-то она никак не могла видеть, что он покраснел. Сейчас они ехали в относительной темноте.
Пока.
– Ладно, не отвечайте, – сказала она. – А то ещё инфаркт схватите.
Наконец они выехали на мост.
Сергей молчал, как будто его оглоушили поленом по голове. Он не привык к такому свободному обращению с молодыми девушками. Во всяком случае, давно отвык.
– Ну так что же? – спросила она.
Когда с удовлетворением увидела, что он уже не в состоянии ничего произнести. По крайней мере, до самого конца пути.
«Как Сова в «Винни-Пухе», – подумал он.
– М-м… – наконец подал он голос. – Вы уже говорили… то есть, я… э-э… вы ведь не станете отрицать, что Эйнштейн в старости знал больше, чем в молодости, – сказал он.
– Ну это в мой огород, – согласилась она. – А как насчёт моего папы?
– А откуда вы знаете? – спросил он, по наитию.
– Что?
– Что он не верит Христа?
– Вы что, обалдели? – с участием спросила она.
– Нет, почему, – спокойно сказал он. – Вы знаете, что все великие еврейские мудрецы верили в Христа?
Он догадался, что она бывает в синагоге. Хотя для русских евреев это было совсем не свойственно.
«Да-а…» – подумал он. – «Скорее там можно увидеть араба.»
– Ладно сказки рассказывать, – сказала она. – Кто это?
– Рамбам, Калонимус… ну и другие, – сказал он. – Я сейчас не помню.
– А откуда вы их знаете? – с неподдельным любопытством спросила Лана.
– В основном по журналу «Алия», – сказал он. – Читал в 80-ых годах.
– Что же они, так прямо и писали?
– Нет, – сказал он. – Человек никогда не может всегда говорить всё, что он знает.
– Ну-ка, ну-ка, – сказала она, чуть улыбнувшись в тени. – Погодите… «никогда не может всегда…». Ну, в общем, понятно, – подумав, сказала она. – Хотя и не очень изящно. – Совсем никто? – добавила она.
– Конечно, – сказал он.
Вообще, когда он говорил на духовные темы, то обычно половину своих открытий и сам узнавал в первый раз. Видно, у него было призвание учителя. Ведь настоящий учитель всегда учится вместе со своими учениками. Как Сократ и другие.
Вот и сейчас…
– Даже апостолы? – спросила она.
– М-м… – он подумал. – Даже Христос… как человек, конечно.
– А-а, – в задумчивости проговорила она.
На нижнем ярусе была пробка. Он не видел отсюда, но по мелким признакам понял, что и наверху тоже.
«Ну и хорошо», – подумал он.
Ему не хотелось расставаться…
Вообще, он любил учить людей тому, что ему открывалось от Бога. Но сейчас… у него было скорее другое желание. Подольше ехать с ней в одной машине… На одном сиденье.
И слушать её милый голос.
– И вы думаете, что мой папа
мне об этом не скажет… если даже предположить, что он верит? – с сомнением спросила она.
– А зачем? – чуть пожал плечами Сергей. – Чтобы присоединить вас к этой мировой лжехристианской своре? Если он мудрый человек, он просто не будет ругать Христа и Богоматерь… и христианских святых, – добавил он. – Старых, конечно. Я думаю, с начала 20-ого века половина святых фальшивые. А у католиков ещё раньше.
– М-м… разумно, – сказала она, подумав. – Он вроде и не ругал… – задумчиво пробормотала она про себя. – Да, но мы так и не добрались до Ицхака Шамира, – напомнила она. – Ведь вы его упоминали?
– Да, – произнёс он, снова посмотрев на девушку в уголке сиденья.
– А почему именно он? – спросила она. – А не Даян?
– А вы знаете, против кого воевал Шамир в 1943-ем году? – спросил Сергей, бросив попытки выбрать более быструю полосу.
На мосту было четыре полосы с каждой стороны. Где-то далеко внизу плескалась вода. Сергей как будто слышал этот плеск.
– Против англичан, – сказала она.
«Знает…» – подумал он, слегка удивившись.
– А Даян?
– Даян объявил перемирие, – пожала она плечами. – Ну и что?
– Значит, Шамир воевал на стороне Германии, – сказал он.
– Почему это? – немного возмутилась она.
– Потому что у любой войны только две стороны в любой момент времени, – сказал он. – По определению.
– Как же, – скептически хмыкнула она. – Вы что, не смотрели ковбойских фильмов?
Он смутился только на один момент. Слова приходили сами собой.
– Нет, я говорю о войне в историческом смысле, – пояснил он. – Тут это слово имеет определённые рамки. Как термин, – добавил он, снова оглянувшись на девушку на сиденье у правого окна.
В окне виднелся один ряд плотно идущих машин с зажжённными фарами и красными подфарниками. А дальше железные фермы моста. Чуть моросило мокрым снегом.
– Да и вообще, вы же не назовёте ковбойскую свалку войной. – Если говорить по-русски, – уточнил он. – А у войны – всегда только две стороны. Потому что любая война на земле – это символ борьбы добра и зла в мире под небесами. Вы же знаете, что третьей стороны нет, – разогнался он. – Да и не может быть, поскольку у Творца только одна тень.
– Включите отопление, – вдруг попросила она.
Он немного смутился, осёкшись.
– Вниз и вверх… а то я замёрзла, – объяснила она. – Пальто немного промокло.
Ему почудилось, что она ничего не слушала, и включив отопление, он в смущении замолчал. Отопление в его машинах всегда работало.
В отличие от кондиционера.
– Ну продолжайте, – наконец попросила она после затянувшейся паузы. – Чего вы остановились? Вы говорили о тени… какая там тень?
Она прекрасно поняла, почему он замолчал.
– У Бога есть только одна Тень, потому что у Него только одно Творение и только одна переходная сфера этого Творения, земная, – сказал он. – По-английски Frontier Realm. Которая и отбрасывает эту Тень. Во всех смыслах. В том числе в смысле борьбы добра со злом. Поскольку земля и есть сфера Борьбы. В других сферах Творения никакой борьбы нет, – сказал он. – Ни на небесах, ни в преисподней. Да-а… так что как образ Божий, мы бросаем тень на своего Творца… в обратном смысле, – добавил он то, что сейчас пришло ему в голову.
– Вы имеете в виду нашу планету? – спросила она, сильно заинтересованная его речью.
– Под чем? – не совсем изящно спросил он.
– «Под чем», – передразнила она. – Вот и видно, какой из вас оратор. – Под Frontier Realm, – смилостивилась она, заметив, что он начинает краснеть.
– А вы что, знаете, что есть другие обитаемые планеты? – спросил он.
– А чего тут не знать, – фыркнула она. – Только вот кем…
– Если говоришь «обитаемые», то надо иметь в виду людей, – поучительно заметил он, медленно продвигаясь в долгой пробке.
– М-м… согласна, – сказала она. – Ну так что же? Есть они?
«Опять», – подумал он.
С той же интонацией… на миг ему показалось, что она знает о нём гораздо больше, чем он думает, и нарочно насмехается над тем, что он до сих пор читает детям «Винни-Пуха». И главное, не только детям… Но и себе.
Но это была, конечно, чушь.
Скорее всего.
– Кто? – чуть рассеянно спросил он. – То есть, что?
– Ну, эти обитаемые планеты, – нетерпеливо сказала она, как маленькому.
– Вы же сказали, что сами знаете, – слегка укорил он девушку в длинном сером пальто до половины колена. Сейчас она сидела, прижав колени.
– Ничего я не сказала, – ответила она.
– Ну-у… как же, – чуть озадаченно протянул он. – Вы же сказали, «чего тут не знать»...
– Да, – сказала она. – А дальше что?
– Что дальше? – недоумённо повторил он.
Она весело рассмеялась.
От этого милого притягательного смеха у него замерло сердце. С полминуты длилось молчание.
– Что, что, – досадливо сказала она. – Я же сказала, что неизвестно кем. И вообще, чего вы всё время препираетесь? – с колкостью спросила она.
– Неизвестно кем… – не думая, повторил он.
Он немного отупел от счастья, что она с ним так запросто разговаривает. Та самая Лана Глас, которую он всегда слушал с таким неизъяснимым чувством. И которая всегда была так далеко.
Она смотрела на него, чуть прикусив губу.
– Да, – наконец сообразил он. – Конечно, есть… обитаемые людьми. Собственно, на всех Зелёных планетах есть маленькие колонии – Замки на крайнем севере, обитаемые людьми с белыми как лён волосами и серыми глазами, как у древних финнов, – сказал он. – И называют они себя Далла, то есть Далёкая. – В нашем испорченном варианте - Туле, – добавил он.
– А откуда вы знаете? – зачарованно спросила она. – В книге прочитали?
– Нет, – сказал он. – Сам догадался… По вдохновению, конечно, – чуть поправился он. – Я ведь историк по образованию… и к тому же первой касты.
– Как это? – спросила она.
– Ну, люди делятся на семь каст, – пояснил он. – От рождения… это ещё в Ригведе описано. Только там четыре касты, потому что писание позднее и подпорченное. Знаете, как мифы древней Греции. Особенно у афинян…
– Значит, вы брахман? – немного иронически спросила она.
Она была хорошо образована… то есть, не просто образована, а вообще, интересовалась окружающим миром. И всем остальным… Не считая понимания людей, чувства юмора, врождённой деликатности, и прочего, и прочего.
Как девушка второй белой касты.
– Можно сказать и так, – ответил он. – Только это название тоже фонетически испорчено. Ведь все источники этих знаний – очень поздние переписки, самое раннее – времён Римской империи.
– А я какой касты? – со смешинкой спросила она.
– Второй белой, – сказал он.
– Ого, – произнесла она. – Кшатрии… тоже довольно почётно. Валяйте дальше, – добавила она. – Я люблю фантастику.
– Я тоже, – сказал он. – Только хорошую… но это не фантастика.
Он сказал это так серьёзно, что Лана невольно начала немного верить… Во все эти чудеса. Ведь иначе он был бы сумасшедший. А в это она не верила… Потому что она бы это обязательно почувствовала. У неё была достаточно развитая интуиция. И вообще, понимание людей.
А тут нет.
Явно другой случай.
Может, тип учёного-чудака?
«Ну, это мы ещё посмотрим», – неопределённо подумала она.
– Ну тогда тем более, – сказала она, переменив позу и вытянув сапоги под панель управления.
Откуда шёл тёплый воздух.
– А вы верите? – спросил он.
Ему не хотелось болтать просто так… и выставлять себя идиотом. Но главное, не только себя… а также и собеседницу.
Тем более в данном случае.
– Понемногу, – сказала она. – Вы продолжайте, а там посмотрим. Да, а как же с Шамиром? – спохватилась она.
Эта тема была тоже довольно интересной. И уж слишком непривычной, тем более для неё. Из верующей хасидской семьи.
– Шамир воевал на стороне Германии, – повторил он. – В германском руководстве были открыто разные мнения по этому вопросу… не то, что у Сталина, – добавил он.
– По какому? – спросила она, грея ноги внизу под потоком тёплого воздуха. – Сделайте чуть похолоднее, – прибавила она.
Сергей покрутил настройку отопления около радио.
– По еврейскому, – сказал он. – Но начиная с 1943-го года абсолютное большинство считало, что евреев надо переселить в Израиль, из всей Европы. То есть было полностью на стороне сионистов, в этом вопросе. Главном для них…
– Ну и чего ж они не переселяли? – сомнительно произнесла она. – А топили ими печи?
– Они пытались, – сказал он. – Но англичанам это было невыгодно, потому что тогда они теряли часть своей колонии. Но главное не в этом… уже тогда Англия практически направлялась сатанистами.
– Ого, – поощрительно сказала она.
– А что? – спросил он. – Вы не верите в сатанистов?
– Хм… верю, – неохотно ответила она. Было видно, что говорить об этом было ей неприятно. – Читала кое-что… да и слышала.
Сергей вспомнил брошюру Линдона Ларуша, которую бесплатно раздавали на улицах в Нью-Йорке в 1989 году.
У него она была.
– Ну тогда всё в порядке, – вздохнул он.
Воспоминание было действительно неприятное. Даже для него. А что говорить о девушке…
– А о потоплении англичанами всех судов с евреями, отплывавшими в Палестину из Румынии, и сами евреи пишут, – добавил он. – Да и после войны… были с ними случаи.
– С кем? – спросила она.
– С англичанами, – сказал он. – Уморили половину пасажиров на одном судне.
– Знаю, – задумчиво сказала она.
Он много чего читал, в этом еврейском сионистском журнале «Алия». Один раз даже написал им какой-то полезный совет.
Безответно.
– Положим, – сказала Лана. – Что же из этого следует? Что вы нацист? – с непритворным любопытством спросила она.
Он чуть не вздрогнул. Он не хотел потерять её симпатии… На что он надеялся. Но в её голосе не было особого возмущения, и это придало ему бодрости. Впрочем, он имел опыт общения с настоящими сионистами, ещё в СССР. Всего один раз, с парнем по имени Борис Цитлёнок. Но этого было достаточно… Для них главное – отношение к Израилю. На всё остальное они смотрят сквозь пальцы. Не зря же в советской и левой прессе на Западе их обвиняли в апартеиде и сотрудничестве с ЮАР… когда там было расистское правительство с явно нацистской идеологией, и уже начинало делать ядерное оружие, с помощью Израиля. Он прекрасно знал, что всё это правда. Ведь и сатанисты иногда говорят правду. Когда им выгодно, в этом Пограничном мире.
«Да-а…» – подумал он. – «Берёт быка за рога.»
– Сионист, – чуть поправил он. – Я же сказал, как Ицхак Шамир.
– А печи? – невинно спросила она.
– А в печах американцы с англичанами сжигали заморенных ими евреев, которые померли с голоду, когда они нарочно при наступлении обходили все еврейские концлагеря, тем самым блокируя их, пока там все не вымрут от голода. Вы ведь видели фотохронику, – тихо добавил он. – Страшную…
– Для чего? – поинтересовалась она.
Она тоже сочувствовала сионистам в Израиле, и не собиралась обвинять человека, пока не узнает всё, что он думает.
Особенно такого.
– Ну, а о чём бы тогда был Нюрнбергский процесс? – спросил он. – О каких-то сожжённых книгах? Или «антихристианских» идеях? Или о зверствах бендеровцев? Это несерьёзно. А бендеровцев, латышей и прочих там и не было. Ни одного... Тем более ни одного хорвата, под опёкой католической Церкви. Вы сами знаете...
– Да-а… – неясно протянула она.
Она надолго задумалась. Минут на пять… Но пробка была надёжной, он это знал по своему опыту. До сих пор они продвинулись только до середины моста.
Даже немного меньше.
– А как же Советский Союз? – спросила она. – Он ведь всё подтвредил, и сейчас тоже.
– А кто вы думаете правит миром с 1945-48 года? – спросил Сергей.
Машина ехала очень медленно. Лана наклонилась вперёд и положила голову на сложенные на панели руки, чтобы лучше видеть его лицо.
– Вы меня спрашиваете? – уточнила она.
Положив голову на панель с бардачком, она два раза невинно моргнула длинными ресницами.
«Кокетничает…» – подумал он.
Для него это было неожиданно. В такой момент… когда он рассуждает о судьбе евреев во время войны.
– Угу, – сказал он.
– Ну… наверно, американцы, – сказала она. – А потом и Советский Союз.
– Вы не историк, а всё равно знаете, – подпустил он незаметную лесть. – В конце войны у СССР осталась лишь треть всей армии, и половина промышленности и сельского хозяйства. Не говоря уже об атомной бомбе. Поэтому он был для Америки всего лишь пугалом, чтобы подчинить себе Европу, – сказал он. – Я это знаю как специалист. – Да и в конце, когда СССР усилился до практического равенства с Америкой, она всё равно правила. Ведь в итоге развалился он, а не она.
– Да-а… ловко чешете, – проговорила она со смешком. – И в сердце льстец всегда отыщет уголок…
«Заметила», – с досадой подумал он.
Он не совсем уловил, что она имела в виду. Недоверие или просто вспомнила «Место встречи»?
– Итого, вы согласны с арабами и левыми либералами, что Израиль – в сущности нацистское государство? – вкрадчиво спросила она.
– Какого цвета паруса, алые или кровавые? – пожал плечами он. – Главное, как вы к ним относитесь, не правда ли? Лет в восемнадцать, когда я был крайним расистом, я одно время слегка жалел, что я не еврей. Потому что не мог понять, кто белее, евреи или русские. Но потом это прошло… Хотя в Москве в семидесятых годах меня часто принимали за еврея, и раза три чуть не побили за это. У меня ведь мама армянка, – добавил он.
– А вы уверены, что они алые? – в задумчивости спросила она.
– Хм… конечно, – сказал он, повернув к ней голову. Он влюблялся всё больше и больше. Да и не мудрено… – Я люблю Грина, – добавил он.
– Я тоже, – с теплотой сказала она, посмотрев на него.
Так, что у него замерло сердце.
– Ну а как же со зверствами немецких карательных отрядов в Белоруссии? – спросила она. – Они тоже были украинцами?
– Хм… в основном да, – сказал он. – Хотя у нас в СССР об этом старались не говорить, чтобы не портить дружбы народов. Ну а немцы… вы смотрели советский фильм «Жажда»?
– Угу, – произнесла она. – А вы? – с интересом спросила она.
Она забыла, что он из другого поколения. Ну, не совсем… Но почти.
– Да-а, - протянул он. – Там довольно хорошо показаны немцы.
– Что же, они совсем невинные? – сказала она. – Как ягнята?
– Нет, почему, – сказал он. – Были случаи отдельные… как и в любой войне. Вы бы почитали о Тридцатилетней войне в 17-ом веке, – добавил он. – Тридцать процентов населения Германии уничтожено. Все подряд… дети, женщины, старики. И никто никого не судил. Наоборот, обе Церкви признали друг друга.
– Ужас, – тронуто промолвила она.
– Война есть война, – сказал он, чуть пожав плечами. – Сейчас ведь не Золотой век, – добавил он. – Но всё же… есть разные нации… разный накал страстей… разные обычаи… и разные случаи. Например, когда в одиннадцатом веке в Норвегии дружина короля сожгла заживо богатого викинга в его доме… со всеми домочадцами. Только за то, что тот не стал признавать его главенство. Или как в Англии вождя датских викингов бросили в яму с гадюками. Не думаю, что это приятнее... А сажание на кол в Швеции во времена датской войны… По сравнению с ними немцы вели себя как Швейцер в Африке, – докончил он.
В его голосе была саркастическая нотка. Он не уважал Швейцера и тому подобную слюнявую шваль.
– Вы читали книгу Иисуса Навина?
Она молча кивнула.
– Но евреев никто в этом не обвиняет, – сказал он. – Кроме лжехристиан.
– Угу, – тихо произнесла она.
Она понимала, почему он не сказал «Ветхий завет». Хотя сама читала и Новый. Но папа посоветовал ей об этом не очень распространяться.
Среди верующих евреев.
– Победителя не судят, – сказал он. – Поэтому вы вряд ли читали немецкие воспоминания о советской оккупации.
– Нет, – мотнула она головой. – А вы?
– Читал… в английском переводе, – сказал он. – Бывало и пострашнее, чем в Белоруссии. Особенно если говорить не о Красной армии, а о местных народах. Чехи, сербы, поляки…
– Да? – сказала она.
Она ему верила. А это самое главное... Теперь надо было не потерять это доверие. И приобрести симпатию девушки. Конечно, он об этом не думал.
А просто чувствовал.

– Значит, Америка вам не очень нравится? – спросила она, о чём-то думая. – А что же тогда?
– Ну-у…
– Кроме Израиля, – досказала она.
– Больше всего – Южная Африка, – сказал он. – Я туда с самого начала хотел переехать, с сентября 1980 года. Но не получилось...
Он не знал, почему.
Тогда.
– Но больше не сама страна, а государство Африканера, – пояснил он.
– Апартеида? – чуть смешливо добавила она.
– Ага, – подтвердил он.
– А СССР?
– Нет, – честно признался он. – Но песни и кино были хорошие, особенно в пятидесятых годах. Да и вообще… – вспомнил он своё детство.
О прошлом он обычно вспоминал только хорошее. Как и любой человек с живой душой.
– Да-а, – согласилась она, смотря на него из своего угла сиденья и удивляясь, что у него такие же вкусы.
Как у неё.
– А мне нравится, – сказала. – Точнее, раньше… а теперь его нет – докончила она с грустной ноткой в голосе.
Она ведь не знала, чего она избежала при Горбачёве и Ельцине. Как и большинство советских эмигрантов. Не считая политических.
      Он не нашёлся, что сказать.

В философии Сергея были большие изъяны. Да он и был всего лишь человеком 42-ух лет, которому неоткуда было получить в этом помощь, в печатной культуре 19-го и 20-го века.

      Мост кончался.
На огромном мосту Washington bridge был серьёзный затор из-за какого-то ремонта на верхнем ярусе, и они доехали до той улицы только без десяти одиннадцать.
– Наконец, – вздохнула девушка, посмотрев в окно на неприветливую мокрую и холодную улицу. – С грехом пополам.
Машина стояла на том же самом месте, где он впервые увидел выходящую из здания стройную девушку в изящном сером пальто с капюшоном.
И где она к нему села.
– Выключайте мотор, – сказала она.
– Почему? – не понял он.
– Пойдём ко мне кофе пить, – пояснила она. – Вы не против? – с подвохом спросила она милым голосом, чуть наклонив голову.
– Н-не, – чуть слышно пробормотал он.
У него на минуту перехватило в горле. На это он не рассчитывал. Точнее, на это он даже не надеялся. Посмотреть, как она живёт, вместе с ней… об этом он только мечтал.
Иногда.
– A-а… – пробормотал он. – Вы что, здесь живёте?
Вдоль улицы росли большие старые узловатые вязы. Сергей стал вспоминать южные деревья. Бук, граб, вяз, тис, дуб, каштан, карагач… Хотя тис – вроде хвойное, вроде кипариса.
– Да, – она махнула куда-то в конец улицы на другой стороне. – Вон там.
Окна в большинстве домов ещё светились. Было ещё не так поздно… тем более для пятницы. Пригородная улица под тёмным небом снова обдала их промозглой сыростью. Мокрый снег перешёл в холодный дождь. Сергей молча выключил машину, вытащив ключ. В стеклянном офисном здании неподалёку светились только два этажа, второй и пятый… или шестой. Когда он захлопнул дверцу, Лана уже ждала его возле машины. Она стояла, чуть дрожа от пронизыващего холодного ветра. Пальто было достаточно тёплое, но оно немного промокло.
– Пойдёмте? – сказала она.
Он только кивнул головой. Несмотря на весь свой жизненный опыт, ему и в голову не приходило ничего, кроме кофе и ещё часа беседы с ней. В некоторых случаях его познания жизни пропадали, в том числе литературные.
Бесследно.

Подойдя к четырёхэтажному дому, она вытащила из сумочки ключ и стала продрогшими руками отпирать стеклянную дверь в просторный тамбур. За полутёмным тамбуром через вторую стеклянную дверь виднелся освещённый холл, обшитый деревом медового цвета.
– Опять не открывается, – с милой досадой пожаловалась она. – Попробуйте вы.
Она чуть отошла, и после некоторых стараний Сергей открыл стеклянную дверь в полутёмное пространство.
– У меня руки озябли, – виновато сказала она, беря у него ключи.
Вторая дверь открылась без проблем. За ней был пустой ярко освещённый холл с двумя лифтами в большом углублении посредине.
– Второй этаж, – сказала она ему.
Девушка подула, чтобы согреть сложенные озябшие руки. Лифт мягко тронулся с места. В нём была зелёная обивка.
«Дорогая квартира», – подумал Сергей.
– Ну вот мы и дома, – сказала она, открыв свою дверь и пропуская его. – Не бойтесь, там никого нет, – добавила она.
Она прекрасно его понимала.
Сняв с себя полупромокшее пальто с капюшоном и повесив его на вешалку, она открыла широкую раздвижную дверь и облегчённо упала на пышное как облако кресло, обитое тёмно-зелёным букле.
– Ох, устала, – проговорила она. – Ну и холодища сегодня, правда?
Сергей остановился в дверях, не зная, что ему делать. Комната была светлая, с кремовыми стенами. Почти незаметные лампы в углах светили в потолок, создавая мягкий рассеянный свет. Напротив зелёного дивана и столика с креслами была тёмная стенка с книгами, посередине которой висела красочная картина. Между книгами на полках были раставлены большие ракушки и куски малахита.
Она развалилась в утопающем кресле, протянув вперёд и скрестив ноги в модных красноватых сапогах почти до колен. Модных в Европе… местные такие не носили.
– Ну садитесь, – сказала она. – Чего вы встали, как завороженный?
Он поискал глазами и не найдя стула, сел на краешек такого же пышного кресла, только сбоку и подальше, у низкого журнального столика.
Не так удобно, но…
– Знаете, зачем я вас позвала? – спросила она.
– Ну-у… э-э… кофе, – пробормотал он, чуть пожав плечами.
Девушка внимательно посмотрела на него серыми глазами. Она откинула голову с пучком волос на мягкую зелёную подушку кресла. Она-то прекрасно знала… ей хотелось побеседовать с ним ещё и послушать его россказней. Особенно про разные планеты… и тому подобное.
– Значит, вы не видите в этом ничего особенного? – полюбопытствовала она.
– Э-э… в каком смысле? – не понял он.
– В обычном, – сообщила она.
– Н-нет… – пробормотал он, почему-то посмотрев на свои промокшие кеды.
Они были не очень-то новые. Но до него вдруг дошло, на что она намекает, и он тут же покраснел.
– Ну?.. – недоверчиво посмотрела она на него.
– А что? – спросил он, стараясь не показать своего смущения.
Несмотря на то, что уже провёл с ней почти три часа, он готов был провалиться сквозь землю.
– Вы умеете делать кофе, Сергей? – спросила она, не отвечая.
– Ну… умею, – сказал он.
У него похолодело в груди оттого, что она назвала его по имени. В первый раз… до этого как-то не приходилось.
А ему тем более.
– Ну пойдите, сделайте, – предложила она. – Там на кухне кофеварка.
Ей совсем не хотелось вставать со своего мягкого дивана. И чего она устала?.. Наверно, просто не привыкла так долго сидеть на неудобном сиденье в старом такси.
– Ладно, – сказал он, поднимаясь.
– Если что, позовите меня на помощь, – крикнула она ему вслед.
Выйдя за открытую раздвижную дверь, он пошёл направо, нашёл в темноте кухню и зажёг свет.
Тут всё блестело.
Кофеварка была не такая, как у него дома, а автоматическая… с которой он не очень-то умел обращаться. Когда он работал ночным сторожем в богатых манхэттенских небоскрёбах, кофе текло из автомата само, только нажимай кнопку.
А тут…
Так и не справившись с кофеваркой, он легонько стукнул её сверху. Кофе не текло… случайно оглянувшись, он увидел в дверях Лану.
Она стояла там и наблюдала за ним.
«Нарочно, что ли?..» – подумал он.
– Правильно, – смешливо сказала она. – Нечего с ней церемониться.
Она подошла поближе.
– А фильтр положили? – спросила она.
– Нет, – он качнул головой.
– А кофе?
– Вон, – сказал он, открыв крышку.
– Курам на смех, – сказала она. – Разве так делают кофе?
– А как? – спросил он.
– Вы мне всю кофеварку испортите, – сурово упрекнула она, не обращая внимания на его вопрос.
– М-м… извините, – выдавил он, покраснев.
– Ладно уж… повинную голову меч не сечёт, – милостиво сказала она, чуть отодвинув его плечом и сама занимаясь с кофеваркой.
От этого прикосновения у него защекотало под ложечкой.
– Вот, – сказала она. – Теперь сидите здесь и ждите.
– А вы?
– А я сейчас приду, ладно? – сказала она.
– Угу, – кивнул он.
По крайней мере, тут были нормальные стулья, из лакированного дерева. Они небрежно стояли у стола, а один – около такого же лакированного шкафчика возле мойки. Как будто на него вставали.
Чтобы что-то достать.
– Не взыщите, – обернулась она, уходя в тёмный коридор.

Вернувшись, она сама проворно достала из нижнего шкафчика чашки, из верхнего сахарницу, из холодильника сливки, перелила кофе в стеклянный кофейник с длинной белой кухонной стойки, бросила в две чашки по маленькой ложечке из высокой деревянной вазочки в виде медово-жёлтого медведя около мойки и взяла блестящий как серебро поднос, который лежал рядом с кофеваркой.
– Ну пошли, – сказала она, нагрузив всё это на поднос. – А поднос сами несите.
– Ставьте на тот столик, – показала она на тёмный полированный столик у такого же как кресла, пышного и широкого зелёного дивана. – Садитесь сюда.
Он послушно сел на зелёное кресло у столика, а она уселась на тёмно-зелёном диване, навалившись боком на мягкую подушку подлокотника. В своём сером вязаном костюме цвета покрытого облаками неба, с юбкой до полуколена.
– Ну чего вы смотрите? – сказала она, заметив его взгляд. – Рассказывайте.
В милом голосе девушки звучало удовлетворение. У неё была хорошая фигура, а он случайно засмотрелся.
Бескорыстно.
– Про что? – спросил он, чуть покраснев.
– Не знаю… – задумчиво произнесла она.
– А вы тут одна живёте? – случайно сорвалось у него.
– А вам что? – спросила она.
Он запнулся, смутившись.
Она налила себе кофе из кофейника и чуть попробовала пальцем дымящееся горячее кофе. Закинув ногу за ногу в серой юбке ниже колен, она на минутку задумалась о чём-то своём, глядя на волны тяжёлой шторы болотного цвета.
– Э-э… вы… – пробормотал он, пытаясь привлечь её внимание.
– Что? – повернулась она к нему. – Чего вы стесняетесь… называйте меня Ланой.
У него запершило в горле. Он уже был влюблён по уши. И как всегда в таких случаях, этого нельзя было скрыть.
Тем более от неё.
– Ну чего вам? – спросила она. – Можно, я буду называть вас по имени? Не люблю формальностей, – добавила она.
– Угу, – кивнул он.
У него снова защекотало в горле. От того, что она спросила про это.
Но это было ещё не всё…
– Ничего, – привередливо сказала она, отпив глоточек горячего кофе из маленькой коричневой чашечки с красным драконом. – Нормально… горячее.
«Да-а…» – подумал он.
После дождя со снегом.
Она похвалила кофе, как будто он сам его делал, а не она… со своей дурацкой кофеваркой на кухне. Девушка поставила одну ногу в длинном сапоге на край столика. Он смутился и посмотрел на овальный край ковра с бледными розами на полу.
– А вы что не пьёте, Серёжа?
Он застыл от неожиданности. В этом не было ничего сногсшибательного. Само по себе… Но для него это было непостижимо. Что его так называет молодая девушка.
В которую он влюблён.
– Я?.. Ничего, – промямлил он, взяв с подноса чашечку с красным японским драконом.
– Для начала объясните мне, – взяла она вожжи в свои руки, – откуда вы взяли, что американцы обходили лагеря, чтобы уморить евреев?
– М-м… – стал он собираться с мыслями.
Вообще, сейчас он думал совсем о другом. Да и она думала о чём-то… не говоря об этом.
– Читали нацистскую литературу? – подсказала она.
Он чуть покраснел.
Она была из еврейской семьи… и ему невольно становилось неуютно от подобных вопросов.
– Хгм… – у него чуть запершило в горле. – Это всего лишь клеймо, – объяснил он, чуть покраснев от стеснения. – Всё равно, что в СССР у вас спросили бы в 1939 году «вы что, читали троцкистскую литературу?» Или во времена Маккарти – «вы что, читали коммунистическую литературу?» …или в Германии во время войны – «вы что, читали большевистскую литературу?»
– Ну и что? – сказала она. – Сейчас ведь у нас не Маккарти.
– Вы хотите сказать, что сейчас лучше? – мягко спросил он.
Она чуть запнулась, задумавшись.
– Нет, – сказала она. – Хотя для евреев… не знаю, – откровенно призналась она. – Если бы я была белокурой христианкой, то конечно хуже. А так… по шее и ворот, – докончила она свою мысль.
«Пословиц начиталась…» – подумал он.
Лана отпила своё кофе, снова задумавшись. Она откинулась на мягкую как пух спинку дивана. Достав до неё спиной, она чуть утонула в диване с приподнятыми коленями, в тёмных красноватых сапогах почти до колена. Мельком показался верх сапог под серой юбкой.
– Или у араба в Газе спросить «ты что, за Израиль?» – продолжил он.
– По-моему, вы слегка увлеклись, – заметила она, подумав. – В любом случае ясно, что кто-то прав… или более прав. Значит, вы больше верите им?
– М-м… я историк, – сказал он. – Вообще, это очень просто, если есть совесть, – сказал он. – Главное, не верить английскому Дракону…
– К-какому? – чуть запнулась она.
– Английскому, – пояснил он.
– Вы выражаетесь, как Кретьен де Труа, – с едкостью сказала она, поставив на столик свою чашечку. – В «Ланселоте».
Сергей помнил имя, но не очень представлял, кто это. Кроме страны и эпохи.
– Историк? – спросил он.
– Не знаю… – протянула она. – Я читала только романы… рыцарские.
– Я тоже читал, ещё в Москве, – сказал он. – Несколько штук. Но по-моему, они были анонимные, кроме Романа о Розе… До двенадцатого века их не подписывали. Да и вообще, тогда мало писали. Больше устно рассказывали…
Сергей вспомнил свои длинные повести, которые он рассказывал своему брату Андрюшке. Там было всё… От древней старины до умопомрачительной фантастики.
– А может, я позабыл, – задумчиво добавил он. – Хотя нет, историк был Фруассар… но его хроники почище любого романа.
Он читал отрывки в монографии Доза.
– Ну так что же с английским Драконом? – поинтересовалась она, чуть наклонив набок голову. – Что это?
В голосе девушки прозвучало неподдельное любопытство.
– Ну-у… в данном случае это воплощённое существо другого порядка.
– Какого это? – ещё больше заинтересовалась она, не отводя от него серых глаз.
– То, что мы не видим плотскими глазами, – сказал он. – Ведь на земле происходят сказочные вещи… только не из добрых сказок, – добавил он. – Во всяком случае, в наше время.
– Вы верите в драконов? – слегка подтрунила она.
– А что? – пожал он плечами. – Они и сейчас есть… только не показываются.
– Почему? – спросила она, шевельнув ногой в сапоге на диване.
Он невольно отвлёкся. Оба замолчали… Он стал рассматривать книги у неё в тёмной стенке до потолка напротив зелёного дивана, а она воспользовалась этим, посмотрев на него в профиль.
– Ну? – сказала она, удовлетворившись.
Рассматриванием его профиля с окладистой седоватой бородой. В конце концов, она привыкла к чёрным бородам лопатой у своих братьев и папы… Да и в синагоге, где она иногда появлялась.
Два раза в год.
– Не знаю… слишком много народа, наверно, – сказал он. – Вообще, теперь связь с потусторонним миром нарушена. Вы же знаете...
Он привык, что она ловит с полуслова. И достаточно знает, как и следует образованной девушке касты кшариев… как Боадицея и Изабелла.
– Ничего я не знаю, – сказала она. – Сами расскажите…
– Ну, – сказал он, раздумывая, – наверно к концу космического Дня сатане в конце концов удаётся почти оборвать связь земли с Навью, её продолжением.
– Для чего это? – поддела она, чуть наклонив голову в ладонях.
По привычке, ей это казалось больше похоже на сказки, чем на реальность.

Он и сам не знал ответа, в данный момент. В том и заключается талант учителя… объясняя что-то, он осеняется знанием свыше.
Для тех, кто хочет его получить.

– Ну-у… – протянул он, подумав. – Потому что эта связь делает человека более независимым от сил Преисподней.
– То есть, вы думаете… чем больше эльфов и гномов, тем лучше? – сделала она вывод.
Согнувшись вперёд, она оперлась локтями на свои колени в серой юбке, обняв ладонями щёки. С манжета мягкого серого свитера с широким отворотом под горло чуть свешивался браслет в виде тонкой золотой цепочки.
– Ну да, – сказал он, забыв о кофе и обо всём прочем, кроме неё. – …Ведь чем меньше мы видим потусторонних существ, тем больше привязываемся к этому миру… и теряем связь с Небесами.
– Да? – мило произнесла она.
– Ну конечно… отсюда и практический материализм, да и всё остальное, – пробормотал он. – Отчасти.
– А что значит практический? – промолвила она. - Бытовой, что ли?
– Ну-у… примерно в этом смысле, – произнёс он, собираясь с мыслями. – То есть, не умственный, а сердечный. Когда умом знаешь обо всём, но сердцем веришь только в этот мир. А это им и надо…
– Кому?
– Злым духам, – пояснил он. – Ведь они губят не умы, а сердца… как и сказано в Библии.
– Значит, старинные сказки были не только небылицами? – спросила Лана, потеребив тоненькую цепочку у себя на запястье.
– Ну да… – сказал он. – Что касается сказочных существ, во всяком случае. Да и в Библии полно великанов, драконов и всякой нечисти, – вспомнил он. – Только мы этого не замечаем.
– А английский дракон, – поинтересовалась она. – Это что, из сферы мифологии? То есть, символы и метафоры?
– Ну да, – согласился он. – Но любой символ имеет реальный смысл, то есть наполнен действительной реальностью. Скажем, дерево… это символ человека или народа, но одновременно оно и воплощение в нашем мире той положительной части потустороннего духа, которая связывает его с земным миром, то есть с материей. В данном случае…
– Потустороннего духа… – задумчиво проговорила согнувшаяся на мягком диване девушка, обняв ладонями щёки.
Он посмотрел на длинные красные ногти у неё на мизинцах. Не бесконечно длинные, но всё же…
– Вы имеете в виду, усопшей души? – закончила она.
– Ну да, – сказал он. – Те души, которые потеряли присущую плоть, перейдя в Навь и поэтому могут укоренённо воплощаться в Земной сфере только как растения.
– А гномы?.. – спросила она.
– А это их неукоренённые воплощения, – сказал он. – Которые могут раствориться в воздухе.
– То я-явятся, то растворя-ятся… – пропела она, опершись руками  в подушку дивана у себя за спиной.
Она не подражала голосу Высоцкого, но ему стало смешно от серьёзного вида девушки.
– Ну и какого они порядка? – иронически поинтересовалась она.
– Третьего, – сказал он. – Частично или временно воплощённые души из потустороннего мира, в теле, отражающем текущее состояние их души.
– М-мм, – с удовлетворением протянула Лана.
«Как на экзамене по английскому», – вспомнил он своё далёкое прошлое и пожилую преподавательницу Фрадкину.
Промахи на уроках английского она обычно комментировала: «Железная мужская логика».
– А мы?..
Девушка снова сидела, упёршись локтями в серую юбку и чуть протянув красноватые сапоги по блестящему тёмному паркету.
– Первого, – сказал он. – Второй порядок – растения из Нави, то есть усопшие души с их доброй стороны. Четвёртый – животные первого типа, то есть земное воплощение душ из ада, отражающее их добрую сторону.
Лана внимательно слушала, не перебивая. Она как будто попала в другой, сказочный мир… а совсем не тот, который изучала в школе.
– Пятый – сами гуманоиды, – продолжал Сергей, увлёкшись. – То есть обитатели ада, случайно попавшие или завезённые на нашу Обитаемую планету.
– А какие они? – спросила девушка, на краешке мягкого дивана в сером костюме с длинной юбкой.

Как шестилетняя девочка.

– Ну-у… – произнёс он. – Вы видели кино «Кин-дза-дза»?
– Угу, – промолвила она, не шевельнувшись.
– Ну вот такие… только это самые приличные, – добавил он. – И внешне, и внутренне.
– А шестой?
– Шестой – животные второго типа, – сказал он. – То есть, внутренние паразиты.
– Да? – спросила она. – А какая у них разница?
На лице милой девушки отразилась смесь брезгливости и интереса.
– Да ну вас, – тут же сказала она. – Лучше не объясняйте… а то ещё наскажете тут. Как всегда...
«Почему как всегда?..» – подумал он, немного обидевшись.
Но сразу понял… по её голосу.
– Ну а седьмой? – спросила она. – Только бросьте ваши штучки, – добавила она, на всякий случай. Тут вам не паноптикум… сами любуйтесь.
– Седьмой – воплощение в виде гоминидов самих злых духов из ада, то есть бесов и чертей.
– Фу, – произнесла девушка на диване, милостиво посмотрев на него. – Надеюсь, вы всё исчерпали?
Этих она не очень-то представляла себе, как и большинство современных людей. Почему эти слова и стали более приличными.
В приличном обществе.
– Нет, – сказал он. – Их всегда семь-восемь видов… восьмой вид – особый, отражающий неисчерпаемость Божию.
– Ну… какой? – спросила девушка, взмахнув длинными ресницами.
Она была снова заинтригована.
Девушка устала сидеть согнувшись и снова откинулась на мягкие подушки дивана, положив правую руку на зелёную подушку подлокотника.
– Временно воплощённые на земле ангелы, – сказал он. – Полностью или частично.
– Ах да, – произнесла она.
Про ангелов на земле она была наслышана. Как и любая девушка из хорошей семьи. Не в смысле дохода, а в смысле воспитания и нравов.
– Это и есть самый высокий порядок, как я понимаю? – прибавила она.
– Ну да, – подтвердил он.
Они снова замолчали, разглядывая друг друга. Осознав это, оба рассмеялись. Сергей немного покраснел. Он не любил выдавать свои чувства. Как будто тому, кому надо это и так не было ясно.
– Так где же воплощается английский Дракон? – спросила Лана, не сводя с него серых глаз.
Встречаясь с которыми, он терял слова. В её глазах была непонятная, непостижимая для него тайна… Как и для любого настоящего мужчины.
Тайна сердца.
– М-м… – протянул он.
Она и не думала забывать, с чего он начал.
– Это другой вид воплощения, – сказал он. – Составное, или коллективное воплощение… Которое мы не можем видеть плотскими глазами. Всё равно, что увидеть дивизию в виде одного богатыря. Которым она на самом деле и является, перед взором небес.
– То есть, вы имеете в виду Англию? – уточнила она.
– Не совсем, – сказал он. – Это весь английский народ, который состоит из нескольких больших и малых членов.
Она так на него посмотрела, что он смутился, на минуту позабыв, о чём говорил. Потом медленно покраснел, как будто провинившийся школьник.
«Хм», – с удовлетворением подумала она. – «Снова попался…»
      – Включая Америку? – спросила она, сочувственно посмотрев на него..
– Конечно, – пожал он плечами. – это тот самый Дракон, который столкнул Рейх и Советский Союз, чтобы потом уничтожить обоих. Что ему и удалось… Ведь у масонов планы на десятки и сотни и даже тысячи лет вперёд. Всё дело в уровне кольца… Они изображаются на древних манускриптах, как кольчатые черви. Ведь не Гитлер всадил нож в спину холую английского масонства, – сказал он. – А совсем наоборот.
– Ой, – поморщилась сероглазая девушка, утопая в пышном зелёном диване. Она отпила глоточек тёплого кофе. – Пожалуйста без подробностей…
Он увлёкся...
Лана задумалась, водя пальцем по холодной поверхности тёмного полированного столика. Конечно, папа часто объяснял, что к чему. Особенно за семейным столом… на праздники. И довольно понятно… Но конечно никогда не упоминал о Шамире.
В таком смысле.
– Хм… похоже, – протянула она. – Но ведь Гитлер сам напал.
– Когда тебя колят иглой с задней парты, ты поворачиваешься не для того, чтобы погрозить пальцем, – сказал Сергей. – Если ты Воин с большой буквы, – добавил он. – Если исподтишка уколоть Воина, то будет большая драка. А английский Дракон и Советский Союз были к этому времени уже тайными союзниками, каждый по своей причине. Последний по слабости…
– Ну да, – насмешливо произнесла она.
– Всё остальное – просто мифы, – объяснил он, пожав плечами. – Вспомните Финскую войну. Да и начало 1941-го…
– Ну ладно, – сказала она, отпив кофе. – А что вы про это читали? – девушка задумчиво проводила взгядом отблески от фар на волнистых плотных шторах болотного цвета.
Сергей был профессиональным историком. Да и вообще, образованным человеком. В прямом смысле этого слова. И это было приятно, для разнообразия.
После остальных.
– Хм… всякое, – сказал он. – Я же учился в СССР. А потом жил здесь… И не просто жил.
– А что? – спросила она, положив ногу на ногу.
– Ну-у… – чуть смущённо сказал он. – Пишу статьи для крайне правых организаций, читал их литературу… В том числе для тайных групп ФБР.
– Представляю, – сказала девушка, чуть выпятив губу. – А при чём тут ФБР? – подняла она тонкие брови.
Он отпил чёрного кофе.
Но уже далеко не такого горячего. Он окинул взглядом столик с коричневыми чашечками и стеклянным кофейником.
С серебряной крышкой.
«Вот что значит болтать… не то, что другие», – подумал он.
Впрочем, он и не хотел ничего другого. В данный момент...
– Хм… а вы думаете, лучше читать Вашингтонскую Правду? – возразил он. – Ну а ФБР… в Америке это – главный идейный центр крайне правых, – пояснил он. – Тайный, конечно. – Как КГБ в Советском Союзе.
– Откуда вы знаете? – не поверила она.
– Да вы и сами знаете… только не всё, – пожал он плечами. – Сами ведь знаете про господство Гувера до 1970-ых годов.
– Ну… слышала, – призналась она.
– А я про ФБР ещё в СССР читал, и в прессе и в институте, – сказал он. – Да и в художественной литературе… Особенно один американский фантастический рассказ, – вспомнил он. – Сильно помог разобраться, что к чему.
– А где вы учились? – спросила она.
– В МГИМО, – сказал он.
– Ну да? – удивилась она. – На экономическом?
«И это знает…» – тоже удивился он.
Хотя тут не было ничего удивительного. Просто она уехала из СССР не в семь лет, как он предполагал, по её английскому.
А в семнадцать. И именно из Москвы… её папа был тогда членом партии и работал на хорошей должности в Министерстве финансов.
Совсем без бороды.
– Не… на МО, – ответил он. – На Западном отделении... по специализации – Англия и доминионы.
– Ого, – сказала она.
Она простодушно и недоверчиво посмотрела на него, повернув к нему округлое лицо с зачёсанными назад волосами.   
– Как же вас угораздило… хорошая работа, за границей. Наверно, работали дипломатом?
На его месте она бы в жизни не убежала… с такой работы, в СССР. Но это сейчас… а тогда, в семнадцать лет, ей хотелось жить в Америке. А теперь… Теперь она и сама не знала, чего ей хочется. Наверно, поехала бы в Израиль… или просто жила бы на берегу тёплого синего моря. На Багамах… но лучше во французской Мартинике. Она любила французский язык… и вообще, Францию. Но у папы тут была хорошая работа.
Да и дела.
– Не… – нехотя сказал он. – Просто дали плохое распределение, потом призвали в армию военным переводчиком и послали в Сирию. А там… ну, просто так получилось… интриги, зависть… Ну и добились, чтобы меня отозвали раньше срока. Я думал, буду невыездным… ну и сбежал, с семьёй.
– У вас были дети? – сочувственно спросила она.
– Только дочка… совсем маленькая, меньше года.
– И что, пошли в американское посольство? – спросила она.
– Нет, что вы, – мотнул он головой, сев поглубже в мягкую подушку зелёного кресла.
Он уже привык к своему совершенно непостижимому положению тут за столиком с кофем, напротив развалившейся на диване Ланы.
Той самой...
– Сирия ведь была советской, – пояснил он. – Пришлось бы жить в посольстве лет десять. А то бы и выдали, потихоньку.
– Почему? – удивилась она.
– Ну, в обмен на что-нибудь, – пожал он плечами.
– Ну… а как же вы тогда? – искренне поинтересовалась она.
– Через Ливан, – сказал он.
– А граница?
– Да-а… там была проблема, – согласился он. – Но мне случайно помог какой-то араб на новеньком мерседесе, – добавил он. – Местная шишка… или толстосум. Взял и провёз нас через границу. Его там знали…
– Почему? – в сомнении поинтересовалась она.
Он пожал плечами. Впрочем… он всегда считал, что богатый араб просто посочувствовал стоящей на обочине молодой паре, тем более с маленьким ребёнком. Но теперь ему пришла в голову другая мысль… которая раньше никогда не приходила. Он был недогадлив, когда дело касалось житейских вопросов. Ведь этот араб приглашал их в свой дом, в Хомсе. Значит, мог иметь виды на Нелли. Она была тогда красивой... По-настоящему, а не как в модных журналах.
– Сам не знаю, – сказал он. – Может быть… м-м…
– Ну договаривайте, – подтолкнула его Лана, допив своё кофе и поставив чашку на столик. – Что, жена была красивая?
– Ну… всё может быть, – неопределённо согласился он, вспомнив про Абдаллу.
– Она вам изменяла? – спросила Лана.
Девушке было интересно… и она не собиралась оставлять эту тему. Пока…
– Ну-у… – протянул он, обдумывая, как бы получше выразиться.
– Но если не хотите, можете не говорить, – поправилась она. – Это ваше дело…
– Нет, почему, – пожал он плечами. – Мне-то что… – он ещё подумал, допивая свою чашечку кофе.
Он не положил в него ни сахара, ни сливок. Просто забыл о них…
Лана тоже выпила кофе без ничего.
– Понимаете, – наконец сказал он. – Я прожил такую странную жизнь… всю жизнь я в сущности знал, что она мне изменяет, но мне так не хотелось верить в это, что я не верил. Хотя всё равно мучился, конечно, – добавил он.
– Что, так часто? – с интересом спросила она.
Почему бы и нет… раз уж он ей ответил. И был не против...
– На каждом шагу, – пожал он плечами.
Последний раз он ревновал свою жену в 1991-ом году, когда она работала летом в скаутском лагере НОРР.
А теперь нет.
– Хм… чей черёд, тот и берёт, – промолвила она, чтобы его подбодрить.
Он хмыкнул.
Тоже мне, утешение. Сейчас, задним числом, он тоже переживал.
В воспоминаниях.
– А чего ж вы не развелись? – с любопытством спросила Лана, качнув головой. – Худая трава – из поля вон.
– Я же говорю, сначала не хотел верить, а потом, когда она меня предала в 1987-ом году – из-за детей. Мне бы их всех не оставили, сами знаете. Не то, что в Сирии… – добавил он.
Сказав это, он позволил себе полностью утонуть в мягком кресле, а она снова налегла на пышную зелёную подушку подлокотника, повернувшись к нему из ближнего конца дивана.
Сергей сидел у торца длинного столика.
– Предала? – переспросила она.
– Ну, пошла жаловаться на меня в полицию, – пояснил он.
– Что, сильно буянили? – спросила Лана, взмахнув длинными тёмными ресницами.
– Да нет… не очень, – признался он, чуть краснея.
– Домострой? – поддела она.
– А чего? – сказал он, оправдываясь. – Ветхий завет…
– Побивать камнями? – поинтересовалась она.
– Ну… если не раскается, – допустил он. – А вообще, по закону страны… Бросить, и всё.
Он вспомнил, как его спросила об этом одна девушка, когда ему было девятнадцать лет. В то время он больше уважал свободу воли, и поэтому так и сказал ей, как сейчас… бросить.
Её звали Аня.
Она была лёгкого поведения в более прямом смысле этого слова, и вероятно подрабатывала этим. Тогда это даже не пришло ему в голову. Но сейчас… пожалуй, да… хотя бы за иностранные тряпки.
Однако ответ Ане явно понравился. Он прямо ей сказал, что на ней он не смог бы жениться, намекая на все эти обстоятельства. Они встречались всего недели две, а потом приехали из Африки его родители, без которых он жил два года, она куда-то пропала, а потом в последнюю встречу, вечером в Сокольниках, сказала, чтоб он больше ей не звонил. Как раз когда он уже достаточно влюбился, чтобы его окрутить.
Но сейчас он считал, что это был лучший вариант, чем Нелли. Потом он как-то позвонил и понял, что кто-то решил жениться на ней и наставить на путь истинный.
И что она послушалась.
– А вы? – спросила Лана, с непритворным интересом уставившись на него круглыми серыми глазами.
– Что? – спросил он.
– Всё то же, – сказала она. – Изменяли?
Он вдруг почувствовал, что всё это интересует её скорее как девочку, чем как современную девушку.
Двадцати семи лет.
«Не может быть…» – с недоверием подумал он.
– Нет, – просто сказал он.
– И не пытались?
– Хм… не… просто никогда не получалось, – ответил он, чуть покраснев. – А теперь уже поздно.
Он уже привык к этой девушке с округлым лицом и милым обаятельным голосом.
И не так стеснялся.
– Да ну? – произнесла она, сделав большие глаза, как Мальвина. – Совсем никогда?
– Угу, – сказал он, не понимая, чего тут такого.
Чего она так развеселилась… как маленькая.
– А почему поздно? – полюбопытствовала она.
Он неловко пожал плечами. Всё было и так ясно… Он прекрасно сознавал свои возможности. Ведь некрасивые женщины его не интересовали. Никогда... не считая отрочества, конечно.
– Вам что, шестьдесят один год? – спросила она. – Мой папа и то считает, что ему не поздно.
– А мама? – удивился Сергей.
– А мамы нет… – грустно сказала Лана.
– А что, он с вами советуется? – со скрытым подвохом спросил он.
– Конечно, – сказала она. – Папа мой лучший друг… по-настоящему, единственный, – добавила она.
– Вы вместе живёте? – спросил Сергей.
– Формально да, – сказала она. – Но когда я стала тут работать, он купил мне квартиру в этом доме. Чтобы не ездить на машине из Бруклина.
– И вы тут одна? – немного удивился Сергей.
Судя по всему, что она говорила, это была патриархальная семья. Мог бы тогда и сам переехать. Правда, у них там наверно обжитый дом. Но он лично никогда бы не отпустил своих дочек жить самостоятельно в далёкой квартире. Во-первых, они бы и сами не поехали. У него с детьми была очень близкая связь. Они просто не представляли жизни без семьи.
А во-вторых, глупо.
– А он мне доверяет, – похвасталась Лана.
«Н-да…» – подумал он, посмотрев на широко раскрытую дверь в коридор. Где было полутемно от света из гостиной.
Где они сидели.
– Что, думаете, зря? – спросила она, положив щёку на ладонь и упершись локтём на зелёную подушку подлокотника. Локоть утонул в ней наполовину.
– Нет, почему, – сказал он, чуть покраснев.
Девушке нравилось смотреть, как он краснеет… В её серых глазах появлялся смех.
      «Вот и пристаёт», – подумал он.
– Просто женщину очень легко соблазнить, – объяснил он.
Он высказал эту мысль как чисто научный факт, и поэтому не почувствовал смущения.
Сначала.
– Да? – иронически сказала она.
– Конечно, – сказал он. – Слабый пол…
– Вот ещё, – сказала она.
Он промолчал, опустив глаза.
– У вас что, большой опыт? – с неподдельным любопытством спросила она.
У него покраснели уши.
Он отвернулся, посмотрев на белый как кафель горшок с небольшим миртовым деревцем с белыми цветами около широкого окна, занавешенного тяжёлой шторой.
– Хм… всё ясно, – сказала она.
– Что? – спросил он.
– Не зная броду, не суйся в воду… – задумчиво произнесла она.
– Ну… не-ет… – пробормотал он, отвернувшись на картину с лисой и виноградом.
Посреди целой стенки книг в разноцветных матовых переплётах, некоторые с позолотой. Между рядами книг были расставлены похожие на рыбачьи сетки с ракушками, большие раковины и куски зелёного камня. Он чувствовал, что Лана уставилась на него своими серыми глазами. Она сидела слева, и ему стоило усилий избегать её взгляда.
– Это я так… вообще, – пробормотал он.
– Ну, если вообще… – серьёзно протянула она. – Тогда это можно обсудить... потом.
Он потупил глаза, не зная, кудя деться.
– Подождите, я сниму сапоги, – встала она, немного потянувшись. – Сидите на месте, ладно?
Сергей посмотрел на часы. Было без четверти двенадцать. Лана ушла в просторную тёмную прихожую.
Там зазвонил телефон.
– Нет, папа, – приглушённо донёсся милый голос девушки. – Сейчас лягу.
Воспользовавшись перерывом в разговоре, который иногда по живости походил на допрос с пристрастием, Сергей налил себе из кофейника ещё одну чашку кофе. Оно было уже тёплое, но ему было всё равно.
Почти.
– Ну как, не соскучились? – спросила она, войдя в комнату в тапочках. – А-а… – прибавила она, увидев его с чашкой кофе в руке. – А Васька слушает да ест… а погорячее не хотите?
Ему сразу вспомнилось английское название фильма «В джазе только девушки». Но это было просто совпадение.
В основном.
– Можно, – согласился он. – А что вы сказали своему папе?
– Ничего, – сказала она. – А то будет беспокоиться. А что?
– Так… – туманно сказал он.
– А вы не такой тюфяк, как кажетесь на первый взгляд, – сообщила она, мило улыбаясь. – Думаете, что я подам на сладкое?
– Ничего я не думаю, – сказал он, совсем осмелев.
Ведь теперь он понял её тактику.
Всё время бросать его в краску и любоваться на дело своих рук. Чисто платонически, разумеется… из вредности.
Кому он нужен…
– Ну ладно, – согласилась она. – Давайте своё кофе.
Он протянул ей свою тонкую фарфоровую чашку с японским драконом на коричневом фоне.
«Пускай подогревает…» – мрачно подумал он.
Она ушла.
Обычно он был довольно проницательным. Но сейчас совсем не догадывался, что у неё на уме.

– Ну валяйте дальше, – сказала она, принеся горячий кофейник и снова утонув в своём тёмно-зелёном диване.
Только уже не в дальнем углу, а совсем рядом. Сергей невольно скользнул взглядом по её привлекательной фигуре в вязаном костюме с длинной юбкой чуть ниже колена. Теперь стали видны чёрные кружевные чулки.
Она перехватила его взгляд.
– Вот вы какой… – непонятно протянула она, чуть наклонив голову набок.
– А что? – спросил он, с покрасневшими кончиками ушей.
– На вид-то он хорош, да зелен, – с подвохом сказала она, подняв голову и разглядывая зелёные гроздья винограда на большой картине на противоположной стене, посреди тёмной стенки с книгами до потолка.
Картина была точно по басне.
«Всё-таки добилась…» – с досадой подумал он.
Со сладким замиранием в сердце.
– А про что? – спросил он, чтобы отделаться от её подковырок.
– Про исторические книги, – напомнила она. – Почему вы одним верите, а другим не очень.
– Ну-у… – протянул он. – В основном понимание истории базируется на косвенных доказательствах… или признаках, – сказал он.
– Например? – спросила она, небрежно откинувшись на зелёные подушки дивана и наполовину утонув в них.
– Например, вы видите в комнате пепел от трубки, – пояснил он. – А у вас нет знакомых с трубкой.
– Ну и что? – спросила она.
– Что… значит, тут был мужчина.
Она тихо и заливисто рассмеялась, как серебряный колокольчик, снисходительно посмотрев на него из глубины своего зелёного дивана.
– Что, личные воспоминания?
– Не-ет, – с неловкостью протянул он. – Просто так.
– А если это женщина?
– Что? – не понял он.
– С трубкой, – беспечно объяснила она, отпив из своей чашечки.
– Тогда вы ставите ногу своих умозаключений на столбик вместо табуретки. – сказал он.
– Почему табуретки? – спросила она, приоткрыв рот.
От удивления.
Он только сейчас заметил, что у неё малиновая помада. Сначала казалось, что она ей не шла… но чуть погодя всё вместе производило впечатление изысканной гармонии.
«Что ж… лучше, чем синяя», – подумал он со сладкой смесью любви и обиды на свою судьбу.
– Потому что как учёный, вы стараетесь залезть повыше, – сказал он. – Чем выше, тем дальше видно.
– А-а… – сказала она, посмотрев чуть дольше, чем надо, в его синие глаза. – Недурно.
У него было молодое лицо, если не считать бороды лопатой. Но главное, у него были синие как море глаза. В которые можно было смотреть, как на россыпи звёздного неба.
Когда их видишь, конечно.
– Тогда я пас, – сказала она. – Вам видней.
Он пошевелился, чуть привстав, чтобы поставить на столик свою пустую чашечку.
– Вам пора идти? – спросила она.
В очаровательном голосе утонувшей в зелёном диване девушки сквозило сожаление.
– Мне? – пробормотал он, застигнутый врасплох.
Он не был уверен, почему она спросила. Но всё же… когда задают такие вопросы, принято соглашаться.
– Ну… наверно, – согласился он.
– Зачем это? – случайно сорвалось у неё с языка.
– Э-э… – малоразумительно протянул он, потеряв дар речи.
Он замолчал, оторопело посмотрев на неё. Девушка слегка покраснела.
Она была так хороша…
Сергей забыл, на каком свете он находится и что его так ошеломило.
– Я хотела сказать, почему, – со смущением поправилась она.
– А, – промолвил он, неодолимо краснея.
Не от того, что она сказала, конечно. Он всегда краснел за себя. Потому что не чувствовал своего превосходства над другими.
В этом отношении.
– Ну так что же? – иронично спросила она, тут же оправившись от смущения.
В отличие от него.
– Чего? – бестолково спросил он.
«Опять…» – подумал он, про «Винни-Пуха».
– Пора или нет? – спросила она, не сводя с него серых глаз.
– Э-э… пора… чего? – снова не понял он, предательски покраснев.
После её случайной оговорки его захлестнули такие чувства, с которыми он не силах был сразу совладать.
За одну минуту.
– Чего, чего… вы думаете, я хочу вас прельстить? – поинтересовалась она.
– Да ну вас, – сказал он, снова заливаясь краской.
Она даже немного перепугалась.
– Вы что, Серёжа? – заботливо спросила она. – У вас давления не бывает?
Он молчал, уткнувшись взглядом в стеклянный кофейник на тёмном полированном столике. Возможно, в обычной светской беседе это не произвело бы на него особенного впечатления. Но тут было совсем другое.
Лана…
– Чего вы ко мне пристали, – наконец произнёс он, постепенно приходя себя. – Ничего я не думал… такого, – растерянно добавил он, уже не такой красный.
Не подумав.
– Какого? – с интересом спросила она.
– Никакого, – невразумительно буркнул он, снова опустив глаза в тёмный стол с кофейными чашками.
Кофейник, вазочка с сахаром, серебряный кувшинчик со сливками и коричневые чашки с красными драконами на зелёных лапах стояли на тёмном полированном столике в живописном беспорядке.
– Свежо предание, а верится с трудом, – критически заметила Лана. – Ну да ладно, – продолжила она, свернувшись калачиком в уголке мягкого дивана, обитого зелёным букле. – Раскажите мне ещё что-нибудь.
– Про чего?
По неосторожности он снова загляделся на притягательную фигуру девушки, поджавшей под себя ноги в углу дивана.
Тапочки она сбросила под столик.
– Насмотрелись? – вежливо спросила она.
– Э-э…
Лана увидела его замешательство, и в серых глазах девушки промелькнуло сочувствие. Она решила его не трогать.
Пока.
– Про себя, – сказала она. – Как вы работаете на такси.
– А вам интересно? – с сомнением спросил он.
– А как же, – подтвердила она. – Вы знаете… вам это только кажется, – добавила она.
– Что?
– Что вы неинтересный человек, – сказала она.
– Ну-у… мне и не кажется, – пожал плечами он. – С чего вы взяли?
Она слегка округлила глаза.
– Правда? – сказала она, чуть качнув головой.
Пучок каштановых волос, стянутый бархатной красной повязкой, пошевелился, чуть коснушись зелёной подушки дивана.
Мягкой, как перина.
– Наоборот, – сказал он.
Он совсем не был стеснительным, когда дело касалось его достоинств, в отношении ума и способностей.
С самого отрочества.
– Что наоборот? – уточнила она.
– Хм… в смысле, интересный, – сказал он, чуть покраснев.
Конечно, хвалиться он не привык…
– Беспримерно, – сказала она. – Какое сочетание…
Девушка откинула голову назад, на зелёную подушку дивана. Она задумалась, незаметно смотря на него сквозь чуть прикрытые веки с длинными ресницами.
– Какое? – спросил он.
Ей было уже двадцать семь.
В её семье все с нетерпением ждали её замужества. Хотя папа мало в ней сомневался… но всё же. Да и вообще, надо устраивать жизнь. Не сидеть же всю жизнь в девках. Но все её знакомые были ненамного лучше Севы Каплана. У последнего молодого еврея, с которым её познакомили, глаза были как сливы. И главное, с ними не о чём было поговорить. Если не считать бизнеса и ресторанов.
В основном.
– Удачное, – сказала она.
– Почему? – спросил он.
– Потому что мне нравятся синие глаза, – случайно призналась она.
– Да? – сказал он, чуть покраснев.
– Да, – сказала она. – Как у вас… Серёжа.
Он подумал, что ослышался. Потом посмотрел в бездонные глаза утонувшей в диване Ланы. Онемев от счастья, он замолчал, бездумно вертя в руках свою пустую коричневую чашечку с красным драконом.
– Ну чего ж вы? – напомнила она.
– Что? – сказал он.
– Рассказывайте.
– Ну, чего тут рассказывать, – сказал он. – Снимаю машину в гараже на сутки, работаю два раза в неделю, в основном по аэропортам. Раньше ездил в Манхэттене… там больше заработок.
– А теперь почему? – с интересом спросила она.
– Ну, не знаю… вообще, просто ленюсь, – признался он. – В последнее время денег совсем мало набираю. Иногда вообще несколько долларов.
Лана округлила серые глаза с длинными ресницами.
– Не может быть, – протянула она. – Говорят, на такси прилично зарабатывают… Может, у вас не получается? – с сочувствием спросила она.
– Хм, – хмыкнул он. – Наоборот… прекрасно получается. Вообще, я один из лучших таксистов в Нью-Йорке. Особенно по вождению.
Лана чуть приоткрыла рот.
– Ну да? – сказала она.
Она вытянула губы, рассматривая его.
– Я вижу, скромность вас не очень мучает, – одобрительно заметила она.
Девушка переменила позу… сев на широком диване, протянув по нему ноги в чёрных кружевных чулках. Серая вязаная юбка скрывала колени.
– Вам не холодно? – добродушно спросила она.
– Не-а, – сказал он. – А вам?
– На что вы намекаете? – спросила она.
Она не могла удержаться, чтобы не поставить человека в неловкое положение. Тем более такого, как он.
Чувствительного.
– Я? – удивился он, пытаясь сообразить. – Ни на что…
Однако после небольшого раздумья, у него снова начали краснеть уши. На этот раз, правда, меньше.
Только кончики.
– Ну а теперь скажите мне, сколько вы платите хозяину, – предложила она. – Об остальном я уже примерно догадываюсь.
– Сто сорок за сутки, – сказал он. – Это считается мало, потому что машины старые.
– Кошмар, – двинула Лана головой с пучком каштановых волос по пухлой зелёной подушке дивана. – Кровопийцы.
Он пожал плечами.
Таковы правила игры… когда он начинал работать в 1988-ом году, за сутки платили сто десять.
Тоже за старую машину.
– Ну, теперь вы у меня спросите, – сказала она. – А то так неинтересно.
Она налила себе ещё кофе, добавив туда сливок и сахара. Он и не заметил, что в тот раз она принесла вместе с кофейником такие же чашки, только побольше.
– А ваш папа живёт один? – спросил он.
Она снова заливисто рассмеялась милым голосом. Кончив смеяться, она посмотрела на него.
– Вы не обижаетесь? – спросила она.
– Почему?
– Что я смеюсь, – сказала она. – Невпопад.
«Невпопад…» – подумал он.
От её смеха у него замирало сердце. Смех проницательной и женственной девушки с бездонной глубиной в глазах - как неземная, небесная музыка.
Но особенно Ланы.
– Нет, наоборот, – сказал он. – Вы…
Он замолчал, чуть покраснев. Она с любопытством посмотрела на него, неприметно приняв более соблазнительную позу. Но он мало воспринимал её манящую женскую обаятельность.
Он был влюблён.
– Ну продолжайте, – с нетерпением проговорила она, чувствуя, что у него было на душе.
– Ну-у… я… м-мм… как бы… э-э… в вас влюбился, – наконец выдавил он из себя это слово.
Конечно, она сама это сказала. И даже не один раз… Но то могло быть шуткой. Мало ли что… А признаться самому – надо. Таков был его отрицательный жизненный опыт. Из-за которого он испортил всю свою судьбу.
Данную свыше.

Так он думал.

– Ну вот и хорошо, – с явным удовольствием сказала она. – Наконец высказались… Такие вещи всегда идут на пользу, – туманно добавила она.
– А-а… а что мне делать? – с надеждой спросил он.
– Вы имеете в виду, прямо сейчас? – досказала она.
– Э-э… м-м… нет… вообще, – витиевато высказался он.
– А что вы хотите? – спросила она.
– Вообще? – спросил он.
– Да, – сказала она. – И прямо сейчас.
От волнения у него немного вспотели руки. Девушка на утопающем зелёном диване посмотрела на него влекущим взором, взмахнув длинными ресницами.
Для большей действенности.
– Ну-у… вы не ответили на мой вопрос, – вовремя вспомнил он.
Он налил себе в чашку кофе и стал мешать ложечкой, лихорадочно думая, что она имеет в виду.
– Хм… поэтому вы меня и рассмешили, – сказала она. – У меня два брата, и у обоих семьи. У одного двое детей, а другого один. Так что они занимают почти весь дом. А папа живёт на чердаке. Как и я, пока не переехала сюда. Но на все праздники я там ночую, – добавила она.
– На чердаке? – удивился он.
– Ну, это мы просто так называем, «чердак», – сказала она. – Когда играли в прятки. А на самом деле там три комнаты, – добавила она. – Нам с папой было вполне достаточно.
– Когда были маленькие? – спросил он, вспомнив, как играл со своими детьми, особенно в Астории.
Сейчас было совсем не то… Они в основном читали книжки, пели русские песни, смотрели кино, играли в настольные игры… Но иногда и в подвижные.
Особенно в прятки.
– Нет, почему, – сказала она. – Мы ведь приехали только десять лет назад.
– Значит, вы не ходили в американскую школу? – спросил он.
– Ходила, – сказала она, – только один год.
– Правда? – удивился он.
Она говорила по-английски без всякого акцента. Ну… конечно, десять лет тоже порядочно. Но это не то, что в детстве… например, Нелли так и не научилась говорить по-английски, за пятнадцать лет. Да и он не всегда говорил без акцента, а только иногда.
По наитию.
«Наверно, в белую…» – подумал он.
Он вспомнил, как его детям пришлось ходить в чёрные школы, года три. После того, как жена снова его не послушалась и согласилась на школьное обучение. А до этого он с огромным трудом выхлопотал домашнее. Не повезло особенно Маше и Яне. Они пошли с первого класса. Он думал, что домашнее было для них лучше.
– В еврейскую, – добавила она. – В публичную меня бы в жизни не отправили.
«Да-а...» – подумал он о Нелли.
По его мнению, она и была главной ошибкой во всей его жизни.
– Чтоб легче было поступить в институт, – объяснила Лана, пошевелившись у себя на диване. – Я в Колумбии училась.
– Bachelor? – спросил он.
– Нет, – мотнула она головой. – Master’s.
– По-какому?
– Основной – психология, – ответила она, мило посмотрев на него. – Я одно время хотела в ФБР устроиться.
– Ну и как? – спросил он.
– Ничего… – задумчиво сказала девушка. – Наверно, у них там слишком много психологов.
Но она не знала настоящей причины, как и главной работы своего отца. Которая с самого начала и не давала ему с семьёй уехать в Израиль.
Он ей не говорил.
– Слушайте, – сказала она, понизив голос. – Вы тоже не ответили на мой вопрос… Может, забыли? – с притворной простотой напомнила она.
– Да? – искренне удивился он. – Какой?
– Хм…
Ей не хотелось его повторять. Тогда он потерял бы всякую остроту. Которую она ценила не только в людях, но и в беседах с ними.
– Вспомните сами, – непринуждённо предложила она. – У вас ведь пока нет склероза...
– М-м… – произнёс он, прилежно вспоминая. – А-а… – радостно сказал он.
Сразу осёкшись… ему вдруг показалось, что в вопросе витает дух скрытой двусмысленности.
Ни с того ни с сего.
«Да-а…» – рассудительно подумал он. – «Беседа получилась довольно сумбурная.»
– Ну так что же?.. – спросила девушка в серой юбке, пошевелив вытянутыми на диване ногами в кружевных чулках.
      Он снова вспомнил «Винни-Пуха», и у него появилось мимолётное желание сбросить её с дивана. Конечно, это было не так легко, как сбросить Кролика с ветки. Но иногда мы сами не понимаем, почему нам приходит в голову то или другое.
      – Слушайте, Лана, – обратился он к ней.
Она обаятельно улыбнулась, пошевелившись в утопающем диване.
– Что, Серёжа? – спросила она приторным голосом.
Своим ангельским голосом, который не стал от этого менее влекущим.

Куда-то в небеса.

Он снова замер от щемящего чувства нежности.
– Вы меня нарочно дразните, – сказал он, собравшись с духом.
– Чем это? – спросила она, сделав большие глаза.
Она посмотрела на него серыми глазами, подняв тонкие брови. Он опустил взгляд, снова поглядев на кофейник.
– Сами знаете, – туманно ответил он.
– Ничего я не знаю, – сказала она.
Девушка полуоткрыла тёмно-красные губы в ожидании ответа. Она хотела взглянуть на него, когда он поднимет глаза.
– Ну так что же? – повторила она.
– Вы что, читаете на ночь «Винни-Пуха»? – сорвалось у него.
– А-а… слышала в детстве, – бессовестно солгала она. – А почему вы спрашиваете?
Он уловил в пленяющем голосе девушки новую интонацию. Как у воспитательницы в детском саду. Поймав момент, когда он поднял глаза, она медленно взмахнула длинными тёмными ресницами.
«Ну и ну…» – подумал он,
Он в растерянности замолчал.
– Ну так чего же вы хотите? – спросила она, устав ждать.   
И проявив прекрасное знание вопроса… Вообще, сейчас ему хотелось её поцеловать, прямо в приоткрытые тёмно-красные губы. Но это было исключено.
По его мнению.
– Может, уже поздно? – робко сказал он, посмотрев на часы и ужаснувшись, что уже двенадцать.
Конечно, он не приходил домой так рано. Да и о сегодняшнем заработке он мало заботился… Но он заметил, что Лана немного сонная.
– Вы что, хотите спать? – смешливо спросила она.
– А вы? – спросил он.
– Страх как хочется, – призналась она.
– А во сколько вы ложитесь? – простодушно спросил он.
Лана хмыкнула, вытянув ноги на диване и положив ногу на ногу. Она утопала в нём, как в пуховой перине. Видно было, что ей очень удобно. Она могла провести там всю ночь. Даже если пришлось бы спать.
Иногда она так и делала.
По случаю.
– Мне кажется, наш разговор приобретает слегка гривуазный оттенок, – с едкостью сообщила она.
Он замолчал, немного пристыженный. Действительно, вопрос показался ему не очень уместным.
В данных обстоятельствах.
– Ладно, скажу, – сказала она. – Прощая вашу навязчивость…
Он только открыл рот.
– Часов в одиннадцать. – ответила она. – А вы?
– А я… – подумал он. – Дома примерно так же, а после работы – часа в три… или четыре. Раньше я работал до утра. Пока не кончится смена, в шесть часов. А домой приезжал часов в семь. Ну, чуть пораньше, – добавил он.
– А теперь почему? – с интересом спросила она.
– Сам не знаю, – отозвался он. – Наверно, просто устал… или обленился. Не знаю…
– Ах, да, – вспомнила она. – Ну так чего же вы хотите?
«Ну и ну», – подумал он. – «Приставучая…»
– Я? – сказал он, решив оставить её с носом. – Переехать в Айдахо.
– Прямо сейчас? – раскрыла она глаза.
– Почему… потом, – смешался он.
– А сейчас? – не отстала она.
– А сейчас… – он немного задумался. «Играть так играть…» – подумал он. – Бутерброд с фалафелем.
Она опустила ноги на пол. Он посмотрел на её чёрные кружевные чулки и чуть покраснел… без всякой причины.
Вроде бы.
– Вы что, всегда так бесстыдно врёте? – пожурила она его.
– Н-не-т… – в смущении промямлил он. – Э-э… почему бесстыдно?
– А что… просто такой обычай? – поинтересовалась она.
– Чего? – не понял он.
– Врать?
– Ничего не обычай, – ответил он.
«Да и вообще… с какой стати?» – подумал он. – «Привязалась.»
– А что… только у меня дома?
Вместо ответа он покраснел до корней волос. Она удовлетворённо посмотрела на его красные уши. Он опустил глаза, рассматривая тёмный паркетный пол.
– Странно, – сказала она.
– Чего? – спросил он.
– На что вам сдался этот фалафель, – малопонятно пояснила она.
– А чего такого, – потупившись, сказал он.
Но она не сводила с него глаз.
Она вгоняла его в краску, а потом наслаждалась этим. Тоже мне… представление. Он понял, что для неё это просто развлечение. А для него...
– Вы что, правда хотите есть, Серёжа? – спросила она, нащупывая ногами замшевые тапочки на блестящем паркете из морёного дуба.
– Не-ет, – застенчиво протянул он, сразу отходя.
Хотя он именно в это время заезжал в арабскую закусочную в Greenwich Village, чтобы купить там фалафель.
Примерно.
– Лучше я пойду… – промямлил он, поднимаясь с мягкого как пух кресла.
Чтобы из него вылезти, надо было опереться на столик с подносом и еле тёплым кофейником.
– Ладно чушь пороть, – сказала она. – От меня так скоро не отвяжитесь… Сейчас я принесу. А вы не вздумайте улизнуть, а то… а то будет худо, – докончила она.
Но он и не собирался… у него лично было полно времени. В конце концов, он ей не навязывался. Если ей хочется, пускай…
– Ну ладно, – вздохнул он.
Он был счастлив смотреть на Лану и слушать её чудный милый голос… хоть до самого утра.
Она потрогала еле тёплый кофейник.
– Давайте, я вам помогу, – вызвался он, вставая.
– Нечего тут, – довольно сильно толкнула она его ладошкой в чёрный свитер. Так, что он покачнулся, чуть не упав обратно в кресло. – Бредовая затея… опять хотите кофе варить? – издевательски добавила она.
Он понуро сел на своё место.
«Безалаберный балбес», – подумала она, оглянувшись на него у самой двери в тёмный коридор.
Широкая дверь была раздвинута до конца.

– Ну как, не скучали? – спросила Лана, входя в комнату с тем же подносом.
Сергей вдохнул восхитительный запах свежего кофе. Он заметил, что у неё немного сонливый голос.
Ему стало неловко.
– Ну я пойду, – полувопросительно сказал он, поднимаясь из мягкого как пух зелёного кресла.
– До свиданья, – притворно согласилась она.
С подносом в руках.
Она проводила его взглядом до широко раздвинутой двери в тёмный коридор с прихожей.
– А кофе я для кого сделала? – спросила она, посмотрев ему в спину.
Он обернулся.
У неё на подносе был большой американский бутерброд с помидорами, котлетой и салатом.
И всё прочее.
– Ну, уже поздно… – пробормотал он. – Вам наверно спать пора…
– Да ну? – спросила она, критически посмотрев на него.

Бородатый мужчина средних лет в джинсах и чёрном свитере.

Поставив поднос на низкий тёмный столик, она подошла к нему почти вплотную. Он обернулся и отодвинулся, из деликатности.
– Нет, останьтесь, – строптиво сказала она, потянув его за свитер.
– Ну-у… вы же сами… – пробормотал он, сбитый с толку.
Он робко отступил, но Лана не отпустила пальцы, и чёрный свитер чуть вытянулся.
– Се-рё-жа, – строго промолвила она. – На место.
Она кивнула на его кресло, которое постепенно расправлялось, как пуховая перина.
«Из чего оно…» – подумал он про кресло.
До него дошло, что она сказала. От такой бесцеремонности он почувствовал себя на седьмом небе.
– Вы наверно хотите спать, – в смущении повторил он.
По привычке он избегал смотреть ей в глаза. Обычно он действовал в жизни не в свою пользу. Но это было не нарочно.
А получалось само собой.
– А то как же, – кивнула Лана, поставив на столик поднос.
– Ну-у… тогда я пойду?
– А то нет, – пробормотала она, потерев глаза.
Лана немного хотела спать. Вообще, она не вела светский образ жизни, и довольно редко ложилась спать после двенадцати.
– Не туда, – поймала она его за свитер, когда он снова собрался уходить.
Она подтолкнула его к столику.
Сергею совсем не хотелось спать, потому что в пятницу это был самый разгар рабочего времени. Примерно до трёх часов ночи.
– Э-э… сюда? – спросил он, оказавшись около своего кресла.
– Разумеется, – сказала она.
– А спать? – глупо спросил он.
– А-а… вам не терпится? – язвительно пробормотала она.
Она села на кресло около него. Он потоптался и сел, совсем сбитый с панталыку.
Она явно хотела спать.

Девушка в сером костюме с длинной юбкой и кружевными чулками.

«Ещё заснёт тут», – с опаской подумал он. – «А вдруг у неё дверь с ключами… или сигнализация?»
– Хм… – хмыкнул он. – Не мне… а вам.
«Мне…» – колко подумал он.
Лана слегка зевнула, прикрыв рот ладонью. Она откинулась в кресле, закинув ногу за ногу.
Сбросив тапочки.
– Вы думаете, что это вас касается? – поинтересовалась она. – Сейчас хлебну кофе, и всё будет в порядке, – добавила она, хлопая глазами. – У меня всегда так...
– Как? – спросил он.
– Сначала завалюсь, а потом не хочу спать… до утра, – туманно пояснила она, взяв чашку с дымящимся кофем.
– Почему?
– Сами знаете, – смутно протянула она.
– Бессоница? – сочувственно спросил он.
– Ну, – произнесла она. – Вот как сейчас...
«Тоже мне…» – подумал он. – «Бессоница… сейчас заснёт, как убитая… а я расхлёбывай.»
– А у вас дверь с ключом? – спросил он, на всякий случай.
Она прыснула.
– А что, вы хотите ключ от квартиры, – едко спросила она, повернув к нему голову с каштановым пучком волос на затылке, – где деньги лежат?
Хлебнув сразу полчашки чёрного кофе, она заметно воспряла духом. Девушка в серой юбке чуть нагнулась, повернув голову и заглянув ему в глаза.
– Не-е… – начал он, смутившись.
– Вот, – сказала она, достав из кармана юбки ключ и со стуком бросив его на стол. – Пожалуйста...
Сергей опешил.
Он поглядел на Лану, потом на звякнувший о чашку ключ. Длинный квадратный ключ от особого замка валялся на тёмном столике, чуть поблескивая сталью. Переведя взгляд на поднос, он только сейчас заметил на нём пузатую бутылочку коньяка с чёрно-золотой наклейкой.
Он покосился на Лану.
«Не может быть…» – с недоверием подумал он.
Но бутылка была запечатана.
– Хорошенькое дельце, – осуждающе проговорила она. – Я вам сделала бутерброд… а вы смываться.
Она привстала, расторопно и ловко поставила всё с подноса на столик и снова без сил упала в зелёное пуховое кресло.
– Вот ещё, – подвинула она к Сергею хрустальную вазочку. – Мирабель… я сама сварила.
«Откуда тут мирабель», – подумал он. – «Впрочем, наверно есть… где-нибудь.»
Он протянул руку к ложечке на маленьком блюдце.
– Нет, – сказала Лана, цепко перехватив его руку в чёрном свитере. – Сначала бутерброд… а то аппетит перебьёте, - чуть слышно хмыкнула она.
У него ёкнуло сердце от прикосновения её руки. Взяв со стола бутерброд, он остановился… увидев, как она на него смотрит.
– Ну кусайте, – подначила она.
Ей хотелось посмотреть, понравится ему бутерброд или не очень.
Ключ так и валялся на столике.
– А зачем вам понадобился ключ? – ехидно спросила она.
– Ну… думал, вы заснёте, – прошамкал он, жуя бутерброд.
– А-а… хотели улизнуть, – сказала она. – А если сигнализация?
– А что… есть? – сдуру спросил он, жуя.
– Ещё какая, – похвасталась она, наливая себе ещё горячего кофе. – В жизни отсюда не выберетесь.
– Ну, теперь вы наверно не заснёте, – сказал он, осторожно откусывая от толстого бутерброда.
Стараясь не показаться неряшливым, он всё время думал об этом дурацком бутерброде. Как бы не накрошить на пол… Она заметила его неловкость… чуть дольше посмотрев на него.
– Почему это? – с сомнением спросила она.
«Опять за своё…» – с досадой подумал он.
– Ну… сами знаете, – повторил он её слова.
– Ах та-ак, – протянула она таинственным голосом. – Значит, совсем разошлись?..
– Да ну, – сказал он, почти не покраснев. – Вы сами разошлись.
Она посмотрела на него, закусив губу.
По девушке было видно, что она на что-то решилась. Но на что?..
Он не имел понятия.
– Ну тогда давайте выпьем по рюмочке, – предложила она, подавая ему нераспечатанную пузатую бутылочку. – На ты...
– К-как? – огорошенно пробормотал он, остановив свою руку с бутербродом.
– Очень просто, – успокоила она. – Совсем понемножку… Чего вы боитесь?
– Э-э… а потом что? – маловразумительно спросил он.
– А потом… ничего, – туманно пояснила девушка в серой юбке миди.
Она сидела в кресле, вытянув ноги со сброшенными тапочками.
– Не-е… – пробормотал он, чуть покраснев.
Сергей не мог себе представить, как он будет называть Лану на «ты». Ту самую Лану…
А она его.
– Не хотите?.. – спросила она.
– М-м… – в замешательстве протянул он.
Он хотел… но не мог осмелиться.
Чтобы не отвечать, он снова принялся за свой большой бутерброд.
      – Ну ладно, – просто согласилась она. – Тогда в следующий раз.
Его охватила тёплая волна невообразимого чувства неземной любви.
Снова.
– В следущий раз? – повторил он, шамкая бутербродом.
И стараясь не чавкать.
С самого начала он не надеялся на большее, чем на удачную встречу поклонника с артистом кино. Хотя и надеялся, конечно… В глубине души.
Но не верил.
– Угу, – кивнула она, допивая вторую чашку чёрного кофе.
На этот раз она пила из большой чашки. Чтобы отогнать сон… и не ударить лицом в грязь. Она поставила чашку на столик.
– Ну-у… попробуйте коньяку, – неожиданно предложила она.
– Да ну, – чуть качнул он головой.
– Серёжа, – сказала девушка, удобно свернувшись в кресле. – Вы что, не хотите меня слушаться?
Он раскрыл рот от того, что она так открыто высказала его тайное пожелание.
– М-м… – сказал он, чуть краснея.
– М-м… будем понимать это как молчание, – смешливо сказала она, не двигаясь. – Ну тогда откупорьте бутылку и налейте себе рюмочку. Вон там и штопор есть, – кивнула на поднос.
– Д-э…э… для чего? – пробормотал он, в замешательстве.
– Для храбрости, – неопределённо сказала она.
В отношениях с мужчинами Лана полагалась на советы своего папы. И на свою интуицию...
«Ладно», – подумал Сергей, не обратив внимания на её слова. – «От коньяка ничего не будет… и давление снижается»

С осени этого года понемножку снова начались посторонние воздействия на сердце, и он стал осторожничать. Правда, вино на праздники по-прежнему покупал.
На Рождество и на Пасху.
Одно время он почти перестал отмечать неправославное Рождество, но потом решил восстановить старые семейные традиции, ещё с Астории.

– Ну что, хороший коньяк? – спросила она.
– Угу, – кивнул он.
Это был «Камю», но особого выпуска.
– Хотите ещё? – радушно предложила она.
– Нет, – сказал он. – Я и так кофе напился.
Лана рассмеялась милым зачаровывающим голосом. Он не совсем понял, почему. Иногда она смеялась невпопад, по его мнению.
– Ну, теперь поговорим о вашей семье, – беззастенчиво сказала она, откинувшись в кресле.
Она задумчиво потрогала ногой в кружевном чулке краешек тёмного полированного столика, чуть коснувшись его чашки. Он не решился взять чашку со стола. Чтобы случайно не притронуться к ней. Нога в чулке была без тапочка.
– Берите, берите, – смешливо сказала она, подвинув к нему чашку ногой. – Не бойтесь, она вас не укусит.
«Она…» – бездумно проплыло у него.
Она сочувственно посмотрела на него, не убирая свою упёршуюся в край столика ногу без тапочка и покусав губы, чтобы не засмеяться.
Он отпил глоток горячего кофе.
– Да я вроде всё рассказал, – напомнил он, чуть покраснев и наконец отправив в рот последний кусок злосчастного бутерброда.
– Нетушки, – покачала она головой. – Давайте снова... Всё начистоту.
Он пожал плечами.
Жалко, что ли?
– Зачем вы ко мне приклеились? – мило спросила она. – Раз у вас семья?
Он немедленно смутился, покраснев.
– Я? – чуть растерянно спросил он, перестав жевать.
– Угу, – невозмутимо подтвердила она, взяв ложечкой варенья из розетки.
– М-м… – промямил он, краснея ещё больше.
– Влюбились? – помогла она ему.
«Снова…» – подумал он.
– Н-ну… да, – пробормотал он.
– А жену не любите? – спросила она.
Он только мотнул головой.
– А детей?
– А дети… дети мои, – сказал он, наскоро прожевав бутерброд и налив себе чашку кофе.
– Вот как?.. – задумалась она. – А как же наследственность?
– Н-не знаю, – произнёс он. – М-м… они совсем не такие, как она.
– Да?.. – с сомнением промолвила она. – А сколько им лет, вы знаете?
Он фыркнул.
– Ну, – сказал он. – Ну и что?
– А кто их воспитывал?
– Ну…я, – сказал он.
«А кому же ещё», – подумал он, пожав плечами.
«Естественно…» – подумала она.
– Ну и как по-вашему… они всегда останутся такими, как вы их воспитали? – спросила она, полуоткрыв рот в ожидании.
– Конечно, – сказал он, пожав плечами. – Чего им меняться.
      Он замолчал.

Вообще-то, он замечал иногда что-то… этакое… но почему-то не задумывался. Наверно, не верил, что это всерьёз. Сначала Лина после того, как пошла в школу, года два вдруг перестала относиться к нему, как раньше. А наравне с Нелли, даже чуть хуже… Потом лет в четырнадцать она правда раскаялась и снова стала его дочкой. Но сразу после этого Матвейка неожиданно попал под влияние Нелли. Даже книги они с Нелли стали читать отдельно. Причём такие, которые Сергей не одобрял. «Герой нашего времени» и тому подобное.
Как будто нарочно.
Мало того, Матвейка вдруг сказал, что больше «не верит в касты». Года два назад… в 1993-ем году. Всего в двенадцать лет.

– Ну, чего вы задумались? – спросила Лана. – Уже что-то заметили?
– Да нет… – уклончиво протянул он. – Ничего такого…
Он и правда думал, что всё образуется. Он всегда так думал… И никогда не строил подробных планов на будущее. Всегда бессознательно ожидая от жизни лучшего.
В будущем.
– Нет, признавайтесь, – не согласилась она. – Ведь у вас дети ходят в публичную школу? Да и жена…
– Да ну, – снова открутился он. – Пока всё нормально… я и сам не очень пошёл в своих родителей.
– В обоих? – недоверчиво спросила она, мило наклонив голову набок.
Сергей посмотрел на пучок каштановых волос, слегка расыпавшихся по зелёной подушке кресла.
– Да, – сказал он.
– Хм, – неопределённо хмыкнула она. – Значит, вы особый случай? – слегка иронически добавила она.
Лана помнила то, чему научил её папа. И сама никогда не собиралась меняться. Она с горечью вспомнила свою маму.
Всего три года назад…
– Наверно, – сказал он. – Когда я ещё не родился, у моей мамы был особый сон, – добавил он. – Пророческий.
– О чём? – с живостью поинтересовалась девушка, пошевелившись в кресле.
– Ну, я не помню точно, – сказал он. – Там была вся земля, как земной шар, необъятное голубое небо… и ещё чего-то. Ну-у… в общем, пророческий не по содержанию, а по духу, – малопонятно заключил он.
– А, – понимающе произнесла она.
– И у моей жены был тоже пророческий сон, – добавил он. – В молодости… Когда мне был двадцать один год.
– Какой? – с любопытством спросила она.
– Что у меня было ведро, полное бесценных драгоценных камней, – сказал он. – А потом мы с двоюродным братом поменяли их на бумажные деньги и принесли ей. И их было несметное количество.
– Ну и что? – с сомнением спросила она. – Вы считаете, это хороший сон?
Она уселась, подогнув под себя ногу.
– Ну-у… а что? – протянул он. – Ведь драгоценности означают скорее небесное богатство, а бумажные деньги – земное. Тогда он может быть вполне положительным…
– Земное в смысле денег? – уточнила она, пошевельнув ногой на краю столика.
В милом голосе девушки проскользнуло разочарование. Он посмотрел в её серые глаза.
Она ждала, глядя на него.
– Нет, почему, – сказал он. – Просто небесное богатство, воплощённое на земле.
– Во что?..
– Ну… в божественные земные дела, – пояснил он.
Она слушала его, раскрыв серые глаза. Временами он говорил, как её папа.
– Вы серьёзно? – спросила она.
На всякий случай… Она прекрасно знала, что этот седоватый мужчина с бородой как у деда Мороза не стал бы её обманывать.
– Конечно, – уверенно ответил он. – Сначала я и сам сомневался, особенно из-за личности моего брата, – прибавил он. – Но потом подумал, что сон хороший...
– Для кого? – с лёгкой иронией спросила она.
Сергей чуть смутился. Вообще, он и сейчас был не вполне уверен, что означал тот сон. Но как всегда верил в лучшее.
Всё-таки…
– Для меня, – сказал он.
– Может быть… – задумчиво сказала она. – Попробуйте мирабель, – прибавила она. – Она вкусная.
      – Угу, – согласился он, наклонившись к столику.
Варенье из мирабели было зеленоватого цвета. Он взял прозрачную хрустальную розетку и наложил в неё две ложки варенья.
Только попробовать.
– Серёжа, – вдруг сказала Лана со своего кресла. – Отвернитесь на минуточку, ладно?
Он чуть не вздрогнул от неожиданности, на минуту застыв с ложечкой варенья в руках. Над тёмным лакированным столиком.
«Зачем?» – промелькнуло у него.
– А-а… на сколько? – не к месту спросил он, с чуть покрасневшими ушами.
– Не бойтесь, не надолго, – снисходительно промолвила она. – Я не буду вас соблазнять.
Он опустил голову с красными ушами. Ей просто надоело сидеть в этих дурацких капроновых чулках. Смотря на его голову и застывшую руку с ложечкой варенья, она не долго думая задрала свою вязаную серую юбку, высоко подняла стройные ноги и не вставая с кресла, стянула с себя опостылевшие чулки.
Сначала один, а потом другой.
– Ну, чего же вы? – сказала она, бросив чулки на диван через столик с кофейником и всем остальным. – Оборачивайтесь.
Он повернул голову, посмотрев на Лану со слегка недоумённым выражением лица. Сам не зная, чего он ожидал… Впрочем, он давно пришёл к выводу, что от неё можно было ожидать всего.
Почти.
– Ну, что? – ласково и с насмешкой промолвила девушка в сером вязаном костюме с длинной юбкой. – Не оправдала ваших ожиданий?
Вместо ответа он залился краской от шеи до ушей. Такого он не ожидал даже от неё. Впрочем, подсознательно он был готов ко всему.
Без исключения.
– Ну чего вы, – сердечно пожурила его Лана, в своём сером костюме с длинной юбкой. – Вы что, никогда не были на пляже?
Да-а… с пляжем тут не было ничего общего. Девушка смотрела на него, утонув в кресле и скрестив ноги на блестящем тёмном паркетном полу. Он только сейчас сообразил, что она сняла свои кружевные чулки. Ничего особенного… Просто он к этому не привык. Конечно, не к голым ногам ниже колен.
А вообще.
– Ну, продолжим нашу беседу, – сказала она, развалившись в кресле.
Сон у неё как рукой сняло, после двух чашек крепкого чёрного кофе. И всего прочего...
– Вы что, и Карлсона читаете? – спросил он.
С горящим, но постепенно остывающим лицом.
– Перед сном, – невозмутимо сказала она.
Сергей улыбнулся и чуть откинулся в кресле. На стене справа от него рыжая лиса всё так же облизывалась, не в силах достать зелёные гроздья винограда.
Он облизал свою ложечку.
– Вкусно? – поинтересовалась Лана.
– Угу, – кивнул он.
– Та-ак… – с подвохом протянула она. – Значит, своих детей вы оставить не можете.
– Да, – удручённо вымолвил он.
– Ну а что же вы собирались делать? – спросила она, с искренним интересом посмотрев на него. – Когда позвонили?
Он поднял голову от своей чашки с кофем и утонул в бездонных серых глазах девушки.
– Н-не знаю, – с трудом выдавил он.
– Значит, у вас нет шансов? – полуутвердительно сказала она.
Да-а… ей не надо было ничего объяснять. Она всё понимала с полуслова... и лучше своего собеседника.
В данном случае.
– М-м… ну-у… может быть, – малопонятно протянул он.
Вообще-то, сейчас он был не состоянии отказаться от своего счастья. Если оно вдруг подвернётся. Любовь сильнее смерти и адских уз… он вспомнил и Библию, и мифологию, и то, что сам чувствовал и знал.
– Кошмарный случай, – душевно посочувствовала девушка, посмотрев на его опущенную в задумчивости голову.
Она встала с кресла, мягко ступая босыми ногами по гладкому тёмному паркету к закрытой волнистой шторе болотного цвета. Достав с подоконника из-за неё стеклянный кувшин с водой, она стала поливать миртовое деревце в белом кафельном горшке.
С белыми цветками.
– А что мне делать? – спросил он.
Надеясь с её стороны на то, что ему хотелось, а не что-нибудь более разумное. Ведь когда говорят чувства, разум молчит.
– Ну что… – легко протянула она.
Он отвернулся от неё, посмотрев на зелёный диван с чёрными чулками. На зелёной подушке, ближе к нему… Несколько секунд она оценивающе разглядывала его профиль. С большим норвежским носом и чёрно-серебристой бородой.
– Слушайтесь меня, – решила она. – И всё обойдётся… так или эдак.
Она стояла у тёмного окна на одной ноге, чуть подогнув другую в непередаваемо притягательной позе. Его охватило щемительное чувство нежности.
Он набрался смелости.
– Как? – пробормотал он, не глядя на девушку.
– Там посмотрим, – туманно пообещала она. – Потом.
– Потом? – спросил он, оглянувшись на неё.
Как будто нырнув в холодную воду.
– Ну да, – сказала она. – Вы ведь ещё зайдёте?
– А-а… а можно? – сомневаясь, спросил он.
Лана вернулась на своё место и легко повернувшись на пятке, плюхнулась в своё пуховое зелёное кресло, спиной к цветной картине в тёмной стенке с книгами и торшеру в углу, над маленьким квадратным столиком с парой журналов. У торшера было три кремовых абажура на гибких кольчатых ветвях, как было модно в Европе лет тридцать назад.
– Ох, глухота – большой порок, – насмешливо сказала она, чуть наморщив нос.
– На что вы намекаете? – в замешательстве спросил он.
– Догадайтесь, – сказала она. – Без труда не вынешь и рыбку из пруда.
«Во даёт», – подумал он.
Она знала все пословицы.
Он вспомнил, что во втором-третьем классе сильно увлекался русскими народными пословицами. Когда бабушка водила его в гости к своим знакомым старушкам в Тбилиси, у всех них находились для него различные книжки с русскими пословицами и поговорками.
«Почему?» – пришло ему в голову. – «Может, только у армян?..»
– Дайте-ка мне сумочку, – попросила Лана, кивнув в сторону дивана.
Он поднялся, поднеся ей сумочку. Она порылась в сумочке, бросив её на блестящий тёмный паркет около дивана со стороны дверей.
– Вот вам, – достала она из сумочки ручку.
      Из чёрной сумочки появилась рука Ланы с жёлтой визитной карточкой. Она подала ему свою карточку, расписавшись на обратной стороне красными чернилами. Он взял из её руки карточку, немного ошеломлённо разглядывая прелестный почерк с тонкими красными завитушками. Прикоснувшись к руке девушки, он ощутил небесное блаженство.
– Звоните в любое время, – снисходительно сказала она. – Для вас я делаю исключение… только если поздно, по мобильному телефону. – А то я не люблю вставать посреди ночи, – призналась она.
Он спрятал карточку в карман джинсов. Девушка в сером костюме с длинной юбкой сидела с сумочкой на коленях и ожидающе смотрела на него.
– Ну? – произнесла она.
– Чего? – не понял он.
– А если потеряете карточку, – с интересом спросила она. – Что вы будете делать? Снова звонить мне на радио? Я вам не советую, – сердечно добавила она. – Я и так из-за вас нарушила все правила. – Думаете, Сева не донесёт? – прибавила она. – Если разузнает, конечно.
Она съела ложечку своего варенья.
– А-а… а он у вас бывает? – спросил Сергей, набравшись смелости.
– Ага… разогнался, – саркастически ответила она. – Но всё время набивается… кстати, это он придумал музыкальную лотерею.
Она съела ещё одну ложечку варенья.
«Проголодалась», – подумал он.
– Довольно придурочная игра, – сказал Сергей, допив остатки кофе на дне чашки.
Вообще-то, он сказал это просто из ревности. Ничего особенно придурочного в ней не было.
– Вы так думаете? – с сомнением спросила она. – А слушателям она нравится… особенно некоторым, – добавила она со скрытым ехидством. – В общем, хватит препираться, – деловито сказала она. – Давайте мне вашу карточку.
– А, – осёкся он, чуть краснея. – У меня нет…
Ему было стыдно оттого, что у него не было даже карточки. Не то, что карманного телефона… «Мобильный» он не говорил из принципа. По-русски мобильной бывает связь.
– Нету? – удивилась она, с ноткой простодушного участия в милом голосе. – А мобильного телефона? – догадалась она.
До этого он заказывал карточки, в надежде завести свою контору на дому. У него была лицензия нотариуса, на которую он сдал экзамен ещё в Астории. Но все они уже устарели.
– Нет, – смущаясь, сказал он.
– А как же вам звонить?.. – спросила она.
– Ну… по домашнему, – не понял он.
– А если ваша жена подойдёт? – поинтересовалась деевушка, со скрытым смехом посмотрев на него. – Она не будет против?
«Да-а… – озабоченно подумал он. – «Ещё скажет, что меня нет… или… э-э…»
Он не додумал свою мысль.
– Ладно, – придумала Лана. – Я спрошу вас по-английски… как будто из банка. У вас есть счёт в банке? – вдруг спросила она.

Но счёт в банке у него был.

Он завёл его не так давно, уже Роуздэйле. Когда решил переселиться со всей семьёй в Айдахо и узнал, что прокатная перевозочная фирма принимает в залог за пикап только деньги на карточке. А не так, как в Париже в 1993-ем году, когда он просто дал в залог двести долларов.
Прямо в аэропорте.
– Угу, – кивнул он.
Она достала из своей чёрной сумочки блокнотик и протянула ему.
– Давайте, – сказала он.
Пока он записывал свой телефон, она украдкой наблюдала за ним.
 
Но он не покраснел.

«Странно… о чём он думает?» – подумала она.
– Ну так вот, – сообщила девушка, упираясь босой ногой рядом с его чашкой на тёмном столике. – Я даю вам месяц на размышление… а потом поговорю с вами по телефону. Но только один раз... Чтобы не портить вам семейную жизнь, – смешливо добавила она.
Но он был влюблён без памяти, и не мечтал дальше того, чтобы ходить к ней в гости. Или гулять по улице… О том, что это значит для неё, он не думал.
– Ладно, – упал он духом.
– А чего вы огорчились? – поинтересовалась она.
– Я?… – смутившись, проговорил он. – Ну-у… как сказать…
– Начистоту, – сказала она, облизав губы от зелёного алычового варенья.
Вместе с вареньем она слизала и часть помады, и тут же покопавшись в сумочке, достала тюбик с малиновой помадой.
«Интересно, он и по вкусу малиновый?..» – подумал он.
Он был почти уверен в этом. Во-первых, в моде была помада с запахом. А он почувствовал лёгкий запах малины. Если только не показалось… Что было бы неудивительно, в его состоянии.

А во-вторых…

– Э-э… – пробормотал он. – А раньше месяца нельзя?
– Чего? – не сообразила она.
– Ну… позвонить, – пояснил он, слегка краснея.
– Вы извините меня, Серёжа, – ответила она, прикусив губу. – Но вы балбес.
– Почему? – удивился он.
– Потому что надо лучше понимать того, с кем разговариваете, – пояснила она. – Вы же наверно считаете себя одним из умнейших людей своего времени… Что, неправда?
– Хгм, – несколько смутился он.
Откуда она взяла?..
Он забыл, что два часа назад сам сообщил ей, что он «брахман». И по его тону она прекрасно поняла, что это большая редкость.
 
Но это было так давно...

– Ну, скажите мне, что вы поняли из того, что я сказала? – полюбопытствовала Лана, смотря в зеркальце и тщательно поправляя помаду на своих губах.
– Когда? – бестолково спросил он.
– Ну вот ещё, – хмыкнула она. – Сами вспомните.
Он подумал, стараясь не смотреть на девушку, чтобы не отвлекаться. Когда он смотрел на неё, у него почему-то пропадали умные мысли.
Не то, что в такси…
– Про месяц?.. – неуверенно спросил он.
– Угу, – кивнула она.
– Что вы позвоните мне через месяц? – расстроенно уточнил он.
– Нет, – сказала она.
Она смотрела на него, стараясь заглянуть ему в глаза. Но он бессовестно уворачивался.
– Серёжа, – повелительно сказала она.
Она не собиралась с ним церемониться. Тем более в такое позднее время… Когда давно уже пора спать.
Он поднял голову.
– Посмотрите мне в глаза, – приказала она.
Он послушно посмотрел ей в глаза, и от неожиданности чуть не утонул в них.
– Ну, – подбодрила она. – А теперь не отворачивайтесь.
Он собирался...
Но чем больше смотрел в серые глаза девушки, тем меньше мог это сделать.
«Ого…» – мелькнуло у неё на краю сознания.
Но это было не главное… а совсем наоборот. Она подумала о нём.
– Запоминайте, – сказала она, моргнув. – Позвоните мне завтра… или другой день в течение месяца, в любое время. – Поняли? – сказала она, отводя глаза.
Для неё это тоже было испытанием. Почти таким же, как для него. О чём он даже не подозревал. Он кивнул, с совсем другим настроением. Как будто получил в подарок древний замок на острове в Адриатике.
Только лучше.
– А потом? – спросил он, со смутным подозрением.
Что потом всё кончится.
– А потом я сама позвоню вам, – сказала она. – На случай, если вы потеряете мои телефоны.
– А… а потом? – снова потерял он нить разговора.
Заглянув в серые глаза девушки, развалишейся в мягком кресле сбоку от него.
– А потом всё станет ясно, – туманно пообещала она. – Даже вам, – добавила она со скрытым ехидством.
Она чуть повернула кресло, задумчиво любуясь своими вытянутыми вдоль дивана ногами, наполовину скрытыми серой юбкой.
– Ну что, договорились? – спросила она.
Видя, что от него ничего не добьёшься и с лёгкостью прощая ему это.

Она входила в его положение.

– Угу, – сказал он.
Они замолчали.
– Ну, говорите что-нибудь, – упрекнула она.
– А что? – спросил он.
– Ну хотите, я вам загадаю три загадки? – придумала она. – Если отгадаете, получите награду.
– Какую? – опрометчиво спросил он.
– Отгадайте, – сказала она.
В её тоне не было ничего особенного… На первый взгляд. Но посмотрев в глаза девушки, он невольно покраснел.
      В них было всё…
      Сначала он покраснел немного… Но она не сводила с него глаз, и он делался всё более пунцовым. По самую макушку.
«Хм…» – подумала она.

Достигнув нужного эффекта.

– Обычную, – сказала она. – Как в сказке.
Но он позабыл все сказки и старался выглядеть непринуждённо, помешивая ложечкой в пустой чашке.
– Э-э… в какой? – спросил он.
– Да ну вас, – сказала она. – Сами думайте.
Он молчал, уставившись в пол и чувствуя, что предательская краска и не собирается сходить.
– Ну что я вам, должна сказки рассказывать? – сжалилась она, поглядев на него. – Ну что, согласны?
– Угу, – едва выдавил он.
– Ну вот, первый вопрос, – сказала она, чуть заметно улыбаясь. – Что самое странное на свете?
Услышав от девушки рядом что-то разумное, он стал приходить в себя.
– Самое странное… – задумчиво повторил он. – Н-не знаю…
На ум приходили разные вещи, но все они были или высокопарные или глупые.
– Эх, вы, – сказала она. – А ещё философ.
– А что? – спросил он, с удовольствием чувствуя, что лицо уже не так горит от краски.
Откуда она взяла, что он философ? Он про это не говорил… Ему не пришло в голову вспомнить разговор в такси во время долгой поездки под холодным ночным дождём из нижнего Манхэттена в Форт Ли, на другую сторону Гудзона.
И после этого.
– Время, – поучительно сказала она. – Потому что оно было… и вот его вдруг нет.
– Ну и что?
Он смутно ухватил её мысль… но не совсем. Она оценивающе посмотрела на него, опустив глаза на чёрную бороду с проседью.
– Ну, вам это ещё рано, – сказала она с ноткой мудрости в голосе.
Что не вязалось с её молодостью и длинными тёмно-красными ногтями.
– Почему? – спросил он.
– Хм… не доросли ещё, – мило объяснила она.
Он промолчал, ожидая продолжения.
– Ну, понимаете… – сказала Лана, свернувшись в мягком кресле. – Вот человек жил со своими родителями, у него были разные родственники, дяди и тёти… друзья, знакомые. Были их квартиры, разные дела… а потом он вспоминает всё это – и ничего уже нет, – добавила она с грустной ноткой в голосе. – И никого… а он старый.
«А-а…» – догадался он.
Загадка была не её...
– Да-а… – протянул он. – А вторая?
– Что самое недосягаемое? – небрежно бросила она.
Было видно, что девушка не ожидала путёвого ответа. Ведь и она никогда не могла отгадать таких загадок.
– Недосягаемое? – снова повторил он. – М-м…
В голову приходила какая-то чепуха. Вообще-то, в обычных условиях он догадался бы. Тем более, что уже получил намёк.
Если бы рядом с ним не сидела в кресле Лана в сером костюме с длинной юбкой.
Чуть ниже колен.
– Ну так что же? – спросила она.
– Ну-у… – сказал он. – Всеведение?
– Да ну, – сказала она. – Я же вас спрашиаю не об абстрактном понятии, а о предмете реальности.
      «Ого», – подумал он. «Натаскал…»
– Ну, не знаю, – сдался он.
Тем более, что он уже всё равно проиграл. А ему хотелось посмотреть, что она скажет.
После этого.
– Прошлое, – сказала она. – Два – ноль в мою пользу, – с удовольствием добавила она.
– А третья? – спросил он.
– Что самое неотвратимое? – спросила она, заранее предвкушая свою полную победу.
– М-м… – подумал он. – Будущее.
– Хм… угадали, – слегка удивлённо произнесла она, взмахнув длинными тёмными ресницами.
В её голосе была смесь лёгкого разочарования и одобрения. Хотя на этот раз загадка была совсем простая. Тем более, после двух наводок.
Но не для неё.
– Ну и что я проиграл?.. – беспечно спросил он.
Он редко учился на своих ошибках. Гораздо реже, чем на чужих… И то в основном теоретически. Без особой пользы для себя.
– А-а, вот что вас интересует, – поймала его она. – Так я и знала, – туманно протянула она приманчивым нежным голосом.
Он снова начал неодолимо краснеть, но усилием воли сдержал себя, понимая, что пленительная молодая девушка нарочно подсмеивается над ним.
Она съела ещё ложечку варенья.
– Да ну вас, – немного надулся он. – Чего вы надо мной смеётесь…
С такой девушкой у него не было шансов, в свои сорок два года. И поэтому он почувствовал себя немного обиженным.
– Я? – слегка недоумевающе произнесла она.

Она и не думала.

– Серёжа, – промолвила она ласковым голосом, заглянув ему в глаза.
Он молча опустил голову.
– Подумаешь, – мило произнесла она. – Проиграли сейчас, выиграете в другой раз.
Он молчал, думая о своей бороде лопатой. И чёрном свитере с немного потёртыми локтями.
– Вы что, обиделись? – огорчённо спросила она.
– Не-е… – пробормотал он.
Со значением поглядев на него, она потянулась и встала, безумно притягательной походкой подойдя босыми ногами к широко раскрытой раздвижной двери.
Он проводил её взглядом.
– Совсем-совсем? – спросила она оттуда.
Он молча мотнул головой.
В голову пришёл Незнайка на скамеечке у забора в Зелёном городе.
Когда он прощался с Синеглазкой.
– Ну и чудненько, – сказала она, наклонив голову с каштановым хвостом. – Пойдёмте, я покажу вам кое-что, – таинственно прибавила она.
Он встал.
 
Она привела его на кухню, освещённую ярким светом. Около открытой двери со стеклянным верхом и ситцевой занавеской блестели красные эмалевые ручки узкого стенного шкафа до потолка. Вся кухня была обита светлым деревом. Он почувствовал аромат свежемолотого кофе.
Он подошёл ближе.
– Хотите, я вас поцелую? – спросила она, вытерев губы от варенья.
Его бросило в жар. Такого он не ожидал, даже от неё. Она стояла, облокотившись о дверь и смотрела на него, приоткрыв рот.
– А… – запнулся он, глядя на полуоткрытые тёмно-красные губы. – Н-не знаю… – в оцепенении сказал он, остановившись.
– Чего вы так ошалели? – невинно спросила она. – Я же не предлагаю ничего такого… Не хотите, не надо, – добавила она, пожав плечами. – Отложим на потом… – чуть слышно произнесла она, тайком наблюдая за ним.
Он всё также остолбенело стоял перед шкафчиком до потолка, немного вспотев и в полной растерянности. Не зная, что сказать.
– Я собираю травы, – выручила она его, распахнув дверцу шкафчика. – Смотрите, сколько.
За дверцей были вереницы коробочек с травами, с надписями на английском и русском языке.
– Лечебные? – пробормотал он, смешавшись.
Просто так, чтобы она не вспоминала о тех словах.
– Угу, – кивнула она.
Девушка стояла около него, касаясь его плечом. Отчего он временами терял нить разговора. Она была чуть ниже него ростом.
– Вы любите травы? – спросила она.
– Да-а… ничего, – невразумительно протянул он.
Девушка улыбнулась, поглядев на него снизу вверх. Она знала, что он в полной её власти, и это было приятно. Не вообще, а именно в данном случае.
– Ой, дайте я помою руку, – проговорила она, отойдя от него к раковине и включив холодную воду.
У неё на руке остались следы от зеленоватого варенья из мирабели. Вазочка с которым осталась там, на столике в гостиной с мягкими как пух зелёными креслами и диваном.
– Вот, смотрите, – сказала она, подойдя и снова коснувшись его плечом.
Но на этот раз не только плечом. Он стоял, ничего не соображая.
У него совсем отнялся язык.
– Вот, смотрите, – мило произнесла она. – Вот кипрей… земляника… пустырник… крапива… ландыш… лопух… красавка… мать-и-мачеха… хвощ… тысячелистник… гвоздика, – стала перечислять она, с увлечением показывая ему коробочки с травами. – Клевер, ромашка, шиповник, рябина, малина, калина, боярышник, облепиха, смородина, ежевика, барбарис, зверобой, бесмертник…
Показывая, девушка в длинной серой юбке иногда трогала коробочки. При этом ей приходилось прижиматься к нему… А он не отодвигался, застыв на месте.
– Вам что, неинтересно? – спросила она, оглянувшись на него.
Сергей молчал, потеряв голос от прикосновения к ней. Он чувствовал себя на небесах, в волшебном замке с многочисленными медными шпилями и башенками. И прекрасной и недоступной принцессой.
      – Вы не хотите есть? – вдруг спросила она.
Он мотнул головой. Посмотрев на него и поняв, что большей разговорчивости пока ожидать не приходится, она закрыла шкафчик у него перед носом.
– Ну пойдёмте, – сказала она. – Я покажу вам свой гербарий… В той комнате.
«В какой?» – со смутным опасением подумал он.
– А то у нас мало времени, – добавила она, посмотрев на кухонные часы.
Часы в красном ободке на светлой деревянной стенке, над кухонным столиком.
С чёрными стрелками.
«Докуда?..» – с неясным сомнением подумал он.
Она потащила его в ту же комнату. Подведя его к тёмной полированной стенке с книгами до потолка, она нагнулась и достала из шкафа внизу толстый альбом с пухлым цветастым переплётом. На переплёте болотного света были нарисованы красочные растения, от деревьев до трав с аленькими цветочками.
– Пойдём на диван, – потянула она его.
«Пойдём…»
У него покраснели уши.

Он вспомнил, как много лет назад в своей квартире в Ховрино пытался соблазнить Наташу, рассматривая с ней картинки иностранного немецкого каталога, которого она никогда в жизни не видела. Но ничего не получилось, хотя она была и не против. Как потом между делом призналась, в гостях у своей подруги.
Он познакомился с ними сам, в автобусе. В тот же день... Это был один из шести или семи случаев за всю жизнь, когда он самостоятельно познакомился с девушкой.
В юности он догадывался, что в него влюблялось много девушек. Зрелые женщины тоже, но эту любовь он чувствовал слабее.
Но из этого ничего не выходило. Он был слишком кроток и застенчив, когда дело касалось девушек.
И женщин.
Практически все три девушки, с которыми он имел дело, сами его соблазнили. И лучше всего это получилось у его жены.

– Ну чего вы упёрлись? – потянула его Лана за рукав чёрного свитера. – Пошли.
Но он просто задумался.
– Садитесь, – гостеприимно сказала она, плюхнувшись на мягкий диван. – Вот сюда, – похлопала она по подушке дивана около себя.
Из зелёного букле.
Он скованно сел, сразу утонув в мягком диване и немного съехав в сторону девушки. Достаточно, чтобы коснуться её длинной серой юбки. Сделав вид, что не замечает его состояния, она открыла большой пухлый альбом у себя на коленях… и у него. Он попытался чуть отодвинуться. Но это было невозможно, с альбомом на коленях.
– Ну смотрите, – мило сказала она, не замечая его мучений.
Открыв широкую обложку, она стала показывать ему пальцем засушенные образцы разстений в специальных карманчиках. Он покраснел, чувствуя прикосновение к её телу.
– Вот таволга, – сказала она, потрогав прозрачный карманчик с засушенной травой и не замечая его скованности.
– Вот осиновый лист, – сказала она, мельком оглянувшись на него.
Под каждым растением была надпись рукой Ланы с замысловатыми красными завитушками.
– Вот шотландский вереск, – потрогала она пальцем засушенные листочки. – Вы любите Бёрнса? – спросила она, повернувшись к нему.
Её лицо было совсем рядом, и от этого он немного помолчал, соображая. А она держала палец на своём вереске, не сводя от него глаз.
– Да-а… – сказал не очень уверенно. – Раньше любил… когда в школе учился.
– А теперь?.. – спросила она.
– А теперь… – протянул он. – Ну-у… я думаю, что он был вроде Франсуа Вийона.
Всё же он слишком хорошо чувствовал её бедро через свои джинсы… и её юбку. И это сильно мешало ему думать на отвлечённые темы.
– Да? – с интересом сказала она. – А что, это плохо?
– А вы любите Вийона? – оживился он.
– Ага, – сказала она. – Только не всё… в нём какой-то старинный дух, – призналась она. – Как у аббата Прево.
– А у Чосера? – спросил он, с некоторым замиранием дыхания.
Он не любил Чосера.
– Чосера? – задумчиво спросила она. – Я его не читала… папа мне не советовал.
– А, – сказал он. – А Потоцкого?
– Который «Рукопись»? – уточнила она.
– Угу, – кивнул он.
– Папа сказал, что можно… только когда я выйду замуж, – чуть покраснела она.
Сергей почувствовал, что она в сущности девочка. Не понимая, что это значит.
– А из русских… что вам нравится? – спросил он, почти войдя в свою тарелку.
– М-м… – протянула она, держа альбом и прикасаясь к нему своей серой юбкой.
Всё же это было тяжёлое испытание… Он снова отвлёкся.
– Грин, конечно, – сказала она. – Ну и Шварц… вы его читали?
– Угу, – кивнул он, с чуть покрасневшими ушами.
– Раньше его не печатали, – сказала она. – А теперь всё печатают… чего хочешь. Хоть Гитлера… или «Молот ведьм».
– М-м… – протянул он.
– Вы его читали? – мило спросила она.
– Кого… то есть, чего? – уточнил он.
– Его, – туманно пояснила она.
– Нет, – признался он. – Читал небольшой отрывок, но мне показалось не очень интересно. Я тогда подумал, что нарочно перевирают. А вообще, – добавил он, – я слышал, будто он есть в американских библиотеках. Только надо спросить.
– Да? – удивилась она.
– А чего вы спросили? – спросил он, стесняясь.
У неё была манера уставляться на собеседника, не отрывая от него серых глаз с недосягаемой тайной в бездонной глубине.
– Так… – загадочно произнесла она. – Никогда не видела живого нациста… и одновременно сиониста. – Вы правда сионист?
Она повернула к нему милое лицо, простодушно полуоткрыв рот.
– А чего такого?.. – спросил он. – Вы же слышали, как арабы и разная св… дрянь называет Израиль расистским государством с апартеидом?

Он включал в эту «сволочь» и отдельные лица, и государства, и всю ООН. С шестнадцати лет, когда его осенили небеса, он считал, что их надо уничтожать, как тараканов. Всех, от Пикассо до последнего антирасиста и антифашиста. Так же, как действовал святой Дух в древнем Ханаане.

Лана прикусила губу, заметив, что он постеснялся грубого слова. Она встречала мужчин, которые не стеснялись выражаться.
      – Ну, это они просто для пропаганды… – застенчиво сказала она. – Все так говорят.
– Хм, – хмыкнул он. – в шестнадцатом веке все говорили, что Солнце вращается вокруг Земли. – А сейчас все говорят, что Стравинский – великий композитор. Ну и что? – пожал он плечами.
– А что, вам не нравится Стравинский? – спросила она, склонив голову набок.
– А вам нравится?.. – пожал он плечами, на минуту забыв о прикосновении к её бедру в серой юбке ниже колена, на мягком диване.
Они замолчали.
– Чего вы задумались? – вдруг спросила она, заглянув в его синие затуманенные глаза.
Она тоже влюбилась, и только сейчас это поняла. Хотя и до того почувствовала… Сразу, когда села в машину и увидела его синие глаза.
– Так, – уклончиво сказал он, снова безуспешно попытавшись отодвинуться. – О жизни...
– А чего вы отодвигаетесь? – без стеснения спросила она. – Вам что, неудобно?
Повернув голову, девушка в длинной серой юбке посмотрела ему в глаза. По наитию он не отвернулся, и она раскрыла серые глаза, моргнув тёмными ресницами.
«Ага», – подумал он.

Хоть в чём-то одержав победу.

– Ну-у… а Стравинский? – спросил он.
– Нет, – мотнула она головой. – Я слушаю советские песни. Ободзинского, Сенчину… ну и вообще.

Он почувствовал себя так, как в двадцать лет. Когда его выгнали из пионерского лагеря за неправильные методы воспитания детей, а Нелли получила отпуск на три дня.
Тогда он не знал, почему.
После этого они прожили эти три дня вместе, в уютной комнате её коммунальной квартиры, и это было чудесное слияние духовной и плотской близости с девушкой, которая ему нравилась. Такое слияние, о котором он раньше мог только мечтать.
У неё было много французских книг, в том числе полуфилософских. Они их вместе читали, и их вкусы и взгляды сходились. В то время Нелли действовала на него не так, как Лана… А как на мальчишку, попробовшего вкусный шоколад. Она была пленительна, во всех смыслах.
      Но суть была в душевной близости.

– Ну, чего вы? – она легонько толкнула его локтём в бок.
– А… ничего, – чуть смутился он.
Он снова сделал тактичную попытку чуть отодвинуться от неё. Но диван был к этому не приспособлен.
А наоборот.
«Вот подлецы», – подумал он. – «Придумали…»
– А мы дома сами песни поём, – сказал он, попытавшись откинуться на спинку.
Но она была далековата, а он не мог позволить себе полулежать.
Как она до того.
– Все вместе… или по двое-трое.
– На праздник? – спросила она.
– Не… просто так, – сказал он. – Каждый день.
– А, – сказала она, чуть поскучневшим голосом.
Он не понял, почему.
– А какие? – спросила она.
– Ну… разные, – сказал он. – Советские… и русские народные.
– Ну спойте что-нибудь, – вдруг предложила она, чуть пихнув его коленом.
      Она никогда не видела, чтобы люди пели не за праздничным столом. Сергей покраснел, смутившись от её бесцеремонности. Он опустил глаза на серую юбку девушки, прикоснувшуюся к его джинсам.
– Не-ет, – неохотно протянул он. – Я без песенника не могу… слов не помню.
– Ни одной песни? – не поверила она.
– Угу, – немного слукавил он.
Пару песен он помнил.

Или нет… даже больше, штук семь-восемь. Некоторые из них он часто распевал в такси. Когда не было пассажиров... Раньше он стеснялся петь при людях. Это было не принято. Но в прошлом году стеснение вдруг пропало, и тогда они начали петь все вместе дома, по песенникам. Каждый день… так же, как читали вместе книги. И смотрели хорошие фильмы. У Нелли был отличный слух, и она помнила мелодии песен.

Но сейчас все слова вылетели из головы.
– Ну, спойте хоть кусочек, – пристала она.
– Ладно, - сказал он.
На минуту отвлёкшись от её осязаемой близости, рядом с ним на зелёном букле мягкого дивана. Она его не так смущала...
Но лишала сообразительности.
– Тот, кто рождён был у моря… – начал он задушевным баритоном.
Допев, он замолчал. Скосив глаза, он увидел, что она сидит, как зачарованная. До этого никому не приходило в голову ей петь.
Но не только поэтому.
– Ну ладно, – сказала она. – Остальное потом… когда принесёте свой песенник. – У вас хороший голос, – чуть стеснительно добавила она. – Мне понравилось…
Конечно, дело было не в голосе. Просто так говорят, когда у человека в голосе душа.
– Давайте смотреть альбом? – нерешительно спросила она.
      Ему показалось, что в её словах было что-то… но он не был уверен. 
– Угу, – кивнул он.
Ему снова вспомнился тот вечер с Наташей в его пустой двухкомнатной квартире, и модный немецкий каталог на столе в гостиной.

Сначала был ранний светлый вечер, потом постепенно потемнело. Они сидели за столом и раговаривали. Он сразу начал высказывать свои ретроградные антиобщественные идеи, особенно против государственных школ… и тому подобное. А она длинно рассказывала про своего знакомого, который нажрался наркотика типа ЛСД, и его впечатления. Он в первый раз слышал о наркотиках. Это было не очень интересно, и он не видел тут ничего занимательного.
В тот момент его занимало другое.

Потом он задёрнул занавески, для порядка. Он не очень стеснялся соседей из дома напротив, через двор. Тогда он не привык стесняться открытых занавесок. Ничего такого у себя дома он не делал. Все два года, пока жил в квартире один, без родителей.

Лана перелистнула страницу альбома на коленях у себя и у него, случайно прикоснувшись к его руке, отчего Сергей ощутил небесное блаженство. Посмотрев на часы, он упал духом.
Было за полночь.
– А-а, – неуверенно пробормотал он. – Уже поздно… мне ещё не пора?
– Не морочьте мне голову, – мотнула она головой, искоса взглянув на часы в тёмной полированной стенке напротив. – Смотрите в альбом.
Он послушно уставился в альбом с высушенными растениями.
– Вот пижма, – сказала она, перевернув страницу. – Красивая, правда?
Он молча кивнул, сглотнув. Он лично не находил в этих засушенных цветочках ничего особенно красивого. Натуральные были лучше.
– Вот, смотрите, падуб, – повела она пальцем по странице. – Тот самый… на Новый Год. Только здесь ягодки высохшие. Вы любите Новый Год? – вдруг спросила она.
– Ага, – сказал он.

Он вспомнил Новый год.
У них это был главный праздник в году. Они отмечали его четыре раза – два Рождества по разному календарю, и два Новых года. С одинаковым размахом... Пришедшая к ним на Новый год знакомая по церкви Вера Васильевна сказала, что их дом похож на волшебный теремок.
В прошлом году.

– Что, вспомнили свою семью… детей? – спросила она, посмотрев на него.
У него был подавленный вид.
– М-м… да-а… – признался он.
– Ну и что? – спросила она, чуть отодвинувшись от него. – Хотите уйти?
Он помотал головой, посмотрев на вниз на тёмный паркетный пол.
– Нет? – уточнила она.
      Она видела, что он не хочет… но совсем не по той причине.
– А точнее? – спросила девушка рядом с ним своим пленительным голосом.
– Не… – выдавил он.
Она села чуть подальше от него, придерживая одной рукой свой альбом с гербарием. Он покосился на пол, по которому она протянула босые ноги, чуть поскрёбывая ногтем по тёмному паркету.
«И на ногах…» – подумал он.
– Серёжа… у вас что, каша во рту? – спросила она, пошевелив протянутыми по тёмному полу ногами.
Милой девушке с босыми ногами захотелось услышать ещё что-нибудь. Она слегка потрясла его за плечо, чтобы не ждать до второго пришествия.
– Ну-у, – пробормотал он. – Если уже поздно…
«Опять…» – с досадой подумала она.
– Будет поздно, если вы будете меня доводить, – пригрозила она, пленительно улыбаясь.
Сидящий около неё на диване седеющий мужчина в старых джинсах не нашёлся, что сказать.
«Мученик», – подумала она со смешанным чувством.
– Ну ладно, давайте досматривать, – сказала она. – А то не успеем.
– Чего? – спросил он, не думая.
– Там увидите, – смутно пообещала она.
Она подсела к нему, и его снова как будто ударило обухом по голове.
      – Вот смотрите, – снова начала она водить пальцем с длинным малиновым ногтем по странице с прозрачными карманчиками. – Колокольчики… береста… ольховые листья… орешник… бузина…
– Вы знаете, что такое бузина? – вдруг повернула она к нему голову.
– Ну… куст такой, – непределённо пожал плечами он.
– Куст, – мило съязвила она. – Это у нас там куст… а здесь – целое дерево. Вы ведь из Москвы?
– Угу, – кивнул он.
– Я тоже, – сказала она. – Только мало там прожила… всего семнадцать лет.
– А я двадцать семь, – сказал он. – Точнее, двадцать шесть, – добавил он, вспомнив сирийскую командировку.
– Почти десять лет… – задумиво произнесла она.
Для неё это было много. Для него тоже… но не настолько.
– Ну смотрите, – сказала она, перевернув страницу. – Вот ивовый лист… черёмуха… сирень… щавель… крыжовник… только без ягод.
Да-а… у неё в гербарии явно не хватало научной системы. Всё было вперемежку - и травы, и кусты, и деревья…
«Сама составляла», – подумал он.
У него перехватило дыхание от любви.
– А как называется ива южнее Московской области? – спросила она, испытующе посмотрев на него.
– Э-э… ветла? – догадался он.
– Хм… правильно, – похвалила она.
Как учительница в первом классе. Он конечно знал это название, но не знал, что оно более южное.
– Ну, переворачивайте страницу, – сказала она, прикрыв рот тыльной стороной ладони и чуть зевнув.
Он перевернул.
Посмотрев на неё, он заметил, что она немного сонная. Что было неудивительно... Она никогда не участвовала в разгуле выходных дней большого Нью-Йорка. Он только теперь заметил, что в комнате сохранился еле заметный запах от субботних свечей. Запах почти не чувствовался, потому что от девушки исходило слабое благоухание чудесных духов.
– Ну во-от… – протянула она. – Вот тут у меня красные цветки бобовой лозы… из Израиля. Вот белая и розовая кашка, то бишь клевер… дикая лебеда.
Она снова чуть зевнула.
Сергей заметил около её пальца на странице гербария засушенную веточку барбариса с длинненькими красными ягодами.
– Вот медуница с белыми цветочками, вот… м-м… – девушка чуть растерянно посмотрела на место, где не было подписи. – Бурьян какой-то…
У неё это вышло так смешно, что Сергей прыснул. Осмелев, он опёрся рукой на зелёное букле пышной подушки дивана за спиной девушки.
Она подняла на него голову.
«Дошло…»
Но она его не поняла.

Не совсем.

– Ну хватит, – сказала она, захлопнув альбом. – Всего понемножку… пора и честь знать. И мне, и вам. В особенности, – подтрунила она, не удержавшись. – Мне спать пора.
Сразу покраснев как мак и незаметно отведя руку от её серой юбки на диване, Сергей посмотрел на часы в тёмной стенке с книгами.
Было три часа ночи.
– Можно мне ещё чуть-чуть кофе? – несмело спросил он.
Чувствуя, что тоже немного осовел. Но не от позднего часа, а больше от тепла в этой комнате. У него в такси было обычно прохладней. Он только сейчас заметил, что тут немного жарко.
Для него.
– Перебьётесь, – сказала она. – Хорошенького понемножку.
Они поднялись с дивана, и у него появилось чувство, что он  что-то потерял.

По дороге ко входной двери он увидел открытую комнату справа. Там было полутемно.
– Я тут с кошкой сплю, – невозмутимо поведала Лана, кивнув на открытую дверь, за которой виднелась широкая кровать с тёмно-синим бархатным покрывалом.
– У вас новый дом? – спросил он, одевая свою синюю дождевую куртку.
– Новый, новый, – сказала она, чуть приподнявшись на цыпочки и нахлобучивая ему на голову шляпу. – Дома новы, а предрассудки стары, – почему-то добавила она, улыбнувшись краешком губ.
Густого красного цвета.
Он носил джинсовую шляпу старинного покроя, найденную в благотворительном ящике для одежды.
Она ему нравилась.

В этой шляпе со своей бородой он вылядел как типичный деревенщина со среднего Запада. Все окружающие обычно так и понимали. Так же, как и с платком... Когда он повязывал на голову цветной американский платок. Один чёрный полицейский в Гарлеме принял его за типичного южанина.
Белый южанин на такси в Нью-Йорке... Но он был похож, и произношение смахивало на южанина. А на правах было сказано, что он родился в «Джорджии».

Он стоял спиной к двери.
– Ну, до свидания, Серёжа, – произнесла она своим милым голосом. – Позвоните мне завтра, ладно?
Он кивнул.
– Не забудите?
– Не, – сказал он.
Он чуть не улыбнулся до ушей.
– Ну смотрите, – произнесла она. – Позвоните мне в шесть часов вечера… или позже, – добавила она, с чуть просящей ноткой. – В любое время.
– До какого? – спросил он.
Он смутно помнил, что об этом она уже говорила. Но мало ли что. Может, тогда она пошутила.
– До утра, – сказала она.
Он слегка покраснел… как будто ему дали медаль.
– В следующий раз я вам покажу, какие у меня чаи, - сонливо пообещала девушка. – На кухне.
Он не понял, о чём она говорит. О тех травах в коробочках или о настоящих чаях.
Но не стал спрашивать.
– Ну вот, – сказала она, открывая дверь.
Он стоял с бродящей по лицу улыбкой, спиной к двери. Как будто забыл, в какую сторону идти.
– Ну идите, идите, – сказала она, выпроваживая его. – Пока я не передумала, – произнесла она пленяющим голосом.
Чтобы помучить его. Она была проницательной девушкой с тонким чувством юмора. И смутно догадывалась, что он может всю ночь сидеть у её кровати на полу.
Пока она спит.

Он оказался на площадке.
– Смотрите, не ошибитесь, Серёжа, – неясно сказала она ему на прощанье. – Сейчас я вам открою сигнализацию… только не стойте там долго. А то придётся опять подниматься сюда… и снова включать. У вас ведь нет телефона, – добавила она с подвохом.
Она стояла на пороге, чуть подогнув ногу. На минуту у него промелькнула глупая мысль. Но она действительно была глупая.
Эта мысль.

      На полутёмной холодной улице с промозглым мокрым ветром улице стояла его жёлтая машина.
Такси.
Сергей быстро залез внутрь, сразу включив мотор и обогрев. Он не трогался с места, слишком поглощённый всем, что с ним случилось в этот безумный вечер. В положительном смысле этого слова. Такого у него никогда не было.
До сих пор…

Он думал о её последних словах. Правда, забыв о совсем последних.
«Смотрите, не ошибитесь, Серёжа...»
Сначала в них не было ничего неясного. Они были о том, что он может потерять. Но постояв минут десять в машине на пустой улице, он вдруг почувствовал в её словах совсем другое.
То, что он может найти.
Слова девушки можно было понять по-разному. А он был не очень сообразительным. Особенно в таких случаях… от пленяющего голоса девушки, в которую влюблён по уши.
«М-м…» – подумал он.
Снаружи снова пошёл густыми хлопьями белый мокрый снег. Сергей включил дворники и тронулся с места.
Осень… а как зимой.

Он ехал по опустевшему Washington Bridge.
Перед ним стояла дилемма. И как всегда, он собирался решить её не в свою пользу. Хотя, с другой стороны… Пути Божьи не только неисповедимы.
Но и неисчерпаемы.






Oт автора:
«Не в свою пользу» – позвонит в шесть часов. И этот поезд потерпит мучительное крушение.
Если не будет Чуда.

От автора:
Не стоит своё или чужое понимание жизни принимать за истину в последней инстанции. Истина всегда пространнее и удивительнее, чем нам кажется. А взгляды человека всегда меняются в течение жизни. В лучшем случае – в процессе роста.



Август-ноябрь 2014.



                ************































НБ: Этот рассказ был написан с большими отступлениями, не всегда необходимыми или интересными для читателя. В полном изначальном виде он доступен в интернете, но посоветовать его прочесть автор не может.




ЛЮСИ




Перед ним сидела миниатюрная девушка с правильным, но усталым лицом. Днём в этом русском ресторанчике было совсем мало народу. Как впрочем и почти во всех ресторанах Бруклина. Поэтому Люси и назначила встречу на три часа дня. Он бы тоже так сделал… Но не хотел брать инициативу в свои руки. Зато она выбрала самое близкое место к его дому. Это что-то значило…
Но он не знал, что.
– Ну, что будем делать? – спросила она, тайком докурив свою сигарету и бросив окурок под стол.
В зале было всего ещё два человека, и официант не стал делать замечание. И так мало клиентов… А может, и вправду не заметил.
– Ты будешь есть? – спросила она.
Он почему-то сразу понял, что она с ходу перешла на «ты». Иногда это ясно просто по выбору слов. Например, когда тебе говорят «пошёл вон» или тому подобное.
Но это в крайнем случае, конечно. Выбор слов – тонкая штука. Тем более в английском языке.
– Н-не знаю, – пожал он плечами.
Ему было шестьдесят два года, и он не общался молодыми девушками уже лет тридцать пять. Да и до того он был не очень-то навязчив.
Мягко говоря.
Просто всегда стеснялся… Независимо от своей женатой жизни.
– Чего не знаешь? – чуть расширила она глаза. – – Ты хочешь есть, или нет?
– Да нет… не очень, – ответил он на своём ломаном английском.
Ломаном в смысле произношения. Мешало и порядочное отсутствие зубов, потому что он не носил протезы. Что наверно было не так заметно, из-за большой окладистой бороды с усами. Во всяком случае, он на это надеялся.
Опять по сути ничего не ответил. И не знал, как себя вести.
– Ну ты даёшь, – произнесла она, снова чуть расширив голубые глаза и явно сожалея, что нельзя закурить ещё одну сигарету. – Ты чего, всегда так?
– Как? – спросил он.
Просто чтобы оттянуть время. Последний раз в своей жизни он самостоятельно знакомился с незнакомой девушкой в 1973 году. Точнее, с двумя девушками. Это было в автобусе по дороге домой в Ховрино из его института.
 Тогда ему было двадцать лет.
      – Та-ак, – сказала сидящая перед ним девушка. – Говоришь не знаешь что… да ещё словно каша во рту.
Он чуть покраснел. Эту способность он не утратил и в старости. В отличие от способности бегать вверх по лестнице или лазить на деревья.
– Я русский, – объяснил он.
Ему казалось, что она не догадалась про зубы. Не у каждого ведь блестят белые зубы при каждом слове. Как на рекламе.
– Я знаю, – сказала она. – Ты чего?… Давай выпьем капучино? Мне не хочется есть.
– Давай, – с готовностью согласился он, с некоторой радостью.
Из-за зубов.
– Ну заказывай, – сказала она, кивнув назад, на стойку с высокими зелёными табуретами на стальной ножке.
Он встал и пошёл к одинокому официанту-грузину. Люси немного удивлённо проводила его взглядом. В ресторанчик зашёл мужчина лет пятидесяти. В отличие от Сергея, он был подтянут и одет с иголочки. Хотя и Сергей постарался для такого случая одеться приличнее, и в общем неплохо.
Но всё относительно.
– Э-э… дайте нам два капучино, – сказал он грузину, вытиравшему бокалы. – То есть, принесите, – поправился Сергей. – Вон туда, – он махнул на их столик у самого окна.
– Какого? – уточнил грузин.
Сергей на секунду замешкался.
– А какое у вас есть? – догадался он спросить.
– Ванильный, амаретто, карамельный, чиаро, – быстро проговорил официант.
Его интересовал новый гость. Тот явно не собирался заказывать одно капучино. Да и по виду было ясно. Официанты сразу видят солидного клиента.
Хотя часто ошибаются.
– Ну дайте… принесите амаретто и простой, – сказал Сергей.
– Сливочный, что ли? – уточнил официант.
– Угу, кивнул Сергей.
– Ладно, – кивнул в ответ официант, выходя из-за стойки к новому посетителю.
Сергей хотел спросить, сколько ждать, но тот уже вышел, и спрашивать было неудобно. Он подошёл обратно к столику, где сидела Люси. Она развалилась на стуле, повесив на спинку своё короткое модное пальто из дорогого материала, с тёмной опушкой понизу, на рукавах и по воротнику. Без пальто она оказалась в красном вельветовом платье, или скорее сарафане выше колен, с бретельками и пуховом серо-красным шарфиком вокруг шеи. Под сарафаном была серая водолазка с высоким горлом, под цвет пальто.
«Наверно, простужается», – подумал он, садясь обратно на своё место.
– Ну как? – спросила она.
По нему было прекрасно видно, что даже в таких дешёвых ресторанчиках он был не частым гостем. А может, и вообще не посещал.
Давно.
– Сейчас принесёт, – сказал он, надеясь, что это будет не очень долго.
Конечно, она была ему никто. Он встретился с ней в первый раз в жизни, и они были совершенно ничем не связаны. 
Он мог хоть сейчас выйти на улицу и больше никогда о ней не вспоминать.
Но…
– Да? – с некоторой иронией сказала она.
– Угу, – хмуро кивнул он.
Он начинал понимать, что они относятся к совершенно разным классам общества. Не только по одежде, а вообще. Такие вещи чувствуются.
Иногда.
– Ну давай познакомимся поближе, – сказала она.
По-английски это прозвучало немного двусмысленно, и он чуть смутился. Хотя собственно, это и было конечной целью его поисков.
      Люси терпела его молчание, положив свою дорогую серую лыжную шапочку с сиреневой полосой на стол. Серо-красный шарфик она не сняла, а оставила его висеть на шее. На бретельках красного вельветового сарафана и сером пуловере под самое горло.
– Ты чего задумался, Сердж? – спросила она после довольно долгого молчания.
В конце концов, он должен был развлекать её, а не она его.
До некоторой степени.
– М-м… – он попытался найти подходящее слово. – Просто думаю, – сказал он, так и не вспомнив этого слова.
В последние годы память иногда подводила. И в первую очередь это затронуло английский, с которым у него раньше не было проблем. Но наверно и не только английский.
      – О чём? – поинтересовалась Люси, чуть отпив своего капучино со сливочной шапкой.
Она взяла себе амаретто.

Он молчал, а она всё это время наблюдала за ним, – догадался он.
      Ну что ж… это тоже неплохо.
С самого начала он надеялся, что встретит прекрасную незнакомку со средствами, готовую провести с ним остаток его жизни.
Звучит довольно сумасбродно. Но чего только не встретишь на нашей планете…
– О своей жизни, – честно ответил он.
Вообще, он обычно говорил правду. Когда это ничего ему не стоило. Что обычно делают и остальные, в свою меру. Ведь и правда у всех разная.
Настолько, что диву даёшься.
– Ну и чего ты от меня хочешь? – взяла она быка за рога.
Ей не очень хотелось долго сидеть тут с этим задумчивым мямлей. Ведь у неё тоже была своя цель. И не менее серьёзная, чем у него.
Как ни странно.
– Я? – чуть растерянно повторил он. – Э-э… ну… ничего особенного. Ведь мы об этом уже говорили, – напомнил он, выйдя из неловкого для себя положения.
– О чём? – поинтересовалась она.
– Ну-у… о том, что вы согласны взять меня к себе.
Он стыдливо не стал продолжать о содержании. Ему никогда не приходила мысль о положении альфонса. Но сейчас пришла.
Вдруг.
      – А ты можешь… удовлетворить меня, в плотском смысле? – спросила девушка, проницательно глядя на него своими голубыми глазами.
В которых смутно виделась усталость от жизни. Она сообразила, что он примерно из себя представляет, и пожалела его. Да и себя тоже… Её бывшая жизнь ей опротивела, особенно после спецлечебницы от наркомании. Хотя нет, ещё до того… После встречи с Дэйвом. Почему она собственно и попала туда. Хотя и не только поэтому.
И не только туда.
Но и сюда.
Она понимала, что без моральной поддержки стоящего мужчины деньги могут просто кончиться. Несмотря на хорошую работу, и даже несмотря на будущее наследство своих дедушек и бабушек.
Которых она очень любила.
Одно дело деловитый и расчётливый маклер на нью-йоркской бирже, а другое дело – молодая девушка, в силу своей женственной и пластичной натуры неспособная постоять за себя в этом довольно жестоком мире.
Но дело было не в деньгах.
– Не знаю, – честно сказал он. – Попробую.
Да и что можно на это сказать? Когда не знаешь по-настоящему человека, с которым говоришь?
Да и себя самого?
– Сколько раз в день? – прямо спросила она, облизывая ложечку со сливками от капучино.
У неё была малиновая помада.
Не тёмно-малиновая, а настоящего малинового цвета. Как спелая ягода в зарослях колючего малинника. Которые так часто встречались в густых летних русских лесах. Здесь в Америке такой малины не было.
Такого цвета.
И вкуса.
– Э-э… – произнёс он, чуть покраснев. – А сколько надо?
– Кончай трепаться, – сказала она. – Сколько раз в неделю?
– Э-э… ну… наверно, через день, – сказал он, совершенно не имея понятия, правду он говорит или нет.
Для него это была пока только теория. И прожив с женой долгие годы до своего самостоятельного «развода» двадцать лет назад, он понимал, что теория иногда сильно отличается от практики.
Тем более, что эта девушка вызывала у него скорее душевное влечение, чем плотское. Его больше привлекали соблазнительные женщины, как Мэрилин Монро.
– Хочешь попробовать? – с подвохом спросила она, чуть склонив голову набок.
На этот раз у него покраснели уши. Чтобы отвлечь её внимание от этого факта, он начал усердно черпать ложечкой своё так и не тронутое капучино.
– М-м… не знаю, – сказал он. – Наверно, нет… зачем?
Пока он отвечал, она внимательно смотрела на его лицо с короткой как у военных причёской, и на руки. Особенно ту, которая держала ложечку со сливками. На него почему-то напала небольшая дрожь.
По переписке она знала не только то, что он нищий писатель, но и основные детали его жизни. А иначе она бы и не пришла.
Пока не узнает.
По совету Дэйва, она и выбрала для встречи этот ресторан. В принципе, всё было ясно. Осталось проверить... Ведь ей не хотелось попасть впросак.
– Хм… – чуть усмехнулась она. – А как ты собираешься это проверить без пробы? Ведь со своей женой, как я понимаю, ты не хочешь иметь дела?
Она посмотрела прямо ему в глаза, и он вдруг увидел, что она красивая. Просто он этого не замечал... Наверно из-за усталого выражения у неё в глазах. Где-то в самой голубой глубине.
А она увидела в его глазах душу, которая обычно скрывается за выражением лица. Или проходит мимо постороннего взгляда.
– Слушай, – пришло ей в голову, – а что ты говорил мне о своём сыне? Ты и правда готов его бросить?
– Ну… не совсем бросить, – сказал он, немного оправдываясь. – Ведь вы живёте в Бруклине…
– Нет, – мотнула она головой. – Ты не понимаешь.
Она допила своё капучино и поставила чашку на стол с белой скатертью, оставив на донышке немного коричневого кофе. Сергей снова почувствовал лёгкий запас амаретто.
Его очки лежали на белой скатерти, около его чашки с капучино. Наполовину полной…
В отличие от её.
– Чего? – спросил он.
Уже догадываясь.
Ведь на самом деле он понимал… Но не знал, что с этим делать. В жизни бывают случаи, когда оба решения плохи. И даже не скажешь, которое из двух зол хуже.
А какое лучше.
– Ты оставишь сына так, что тебя не будет дома, и он как человек особо уязвимый будет очень сильно переживать, – сказала девушка, задумчиво прикусив нижнюю губу. – Ведь как я понимаю, сейчас у него по-настоящему остался только ты?
      Сергея снова стали раздирать противоположные чувства. Как бывало и раньше… но не с такой силой. За эти двадцать минут он успел проникнуться существом этой раскованной девушки в красном сарафане, серой пуховой водолазке с висящим до талии полосатым серо-красным шарфом и вязаных серых колготках. С невероятно изящными туфлями с красными ремешками, на высоком каблуке. На улице было сухо и ветрено, и она решила сбить его с ног с первого раза. Что ей отчасти и удалось. Тем более, что он далеко не был избалован женским обществом.
      Даже в молодости.
А уж сейчас…
Если не считать его жену, которая не питала к нему особой симпатии. Правда, взаимно и не без причины. Или её сестры, которую он изредка встречал в Москве.
      Он уже привык к мысли об этой девушке. Ведь она оказалась так доступна, только протяни руку. Чему он в душе не верил до самого конца. Тем более, что за всё время за столом она не высказала по поводу него никакой критики. А это кое-что значило.
Для него.
– Д-да, – неуверенно произнёс он.
– А что он будет чувствовать, когда ты женишься на мне и переедешь жить в другое место? – спросила она. – Да даже если бы и не переехал? – добавила она. – Он ведь нормальный, в половом смысле? – снова спросила она, чуть склонив набок голову с небольшим хвостом русых волос, забранных в красную бархатную резинку.
– Да, – сказал Сергей.
В этом он не сомневался. Он достаточно знал своего сына. Хотя и не так, как следовало бы. Тот был очень скрытный.
Не только от природы, но и от болезни. Он стеснялся этого... Ведь ещё в двадцать лет он был на голову умней всех своих сверстников.
– Ну и как? – с любопытством спросила она.
Она тоже уже привыкла к этому пожилому, но симпатичному человеку с окладистой бородой, синими глазами и большим родимым пятном на щеке. И уже не собиралась его бросать.
Во всяком случае, без срочной проверки. Которую она уже наметила на сегодня. О чём он конечно и не догадывался. Однако… на её лицо нашла тень.
Как и на его.
– М-м… не знаю, – сказал он, помрачнев.
Он ясно представил себе Матвейку, знающего, что папа бросил его, женившись на молодой девушке. Чего сам он не мог сделать. Никогда… И что он остался с людьми, на которых не мог рассчитывать. Как он сам об этом недавно сказал своему папе Сергею, в редком порыве чувств.
И мыслей.
«Что же делать?..» – подумал Сергей.
Он искоса посмотрел на Люси, и увидел, что она вдруг тоже погрустнела. Она была тонко чувствующая девушка, и поняла то же самое.
– Ещё что-нибудь? – подошёл официант, спросив по-русски.
Он не знал, что девушка не русская.
Из того, что Сергей и Люси сообщили друг другу по мессенджеру, он знал, что у неё один дедушка еврей, другой ирландец, а бабушки – итальянка и испанка из Уругвая, с голубыми глазами. Все они были живы… Она была из хорошей семьи, в смысле обеспеченности и соответственно, общественного положения.
Но она поняла.
Все официанты спрашивают одно и то же. Да хоть бы и не одно и то же… Какое ей дело?
      – Повторите то же самое, – сказала она по-английски, не поворачивая головы. – Только в амаретто чуть меньше сахара. – Тебе то же? – спросила она Сергея, на всякий случай.
Она уже прекрасно поняла его главные качества. Среди которых была непритязательность. А также удивительная деликатность. Все эти свойства ей нравились.
Но… между ними начал вставать его сын. Она знала, что его зовут Матвей. И что у него большой вес.
Очень большой.
– Ага, – кивнул Сергей, посмотрев на грузина-официанта.
Этот ресторанчик был в середине между их семнадцатой улицей и Оушен Авеню, около новой русской аптеки. Аптеки тут плодились как кролики. На отрезке улицы Кингс Хайвей в сто пятьдесят метров их было пять штук. Не считая большой американской аптеки Райт Эйд.
– Сейчас, – по-английски сказал официант, удалившись.
Девушка была совсем не русская... Белых американцев эмигранты по привычке уважали. Не только русскоязычные, которых все звали «русскими», а вообще все.
      – Эй, – позвала она его обратно.
Грузин в чистом как снег белом фартуке вернулся, вопросительно посмотрев на симпатичную девушку в дорогой и красивой одежде. По его лицу промелькнуло лёгкое недоумение, что она тут делает с этим нелепым русским стариком в дешёвой куртке и с седой бородой.
Бороды «русские» не очень уважали.
      – Что вам угодно? – услужливо наклонился официант.
Она чуть порылась в своей красивой замшевой сумочке вишнёвого цвета. Достав оттуда пятидесятидолларовую ассигнацию, она протянула её официанту.
– Я тут немного покурю, – сказала она. – Совсем незаметно… я умею.
– Сожалею, мисс, – сказал официант с огорчённым выражением. – Вон тот господин может донести… и тогда нам дадут штраф в тысячу долларов.
Он распрямился, чтобы снова отойти. С сожалением посмотрев на банкноту в пятьдесят долларов. Это была половина его дневной выручки.
Обычной.
– Подождите, – окликнула его Люси. – Сердж, ты можешь снять с этой карточки тысячу долларов?
И оглянувшийся грузин, и Сергей выпучили глаза на привлекательную девушку в красном вельветовом сарафане выше колен, серой водолазке с высоким горлом и вязаных серых колготках. Они подумали, что она хочет заплатить штраф. Что было конечно нелогично… Но оба немного забыли о логике.
Грузину она тоже нравилась.
– Вы можете тут снять деньги? – обратилась она к официанту. – Я дам вам залог, и если приедет инспекция, вы оставите его себе.
– А если не приедет? – глуповато спросил официант.
– Тогда они ничего не докажут, – пояснила она, как маленькому. – А деньги останутся мне.
– М-м… – с сомнением произнёс грузин. – А если будет запах?
– Ха, – хмыкнула она. – Вы что, смеётесь? Какой же запах от одной сигареты через пятнадцать минут?
На лице грузина появилось сомнение.
Он не хотел терять хорошую работу из-за прихоти девушки. Независимо от её обаятельности. Ведь в первый раз он мог оправдаться, что просто не заметил, а теперь они договаривались.
Что совсем другое дело.
– Ну-у… в крайнем случае, вы просто скажете, что заходил курящий мужчина, ничего не заказал, и сразу ушёл, – предложила она.
– Нет, мисс, – с искренним сожалением сказал официант. – Я не могу… вот если бы хозяин… Но он бы тоже не разрешил. Сейчас с этим очень строго, сами знаете.
– Ну ладно, – потеряла она терпение. – Сейчас.
Сергей видел, что ей страшно хочется покурить. Он знал, что такое иногда случается с курильщиками. Ведь как-никак, а это тоже наркотик.
Хоть и слабый.
«Вот ещё», – подумал он. – «Нашло...»
Девушка одним изящным движением встала со стула, и подошла к слегка седоватому солидному господину за дальним столиком. Чуть поговорив с ним, она снова подошла к своему столику. Ресторан был почти пустой. Пара у другого окна уже ушла.
– Я ему дала сто долларов, – сказала она ожидавшему её официанту. – Так что он не будет против.
– А если зайдут ещё посетители? – спросил он, уже чувствуя себя неловко от её настойчивости.
– Я вам возмещу чаевые, – успокоила она его. – По двадцать долларов с человека.
– Ну ладно, – с некоторым облегчением вздохнул официант. – А залог?
Сергей удивился, что он ещё помнил про этот дурацкий залог. Просто у него был не такой практичный ум. Как у большинства обычных эмигрантов.
И американцев.
– Пойди сними, Сердж, – сказала она, снова развалившись на мягком стуле и чуть раздвинув колени в красном сарафане выше колен.
– Ладно, – согласился Сергей, вставая.
Через минут пять он вернулся, сев на своё место. Ещё через пять минут официант принёс на подносе два капучино, поставив чашку с амаретто перед девушкой.
«Помнит…» – удивился Сергей.
От чашки с амаретто слегка пахло миндалём. Люси сразу же достала из своей сумочки пачку Марлборо и потихоньку закурила, щёлкнув маленькой зажигалкой в форме зелёного эмалевого листика. Затянувшись, она взяла свою ложечку.
– Скажи мне, Сердж, – спросила девушка, съев половину маленькой ложечки сливок из чашки. – Мэтью на самом деле здоров, в смысле женитьбы?
У Сергея ёкнуло сердце.
Оглянувшись, он уловил любопытный взгляд солидного подтянутого мужчины через три столика от них. Совсем в другом углу ресторанчика.
– Да, – сказал он. – Но ты же сама сказала, что можешь попробовать.
Она задумалась, тронув свой полосатый серо-красный шарф.
Про себя он тоже перешёл с ней на «ты». Куда же деваться, с такой настойчивой особой, которая не даёт шансов управлять беседой? Да и всем остальным… Но в ней не было неуместной мужской твёрдости.
      – Хм, – хмыкнула она, чуть отпив своего кофе. – Какой ты быстрый… Ты что, за свободную любовь?
Даже в СССР его молодости это было устаревшее выражение, настолько оно воспринималось как само собой разумеющееся. Среди молодёжи… Впрочем, по-английски оно было пожалуй шире.
Даже намного.
Сейчас.
      – Пей, – кивнула она на чашку Сергея. – А то снова остынет, как в прошлый раз.
      Сергей послушно взял в руки белую чашку. Он молча отхлебнул сливок сверху, продолжая вспоминать. Он удивился, когда ездил на своём такси по Манхэттену и увидел, что американцы в целом консервативнее в этих вопросах, чем русские.
Но это было давно.
– Почему ты так думаешь? – спросил он.
Чтобы восстановить свою репутацию. На этот раз он покраснел больше, чем в первый раз.
      – Что? – спросила она, чуть расширив голубые глаза.
– Ну… насчёт свободной любви, – пояснил он, смущаясь. – И всего такого.
– Сам знаешь, – небрежно бросила она, выдохнув дым в рукав своего серого пальто на спинке стула. – Ты говорил, что он на уровне десятилетнего, по уму?
– Да-а, – подтвердил он, чувствуя какую-то щемящую жалость.
Как будто держал волшебный цветок, и тот вдруг начал исчезать прямо у него в руках.
Как в рассказе Катаева.
– Трудно сказать точно, – добавил он. – Иногда он как шестилетний, а иногда как десятилетний. А может, и больше. Он очень мало разговаривает. Наверно, стесняется…
Она снова затянулась, и отпила своего кофе. Сергей подумал, как это должно быть невкусно – кофе с табачным дымом. Но ей так не казалось.
Каждому своё…
Они оба замолчали, о чём-то задумавшись. Может быть, каждый о своём. А может быть, об одном и том же.
– А что, – осторожно спросил он, видя, что Люси задумчиво выпустила дым прямо над столом.
Забыв, что надо прятаться.
– Чего, Сердж? – подняла она на него свои глаза.
В них была грустная задумчивость. Но он почему-то не уловил в них настоящей нерешительности. Хотя должен был заметить, по идее.
Он хорошо чувствовал людей.
– Ты думаешь, ему можно жениться… в смысле, по закону? – спросил он.
– Ещё бы, – усмехнулась она его простодушию. – Попробовали бы они отказать… инвалиду. Знаешь, что поднялось бы?
– Значит, можно? – спросил он.
На этот раз с противоречивым смешанным чувством удовлетворения и чего-то потерянного. Вроде «Потерянного рая» Мильтона. Наверно… судя по названию.
Он его не читал.
– Конечно, – снова выпустила она дым, на этот раз в рукав своего пальто с чёрно-бурой опушкой на спинке мягкого зелёного стула. – В этой стране нет никаких ограничений в правах для инвалидов, независимо от типа их инвалидности. Тем более таких фундаментальных прав, как право на женитьбу… – А что, – спросила она. – Ты испугался?
Можно было и не спрашивать. Это было прекрасно видно по его слегка растерянному лицу. Но у него появилось и противоположное чувство. Очень глубокое и доброе чувство о возможности пристроить своего сына. Причём на всю жизнь, с хорошей девушкой и с хорошим достатком. Он в это поверил.
Как ни странно…
Однако он и сам до последнего надеялся на счастье в этой жизни. И вот оно готово уплыть…
– Да-а, – протянул он. – Немного… но мой сын тоже человек. А я уже старый.
– Ха, – сказала она. – Ты будешь старым через двадцать лет. Так что не придуряйся… Лучше скажи мне, что ты обо мне думаешь?
Вот этого они по мессенджеру не обсуждали. Там в основном приходили в голову более простые вещи. Которых было достаточно много. Впрочем, они переписывались не так долго. Всего около месяца…
Почти каждый день.
Может, у неё были другие варианты? Конечно, должны были быть… Он только сейчас сообразил. Потому что у него не было.
Практически.
– Ну что… – сказал он, несколько потухшим голосом. – Думаю, что ты очень симпатичная. И ты мне нравишься, – добавил он.
– Нет, – сказала она, глотнув кофе из белой чашки. – Я не о том. Почему я вдруг решила связаться с таким старым олухом, как ты?
Он подумал, но ничего не приходило в голову. Все известные ему варианты отпадали. И в первую очередь – что он ей просто симпатичен.
Как самый нелепый.
– Откровенно говоря, не знаю, – сказал он наконец.
– Совсем-совсем? – поинтересовалась она.
– Не имею понятия, – признался он. – Совершенно не могу понять.
– А ещё писатель, – сказала она, склонив голову набок. – Просто мне нужно сделать в жизни доброе дело. Но не такое, как брешут нам в церкви, а настоящее… на всю жизнь. Ты знаешь, что меня спас один полицейский?
– Как? – спросил он, подумав о пистолете и грабителе.
– Очень просто… уговорил меня пойти лечиться от кокаина и просто поменять всю свою жизнь. В том числе и таким образом. Это он подсказал мне начать курить, чтобы поначалу легче было отвыкнуть от наркотика. И когда он со мной говорил в первый раз, я родилась свыше. Прямо там, в участке… В смысле, начала рождаться.
– Каким образом? – не понял Сергей.
Он пропустил мимо ушей, что она сказала про рождение свыше. Может быть, потому, что для него это было слишком привычное понятие. А скорее потому, что она уже упоминала об этом в их месячной переписке. Только ничего не говорила про полицейского.
А может, по другой причине.
– Каким, – чуть усмехнулась она. – Вот таким, как сейчас.
– А ты что… правда сильно наркотиками пользовалась?
– И не только, – сказала она. – К сожалению… я всего повидала.
– В каком смысле? – спросил он.
Хотя мог бы и не спрашивать. В принципе, ему было прекрасно известно, на что можно нарваться. С такими вопросами.
Но это в принципе.
– Хм, – снова усмехнулась она, бросив второй окурок под стол и облизав губы с малиновой помадой.
Как малиновое варенье… Он всё чаще останавливал свой взгляд на лице девушки, и в том числе на её красных как малина губах. Хотя стеснялся смотреть ей в глаза.
Слишком часто.
– Ты знаешь, что такое VA? – спросила она.
Не сводя с него пытливых голубых глаз. Ей было неудобно об этом спрашивать… Но она была уверена, что он не поймёт. А если поймёт… то придётся над этим сильно подумать. И скорее всего, не в его пользу. Всё-таки она знала его не двадцать лет. И рисковать такими вещами после своего рождения свыше не собиралась.
– Ветеранс Администрэйшн? – сказал он.
Такие простые вещи все знали. Только он не понял, зачем она спросила. К своему счастью…
И к её тоже.
– Балбес, – пренебрежительно сказала она. – А ещё на такси восемь лет ездил.
– А что тогда? – спросил он.
Он вдруг смутно понял, почему она сразу стала с ним обращаться так фамильярно. Потому что «всё повидала» в наше время включает в себя очень многое. В том числе и стариков.
      – Ничего, – просто сказала она.
Как отвечают ребёнку на неудобный вопрос, чтобы от него отвязаться. Он ответил так искренне, что сомнения не было.
– А DVA? – спросила она, просто для проверки первого впечатления.
Незаметно передёрнувшись… но в то же время и от чувственного влечения. Ведь поэтому Дэйв и посоветовал ей найти человека, который давно родился свыше. И который по этой причине может быть ей прочной духовной опорой. Потому что после своего рождения люди растут. Ведь другого пути нет.
После того, как родился.
– М-м… не знаю, – сказал он. – А что?
– Ничего, – снова сказала она.
Сергею стало немного обидно, что она обращается с ним как с маленьким, и это отразилось у него на лице. Всё-таки он старше неё в два с половиной раза. А не она... Однако в некотором смысле было совсем наоборот. Только он этого пока не понял.
Он никогда ничего не понимал с первого раза. Не вообще ничего, конечно. Но в таких случаях...
Как сейчас.
А сейчас Люси выглядела довольной, как опытный учёный после проведения удачного опыта. А он наоборот, чувствовал себя немного сбитым с толку.
Он думал совсем о другом.
– Значит, ты это делаешь просто так… для доброго дела? – с заметным разочарованием спросил он.
Несмотря на свою логику и знание жизни, он надеялся, что в её действиях есть и определённая доля просто симпатии к нему. Да и кому этого не хочется? Особенно если говорить о пожилых мужчинах.
Но мало ли чего кому хочется… В этой жизни, где умирают души. Тех, кто не выдержал жуткого мороза.
Приморозившись к материи.
       – Ты что… имеешь в виду, что я к тебе чувствую? – сразу догадалась она.
– Ну… да, – признался он. – А что?
Он уже почти перестал стесняться незнакомой и симпатичной девушки. Впрочем, они уже были знакомы по переписке.
В некотором роде.
– Ты мне нравишься, – ответила она. – И внешне, и просто как человек.
Он чуть покраснел от удовольствия. Как Шарапов со своими наградами.
– А почему тебе не нравятся более молодые люди? – спросил он, допивая свою чашку кофе.
– Кто тебе сказал, что не нравятся? – возразила она. – Конечно, трудно найти приличного парня… но вполне можно.
– А-а… чего ж ты тогда?.. – не окончил он вопроса.
– Очень просто, – сказала она. – Если можно соединить приятное с полезным, почему бы этого не сделать? И к тому же… – она не договорила.
Это его не касалось, в данный момент У неё был настоящий и надёжный друг, знающий жизнь. И гораздо больше того… Знающий, что надо с ней делать.
– Это я понимаю, – сказал он, не обратив внимания на её последние слова. – А что ты чувствуешь к Мэтью? Ведь ты его не видела… и совсем не говорила с ним.
Они оба допили своё кофе и сидели за столиком у самого окна. За окном проходили люди, у которых ветром чуть не сдувало шляпы. Правда, шляп почти ни у кого не было. Все носили или лыжные шапочки, или вообще ничего.
– Дурачок, – сказала она. – А кто тебе сказал, что я не собираюсь с ним встретиться?
– А, – сказал он.
На это было нечего возразить. Во всяком случае, ему. У него снова появилось то противоречивое чувство. Совершенно неразрешимое, само по себе.
Без посторонней помощи.
– Но только если ты сделаешь свой выбор, – сказала она. – За тобой право первого голоса. Я ведь тебя знаю… и знаю, что ты мне нравишься. А его совсем не знаю.
Она уставилась на него большими тёмно-голубыми глазами, чтобы посмотреть, что он на это скажет.
И не только на это.
      - Да и вообще, всё должно быть по справедливости. Правильно? – спросила она.
Люси сидела, откинувшись на спинку своего стула, а он наоборот, поставив локти на белую скатерть и подпирая руками голову.
– Да, – сказал он. – Всё должно быть справедливо. То есть, так, чтобы все были счастливы, – добавил он, по наитию.
– Ну, – сказала Люси, сдунув со щеки пару русых волос из небольшого хвоста у себя на затылке. – Насчёт всех я не знаю, а вот насчёт двоих из нас троих думаю, что ты пожалуй прав. Так что давай решай, – прибавила она.
– Что? – уточнил он.
Он не совсем понял её плана.
– Вот олух, – сказала она. – Я же тебе сказала… встречаться мне с Мэтью… или поедем прямо сейчас ко мне.
– Для чего? – глуповато спросил он.
По правде говоря, Люси была пленительна в своём красном вельветовом сарафанчике, как у маленькой девочки. И сером пуховом пуловере с высоким горлом. С вязаным серо-красным шарфиком до талии. Не говоря уже о чуть усталых голубых глазах с неведомой глубиной, притягательном голосе и всём остальном.
К данному моменту он был достаточно в неё влюблён. Но что касается остального… он был не уверен. Люси была миниатюрная девушка с не особо пышными формами. А его привлекали женщины с соблазнительной фигурой. А теперь, после многолетней холостой привычки... Да и возраст.
– Что для чего? – уточнила она.
Он подумал и не решился ответить. А сам спрашивать смущался... Хоть и привык к прелестной Люси, за эти недолгие сорок минут. Казалось бы, так мало времени… Но всё зависит от того, с кем.
И кому.
– Ну? – подтолкнула его она.
– Не-е… ничего, – сказал он, покраснев. – Я понял.
– Ну тогда говори, – предложила она.
– А если ты выберешь его, то мы с ним будем встречаться? – спросил он, для ясности.
– Конечно, – беспечно ответила она, удивляясь го простодушию. – Сколько хочешь… у меня дом неподалёку отсюда. На Грэйвсенд, знаешь?
Сейчас она жила у свой бабушки по матери. Приехавшей в эту тогда ещё благословенную страну из Уругвая.
– Угу, – сказал он. – А какая улица?
– Семнадцатая, – сказала она. – А чего тебе? – спросила она, с некоторым подозрением.
Просто по старой привычке. Она действительно всего навидалась, в своей короткой жизни. Больше, чем он…
В некотором смысле.
– А, – с радостью сказал он. – И мы живём на семнадцатой… только здесь, около Квентина.
«Радуется… как маленький», – подумала она.
– А если наоборот? – спросил он, для ещё большей ясности.
– То же самое, – пожала она плечами. – Будешь ты говорить или нет?
Ей не было с ним скучно. Просто хотелось узнать важное для себя решение. С его стороны… Хотя конечно, оно зависело только от неё.
Ведь его и не было.
– Тогда, – сказал он, чуть растягивая слова. – Я думаю, тебе надо встретиться с ним тоже. Он добрый парень... но без меня он не сможет. Так что придётся заказывать три капучино.
– Это ничего, – наконец улыбнулась симпатичная девушка в красном сарафане с бретельками и водолазке под ним, серое горло которой доставало ей до самого подбородка.
Он всё больше в неё влюблялся.
– С этим мы справимся.
     Три капучино… хороший ответ. То, что нужно. Наконец её жизнь принимала человеческий вид. И навсегда... Как и обещал ей Дэйв Свенсон из участка в Астории. Теперь он был не только её другом.
      Но больше того.
      – Договорились, – согласилась она. – Тогда здесь же завтра в то же время?
– Нет, – сказал он. – Давай лучше в ресторане на Ностранде, часов в семь утра. Днём он сейчас спит, и мне приходится с ним гулять или ездить в магазин рано утром.
– Спит? – удивилась она.
Она села прямее, положив ногу на ногу. Смотря на девушку, Сергей всё больше попадал в плен. Он ничего не мог с собой поделать. Она была такая симпатичная… И в движениях, и в голосе. Да и вообще, особенно в такой красивой одежде.
Вообще она была не совсем в его вкусе. Ему нравились женщины с безупречной и красивой фигурой. Вот как его жена… Лет до пятидесяти.
      – Да, – сказал Сергей, посмотрев ей в глаза. – Понимаешь, он принимает таблетки, у которых побочное действие сонливость.
– Паксил, что ли? – почему-то догадалась она.
Сергей вспомнил, что около сорока миллионов американцев принимают психиатрические лекарства. А она к тому же и бывшая наркоманка. Так что ничего удивительного.
– Да, – сказал он. – И ещё то-то… а, клоназепам.
– Клоназепам… – задумчиво повторила она, положив локоть на стол и пошевелив свою пустую белую чашку. – Это серьёзно.
– Да нет, – пояснил Сергей. – Он вообще-то нормальный парень. Только немного фобии и иногда голоса слушает. Ну и Ай Кью…
– Да ладно, – отмахнулась она. – Приходите завтра в…
Она замолчала, вытащив из своей вишнёвой замшевой сумочки белый телефон и начиная отыскивать в нём рестораны на Ностранде. У неё были тонкие пальцы с малиновыми ногтями.
Как малиновое варенье.
– Около какой авеню? – спросила она, подняв голову на Сергея.
– Ну… примерно Y, – сказал он. – Или чуть выше, до U.
– Oколо U… есть один, открывается в 7 утра, – сообщила она через полминуты. – Перри’с. Все остальные в одиннадцать. – Подойдёт?
– Давай, – сказал он. – Только дай мне свой телефон, на всякий случай. Иногда его из дома не вытащишь.
– А, – понимающе улыбнулась она. – Ладно… всё равно тебе нужен мой телефон, – добавила она. – А ты дай мне свой. Кстати, спиши с моего адрес ресторана, – добавила она, подвинув к нему по скатерти свой телефон.
Сергей чуть стесняясь вытащил из кармана свой телефон старого образца.
Которыми давно никто не пользовался.

Люси положила свой телефон на скатерть и откинулась на зелёную спинку стула, закинув ногу на ногу и обхватив колени в тёплых серых колготках.
– Давай я тебе позвоню, чтобы не записывать номер, – сказала она. – А ты мне, – добавила она, чуть покачивая ногой в красной туфельке, с ремешками вокруг ноги до полуколена.
Сергей осмотрелся вокруг и вдруг заметил, что и официант, и мужчина в длинной замшевой куртке с широким поясом и кепи с интересом смотрели на них. Он немного смутился, но не особенно сильно. С такой дамой он чувствовал себя на высоте. К тому же их интерес можно было понять. Ведь никто не обменивается телефонами с проституткой.
А было похоже.
– Не обращай внимания, – пренебрежительно сказала Люси, не оглядываясь. – Пусть пялятся… они тебе завидуют. Что у тебя есть деньги в любое время нанимать такую девушку.
– К-как это? – пробормотал он.
– Так, – сказала она. – Ничего другого им не придёт в голову. Не те мозги, как выражались у нас в последнем классе.
В обоих случаях она нарочно для него смягчила выражения, от которых сама хотела отвыкнуть. Но пока не отвыкла.
      – Только я плохо умею находить номер в телефоне, – сказал он, боясь, что забудет эту важную вещь. – Напиши мне и тут, ладно?
Он предусмотрительно принёс с собой свою красную записную книжку. Из новогоднего набора шестилетней давности.
– Давай сюда, – снисходительно сказала она.
Он бросил ей на белую скатерть записную книжку, и она старательно, чуть высунув кончик розового языка, записала на чистом листке свой номер. Потом чуть подумала и записала под ним свой адрес, где жила сейчас. Недалеко от этого ресторанчика, всего пять-десять минут езды.
С родителями она не очень ладила.
– Ну что, – спросила она, видя, что он не кладёт книжечку, держа её в руках. – Понятно?
Было видно, что она редко бралась за ручку или карандаш. В том числе по почерку. Хотя почерк у него теперь тоже был неважный. И скорее всего, по той же причине.
– Нормально, – сказал он. – А адрес зачем?.. – поинтересовался он.
С таким чувством, что ему подарили выигравший  лотерейный билет.
– Сам знаешь, – сказала она. – Пригодится. Или ты больше не хочешь меня видеть? – наивно спросила девушка с серо-красным шарфиком, глазея на него.
– Я? – сказал он. – Хочу… да мы же уже договорились, – вспомнил он.
– Брось болтать, – сказала она, положив ногу на ногу и обхватив руками колени. – Я совсем не о том.
«Надо его познакомить с Дэйвом», – подумала она.
      – А о чём? – спросил он.
– После узнаешь, – снисходительно сказала она. – Слушай… я хотела у тебя спросить одну вещь. Хотя если хочешь, можно отложить.
– Нет, – сказал он. – Лучше сейчас.
– Подожди, – сказала она, подняв свою вишнёвую замшевую сумочку на длинном ремешке. – Сейчас.
Сумочка была небольшая, и она почти сразу вытащила из неё немного потрёпанную сложенную вдвое тонкую стопку бумаги с каким-то текстом. Она развернула тонкую стопочку, и та оказалась скреплённой в углу скрепкой.
– Вот, – сказала она. – Почитай две или три страницы. Что ты об этом думаешь?
Сергей взял скреплённые бумаги из её тонких прохладных пальцев с длинными ногтями малинового цвета, от прикосновения к которым у него защекотало под ложечкой. И во всём теле.
Бросив взгляд на бумаги, он онемел от неожиданности. Это была его собственная старая статья на английском. Та самая, которая называлась А-SP, написанная в 1990 году. Он бегло просмотрел две первые страницы, и протянул работу обратно Люси.
– Это моя работа, – сказал он, ничего не понимая. – Откуда она у тебя?
У него защемило сердце при виде этой тонкой стопки, которую он писал на пишущей машинке, в балконной комнате их большой квартиры в Роуздэйле. И как они жили тогда… и как любили друг друга.
Давным давно.
     – Как это твоя? – округлила она глаза с длинными ресницами так, что в них можно было запрыгнуть. – Ты чего, серьёзно?
– Конечно, – сказал он. – Откуда она у тебя?
      – Дал один человек, – сказала она, всё так же недоверчиво глазея на него широко раскрытыми голубыми глазами. – Мой друг.
– Кавалер? – спросил он.
– Пошёл ты, – незлобиво сказала она. – Мой знакомый.
– Тот самый? – догадался Сергей.
– Не-ет, – неохотно ответила она.
Она хотела научиться больше не врать. Но сразу ничего не получалось. Один раз она даже снова попробовала кокаин. После этого она плакала и попросила Дэйва побить её. Но он сказал, что тогда она почувствует себя прощённой и снова попробует.
«Пусть тебя лучше мучает совесть», – сказал он. – «Но тебе надо как можно быстрее найти человека, чтобы его слушаться, как мужа. Тогда опасность станет в десять раз меньше».
Дэйв запретил ей говорить, кто дал ей эти бумаги. Он дал ей не только эту статью, но и пару других, по своему выбору.
На время.
– А кто же? – недоумевающе спросил Сергей.
– Не скажу, – капризно ответила она. – Какое тебе дело?
– Ничего себе… – сказал он. – Я сам это написал двадцать пять лет назад, и мне интересно, какой путь проделала эта статья до тебя.
– Фигня, – сказала она. – И не волнуйся, никакого пути она не проделала. В данном случае. Просто это не твоё дело, и всё.
– А если ты выйдешь за меня замуж, ты будешь себя хорошо вести? – спросил он.
Он почувствовал себя с этой занимательной девушкой как со своей давней знакомой, и стал говорить, что думает.
Почти.
– Конечно, – ответила она. – Ты же знаешь, что мне нужен духовный руководитель. И построже… но есть вещи, которые я тебе не скажу.
– Ладно, – согласился он.

Значит, это было не его дело.

      Она взяла у него бумаги, снова сложила их вдвое и засунула в свою сумочку. До него вдруг дошло, что её жизнь переменило то, что он написал. Ведь он догадался, кто дал ей эти бумаги. Правильно их использовав... Но он не знал, что это был тот самый Дэйв Свенсон.
«Что посеешь, то и пожнёшь», – пришло ему в голову.
Почему-то это получилось по пословице из Библии… Наверно, так всегда и бывает, только мы не всегда это замечаем. Или очень редко.
Или никогда.
– Ты с тех пор не переменил своих взглядов? – спросила она.
– Нет, – сказал он. – Отчего?
– Ты есть не хочешь? – спросила она, не продолжая эту тему.
О взглядах он конечно упоминал в их довольно долгой переписке. Относительно долгой... Чего только не напишешь за месяц.
– Нет, – сказал он.
Хотя кусок пиццы он бы пожалуй съел.
– Ну тогда потерпишь, пока я перекушу чего-нибудь? – спросила она, снова закинув ногу на ногу.



Поглядев на неё, он почувствовал, что в ней есть нечто привлекательное и в том смысле, о котором она спросила.
До этого.
– М-да, – ответил он.
Она не так хорошо знала его, и поняла его «нет» буквально. Как понял бы любой. Но у каждого есть свои заскоки. Он с детства никогда ни у кого ничего не просил, кроме своих близких. Да и то…
Не больше одного раза.
– Ты чего? – догадалась она. – Стесняешься?
– Ну-у, – протянул он. – Так… не очень.
– Ну тогда я тебе закажу то же самое, – сказала она. – Согласен?
С первого раза, как Сергей перекинулся с ней парой слов, он понял, что с этой девушкой в серой лыжной шапочке особенно не поговоришь. Она не любила лишних слов… На бытовые темы.
– Давай, – согласился он.
– А если бы я тебе предложила сейчас миллион, ты бы сказал «нет»? – непритворно поинтересовалась она, подзывая знаком официанта.
– Не, – сказал он. – Что я, дурак?
– Кто тебя знает, – поддела она, откинувшись на мягкую зелёную спинку стула.
Люси была неотразима в своём красном сарафане с серым пуловером под ним и с воротником под самое горло. Она изредка трогала свой висящий на шее полосатый шарфик тонкими пальцами с малиновыми ногтями. Как красное малиновое варенье, когда посмотришь сквозь него на солнце.
«Придёт же в голову», – подумал он. – «И туфли… не то что у моих дочек.»
Такие туфли не часто увидишь тут на улице. Дочери были привлекательны, но обычно не одевались красиво. В отличие от его жены.
В молодости.
– М-м, – произнёс он.
Не найдя, что на это возразить.
– Что м-м…? – спросила она, нарочно сев в свободной заманчивой позе.
Она умела использовать свои достоинства. Те, которые были… Но то, что скрывалось у неё в глазах, было явно больше.
– Угу, – кивнул он, решив не связываться.
– Что вам угодно? – подойдя, спросил официант.
– Фрикадельки в томатном соусе, – сказала она, положив меню на белую скатерть. – Две порции.
– ОК, – сказал официант. – Примерно пятнадцать минут.
– Хорошо, – сказала она.
Он удалился.
В быстрой закусочной это сделали бы за пять минут. А не как в ресторане.
– А что ты сейчас пишешь? – поинтересовалась она.
– Сейчас… м-м… в основном две вещи, – сказал он. – Одну художественную, а другую идейную. В общем, почти как всегда.
– А как это называется?
– По-русски?
– Ну, – сказала она.
У него появилось ощущение, что она в курсе. Она явно знала, что он пишет сейчас по-русски. Может, он упоминал в переписке...
– «В поезде», – сказал он.
– Интересное? – спросила она, налегая на стол и пристально смотря на него голубыми как небо глазами.
– Да-а, – протянул он.

Он начал эту повесть недавно, и писал очень быстро. По вдохновению… Сейчас оно было очень быстрое. Наверно, чтобы он не падал духом… Оттого, что в последние два-три года вдохновение его почти совсем покинуло. Да и научное вдохновение тоже.
– А про чего? – спросила она, посмотрев ему в глаза.
Взглядом, непреодолимо влекущим в небесную тайну. Так, как помимо его воли тянут зацепившегося за крючок карася.
«Вот ещё…» – подумал он.
– Так… – ответил он. – Про встречу девушки и подростка в поезде. Точнее, в отдельном купе поезда дальнего следования. У нас в России поезда не такие, как в Америке. Там в каждом вагоне девять или десять отдельных купе на четыре человека. Вроде каюты на корабле, только поменьше, – пояснил он.
– Ты сказал, что купе на четырёх человек, – заметила Люси, развалившись на мягком стуле. – Что же делали остальные?
Она протянула ноги под стол, коснувшись его кед. Это подействовало на него… За двадцать лет он истосковался по женскому обществу, не замечая того.
Сейчас ему не хватало больше не плотской связи, а близкого общения с обаятельной и красивой женщиной. Хотя на деле это то же самое.
С другой стороны.
– Ничего, – сказал он. – Их не было.
– И чего, – уже с большим интересом спросила она, пошевелившись на стуле. – Они… э-э… вступили в связь?
Она старалась отвыкнуть от вульгарных выражений. А с ним чувствовала, что лучше говорить, как во время её бабушки, когда та была молодая.
В далёком Уругвае.
– Да… – немного смущённо сказал он.
Как будто сам там находился… Но мы всегда находимся в том месте, о котором говорим.
В данный момент.
– Наверно, интересно, – задумчиво проговорила она. – Знаешь, интерес книги не в том, о чём она... – А в том, как… м-м… как это показано.
– Да-а… – сказал он. – А откуда ты знаешь?
– Ну и что, – сказала она. – Не глупее тебя.
Подошёл официант с полным подносом.
– Слушай, – сказала она, когда официант поставил перед ними тарелки и всё остальное. – ОК, – сказала она ему. – А каким ты был в детстве? – продолжила она вопрос к Сергею. – Ты был красивый парень?
Она чуть смутилась.
– Ой, – запнулась она. – Извини.
– Ерунда, – сказал он. – В моём возрасте... это было бы глупо.
– Нет, – задумчиво сказала она, медленно стянув с себя полосатый серо-красный шарфик и взяв с белой скатерти вилку.
Он вспомнил молодую учительницу в «Весне на Заречной улице», со своим лёгким шарфиком.
– Я просто хотела узнать, каким ты был в молодости.
Из-за шарфика ему представилось, как она стягивает с себя пуловер. Почему и возникло бессознательно изящное движение руки с шарфиком. В чём и заключается поведение женщины.
В присутствии мужчины.
– Угу, – кивнул он, тоже взяв вилку.
Салфетку он положил на колени. В готовности применить её, если соус капнет на бороду. 
– У меня сохранилось несколько фотографий, – добавил он. – Я тебе потом покажу. Если захочешь, – чуть запнулся он.
Впрочем, встречи у неё дома были обеспечены. Если только она не передумает в последний момент. Но он понял, что вряд ли.
– Мне не казалось, что я симпатичный. Я с детства хотел быть похожим на викинга, - пояснил он. - Но девочки в меня влюблялись.
– А сколько мальчиков было в твоём классе, лет в четырнадцать? – задала Люси наводящий вопрос, жуя тефтелю в томатном соусе.
– Человек двадцать.
– И сколько было красивее тебя?
Вот об этом он точно никогда не думал. Как-то не приходило в голову. Он помолчал, жуя свою тефтелю.
– В четырнадцать… – проговорил он, перестав есть. – М-м… наверно, были несколько человек. Человек пять... Но точно я знаю про одного. Он был моим другом.

Он вспомнил Юрку Осипова.

– Странно, – не поверила она. – Судя по тебе сейчас, ты был в молодости красавцем. А вообще, что ты считаешь красивым? – спросила она.
Она понимала, что он остался тем самым мальчишкой, только с большим опытом жизни. Так всегда бывает… А опыт больше негативный, чем позитивный. Как бывает у всех.
Как говорил Дэйв.
– Ну-у, – протянул он. – Ты сама знаешь… арийская раса.
– Да нет, – сказала она, с удовольствием жуя третью тефтелю.
Она вдруг проголодалась.
– Мы с Дэйвом об этом не говорили. То есть, он не описывал...
– Так трудно описать, – ответил он. – Надо на примере...
Он подумал о том, с кем она сейчас встречается. Если судить по тому, что она рассказала, наверно ни с кем. Это было в его пользу.

Он как-то забыл про Матвейку. Что конечно немудрено. Но сразу вспомнил.
И помрачнел.

– Ну, кто из актёров самый красивый? – с интересом спросила она, не заметив перемены в его лице.
Не то чтобы она ими сильно увлекалась... Но было интересно, насколько он в этом расходится с модными взглядами.
      – Ты имеешь в виду, которые сейчас? – уточнил он, заглядевшись на её фигурку в красном вельветовом сарафане, как у маленькой девочки.
И на всё остальное.
Особенно на её голубые глаза. Они немного оживились, и он почувствовал, что от его общества. Уж слишком грязно было вокруг, и уже давно.
А сейчас тем более.
– Ну да, – сказала она.
– Я их мало знаю, – сказал он. – Да и то, только по имени…
– Стой, – сказала она. – Я тебе сейчас покажу.
Всё так же жуя свою тефтельку, она положила вилку на белую скатерть, с зубцами на тарелке, и сняла со спинки вишнёвую замшевую сумочку. Достав свой белый телефон, она стала быстро набирать поиск в интернете.
«Довольно проворно для наркоманки… хоть и бывшей», – подумал он, глядя на изящные пальцы девушки с красно-малиновыми ногтями.
Так хотелось к ним прикоснуться… точнее, чтоб они прикоснулись к нему. Он почувствовал невыносимое тяготение к очаровательной женской душе.
Впервые за много лет.
Душа черствеет, как руки матроса от постоянного ветра, воды и солнца.
Снаружи.
– Вот, – сказала она, проглотив остаток тефтельки во рту. – Посмотри… пятьдесят самых известных актёров Голливуда.
Он взял у неё из рук белый телефон, на секунду ощутив наслаждение от прикосновения к её пальцам. Она это заметила… и сделала свои выводы.
Но он не знал.
– М-м… самый красивый пожалуй Питт, – сказал он, просмотрев все фотографии. – А остальные чуть меньше, примерно на одном уровне. Харрельсон, Бриджес, Уилсон, Редфорд, Купер. Ну, Редфорд чуть получше остальных, – добавил он. – Кроме Питта.
– А другие? – спросила она. – Мел Гибсон?
– Менее арийский вид, – сказал он. – Поэтому и не такой красивый. Но он во второй категории, где Дэймон, Филип Хоффман, Хоук… остальные не годятся.
– Все одинаково? – воткнула она вилку в четвёртую тефтельку.
– Не, – сказал он. – Конечно, по-разному. Ничего одинакового не бывает.
– Ты говоришь точно как Дэйв, – заметила она. – Который дал мне эту статью.
- Да? – сказал он.
«Понятно…» – подумал он, вспомнив.
Всё ещё недоумевая, откуда она её взяла… точнее, этот Дэйв. Может быть, у него были и другие его статьи… Впрочем, ничего волшебного тут не было. Мало ли куда попадают рассылаемые бумаги. Хорошо, если не в мусорный ящик.
Она протянула руку за телефоном.
– Не обращай внимания, – сказала она, заметив, что он смутился, капнув соусом себе на седую бороду. – Твоя борода мне пока не нужна.
Она немного осеклась, странно посмотрев на него. Он что-то почувствовал, но не обратил внимания.
      «Странно», – подумал он. – «Такая умная и симпатичная девушка, и так низко опустилась…»
Забыв про ту пропасть, в которую готов был упасть, если бы не пожалел в тот момент свою маленькую дочку Лину. Она что-то почувствовала, и на неё вдруг нашёл какой-то цинизм. До этого месяц или два он уже не мог играть со своими детьми, совершенно лишившись духа, и она постепенно потеряла в него веру.
Тогда ей было шесть лет.
      – Ты знаешь… – сказала она. – У меня такой же вкус, как у тебя. Странно, да? – добавила она.
– Не, – сказал он. – На самом деле даже сейчас у большинства людей сохранилось в душе чувство прекрасного. Если спросить, человек будет колебаться в разную сторону, но чаще скажет то же самое.
– А сколько этого большинства? – спросила с интересом Люси, приоткрыв рот.
С недожёванной тефтелей… и с красными губами, которые были гораздо приманчивей этих тефтелек.
И не только их.
– Ну, больше половины, – сказал он. – Сейчас.
– Порядочно, – сказала она. – Значит, ты думаешь, этому большинству насильно пихают в рот всю остальную камарилью актёров, певцов, манекенщиц так далее?
– Нет, – сказал он. – Ничего я не думаю… просто так оно и есть на самом деле.



Где-то он слышал эту фразу… Он вспомнил, что сидел тут с милой девушкой, подолгу не открывая рта. Что не очень-то вежливо… И не так уж умно.
Особенно на первом свидании.
– Ты уверен? – смешливо спросила она.
– Конечно, – сказал он. – Ошибки быть не может… в данном случае.
– А ты вообще часто ошибаешься? – спросила она.
Она сунула в рот ещё одну тефтельку, мельком заглянув ему в глаза. Он почувствовал тут подводный камень… по голосу и мимолётному взгляду девушки. Но ему это почти ничем не грозило.
Он всегда чувствовал.
– Конечно, – сказал он. – Но по-разному в разных областях.
– Например? – спросила она.
Он её пока не убедил… Она успела много повидать на своём коротком веку. И сейчас, после полной перемены жизни, была настороже.
– Ну, в простых вопросах о расе или качествах Бога ошибки быть не может, – сказал он. – А в понимании явлений верность полного ума может снижаться до двух третей. 
Она остановилась, перестав жевать.
– А чего ты застрял на своих двух третях? – спросила она.
– Хм… ну это просто совпадение, – сказал он. – А вообще, в Творении всё всегда состоит из… м-м… из полных дробей.
Сергей сделал паузу, вспоминая слово.
Сейчас он был не в такой форме, как двенадцать лет назад. Когда он в последний раз писал свой очередной сборник английских заметок.
– Давай догоняй меня, – сказала она с полным ртом. – У тебя полтарелки полные.
     Он снова удивился её лёгким переходом на такую прозаичную тему.
      У его жены в молодости была такая же красивая душа. Но наверно, не такая же чистая… В конечном счёте, чистота души означает желание добра.
Хотя он этого не знал.
      – Ладно, – сказал он.
– Мне сегодня надо к зубному, – пояснила она. – Через полчаса, примерно. Хочешь, подожди меня. Потом погуляем?..
– Нет, – сказал он, вспомнив про Матвейку. – Лучше завтра.
Но вообще, он хотел бы провести с ней весь день. И не только.
– А то если хочешь, пойдём ко мне в гости? – предложила она.
     Она явно не хотела с ним расставаться... А может, понимала его. 
      – У меня там бабушка, – немного просительно сказала она. – Она нам кофе сварит…
Ему показалось, что она всё решила заранее. Это подействовало на него опьяняюще.
«А как же Матвейка?» – с некоторой растерянностью подумал он.
Его раздирало противоречие, забытое от близости пленительной девушки.
На минуту.
– Н-нет, – с трудом отказался он. – Давай лучше завтра… только ты меня не обманешь?
– Жди больше, – сказала она.
Такого, как он, надо было поискать... Он ей попался чисто случайно.
– Ну тогда договорились, – прошамкал он, спеша дожевать тефтельку. – До встречи завтра. В семь часов в Перри’с.
– Зря ты не хочешь пойти ко мне, – снова пристала она, чуть заискивающе. – Подождал бы часок в сквере… А после ко мне. Я тебя познакомлю с бабушкой Алисией, – добавила она с невинным видом. – Попьём кофе…
      Она не хотела его вспугнуть.
Тут в ресторане они узнали друг о друге больше, чем за месяц переписки.
– Не, – повторил он. – Давай завтра, ладно?
Знал он этих бабушек с кофем… но он боялся обидеть Люси. И она передумает с ними завтра встречаться. А то и с ним.
И не только завтра.
– Приятель, – позвала она грузина у стойки. – Принеси счёт.
Сергей взял с собой все свои сбережения, восемьдесят восемь долларов. Но она сжала его ладонь в своём кулачке, протянув руку через столик. От неожиданности он почувствовал себя не в своей тарелке. Как будто она его поцеловала в щёку.
– Я плачу, – сказала она. – Брось.
Она прекрасно знала его обстоятельства. И теперь он знал, что в отличие от него, она ничего не делает просто из вежливости.
      – Ну пока, – сказала она, когда они вышли на ветреный Кингс Хайвей.
Народу было не очень много. Люси в своём сером пальто с чёрно-бурой опушкой на прощанье снова сжала его руку в своей. На ней была серая лайковая перчатка.
– Моя машина там.
Она показала в сторону Оушен Авеню. – Не скучай, ладно? И смотри не забудь прийти. Я тебе всё равно позвоню. Или приду… я теперь знаю твой адрес.
По чуть дрогнувшему голосу Люси и взгляду голубых глаз Сергей вдруг понял, что она опасается его потерять. Не меньше, чем он её.
А может, и больше.
– Нет, – сказал он. – Лучше помереть, чем не увидеться с тобой.
– Точно, – сказала она.
Явно успокоенная, Люси повернулась и пошла в сторону угла Кингс Хайвей и Оушен Авеню. Пройдя несколько шагов, она обернулась и махнула ему рукой. Не просто так, а как его хорошая знакомая. Как его жена в молодости. Но совсем другая.
Он махнул в ответ.
Девушка в сером пальто и дорогой шапочке с сиреневой полоской больше не оглядывалась.

…Он сказал это, чтобы она не беспокоилась. Он почувствовал опасения Люси, и теперь не мог бы подвести её. Будь она хоть глупая и некрасивая… И пришёл бы в любом случае.
Независимо от дальнейшего.
Но она была милая и обольстительная. И он почувствовал, как трудно было бы пережить, если бы она не пришла.

По пути домой его снова начали мучить противоположные чувства. Он столкнулся с таким душевным противоречием, которого не мог бы разрешить и за всю свою жизнь.
Вся жизнь была завтра.









НБ:
Дэйв Свенсон – молодой агент ФБР, которому было поручено заниматься Сергеем, сразу после его приезда в Нью-Йорк.

НБ:
Разговор героев в рассказе пестрит английскими оборотами, потому что они говорят на английском языке, и на стороне мужчины они иногда искажены его недостаточным знанием английского разговорного языка.

НБ:
Мировоззрение Сергея в 2016 не совпадает с мировоззрением  автора в 2025, хотя взгляды у них одинаковые.










14-2-2016
 



СОДЕРЖАНИЕ


Встреча 3
Даша 87
Гранд Сентрал 181
Люси 302