Пойдём с нами 1-2 часть, 1 том

СЕРГЕЙ ГОРЛОВ





ПОЙДЁМ С НАМИ

Часть I
Империя

Часть II
Царство

Том I



 
© 2024   –   Сергей Анатольевич Горлов

ISBN   978-1-7947-0785-6

All rights reserved. No part of this publication may be repro-duced or transmitted in any form or by any means electronic or mechanical, including photocopy, recording, or any information storage and retrieval system, without permission in writing from both the copyright owner and the publisher.
Requests for permission to make copies of any part of this work should be e-mailed to: altaspera@gmail.com or in-fo@altaspera.ru.

В тексте сохранены авторские орфография и пунктуация.

Published in Canada
by Altaspera Publishing & Literary Agency Inc.
 



Часть I
Империя


Ливень, казалось, сотрясал прозрачный колпак вездехода. Каменистая почва впереди стала подниматься. Дорога пошла на подъём. Раскачиваясь вместе с машиной, Мак смотрел на тёмно-зелёные кусты с гигантскими красными колючками сквозь сплошные потоки стекающей по колпаку воды. Видно было довольно плохо. Раненый Пит болтался на импровизированном ложе из курток и пакетов с водой между сиденьями. Кира пыталась перевязать его надкушенную руку. Кровь уже перестала хлестать, но сочилась довольно сильно, даже через спецжеле. Она вздрогнула от чудовищного удара грома через долю секунды после ослепляющей вспышки. Вездеход как-то повернуло вверх носом и он опасно накренился на левый бок. Мак дал резко задний ход. Справа земля вздыбилась и из неё показалось что-то громадное, похожее на гигантского спрута в земле и глине.
„Корень», – промелькнуло у Мака в голове.
Подав на автомате назад, он увидел сквозь стекающую по колпаку воду удивительную картину. Влево шла округлая, чуть лоснящаяся под рассеянным светом фар стена воды метра в четыре высотой, словно из изрезанного серого камня, обходя торчащие над вздыбленной землёй справа корявые стволы исполинского корня.
Мак оглянулся.
Кира что-то говорила ему. Сверхпрочная оболочка со слоем звукоизолирующего пластика не смогла предохранить от чудовищного звукового удара. Мак ощутил у себя на шее что-то тёплое. Из правого уха текла кровь.
В глазах Киры мелькнул испуг.
– Сейчас пройдёт, – сказал Мак. – Я тебя не слышу.
Вскочив, она пробралась к нему, перешагнув через Пита, и повернула руками его голову. Её губы шевелились. Перегнувшись, она достала из аптечки в спинке сиденья какую-то короткую ампулу и у него в ухе оказалось что-то прохладное и влажное. Она без церемоний повернула голову Мака на другой бок и посмотрела в другое ухо.
Крови не было.
Споро вытащив из широкого подлокотника маленький наушник и нажав на еле заметный регулятор, она всунула его Маку в левое ухо.
– Болит? – услышал он её немного приглушённый голос к покачал головой.
– Правое, – сказал он. – Чуть-чуть, – добавил он, только теперь осознав туповатую боль. – А у тебя?
– А я умнее, – сказала она, чуть ткнув пальцем себе в голову и повернувшись к нему ухом.
Там был наушник.
Пит застонал. Он был всё ещё без сознания. Ничего не говоря, Кира проворно вернулась на место и склонилась над его головой. Он лежал головой назад. Мак снова взялся за ходовой рычаг. Он вёл левой рукой, держа правую наготове для более важных дел.
Плафон в середине колпака не горел.
„Говорил же я этому идиоту, что тут надо „Рэ», – подумал он, уже в который раз.
Он пытался объехать справа исполинский комель, идя напролом по крутому подъёму на верхнюю ступень равнины сквозь кусты и какие-то то ли деревца, то ли просто голые торчащие из земли гигантские колючки. Нагибаясь, они почти неслышно стучали об толстый колпак. В воздухе промелькнуло что-то мохнатое. Он успел разглядеть только лапы и сообразил, что ливень почти перестал. Невидимые гусеницы вездехода начали проваливаться куда-то вниз, и Мак в тот же миг нажал на педаль бустера, дёрнув на себя круглый набалдашник рычага. Гусеницы заскребли по чему-то твёрдому.
Впереди был дождь.
Ливень снова начался с прежней силой. Звука воды не было слышно. Вездеход тряхнуло и мощно потянуло вверх.
– Опять начал, – сказала Кира со своего места на заднем правом сиденье.
Мак только кивнул.
Он нажал пальцем красную кнопку на набалдашнике. Вездеход опустился, ударившись узкими гусеницами о твёрдую почву. Мак так и не увидел, что было впереди – просто яма или пропасть. Экран радиовизора не зажигался.
Связи по-прежнему не было.
– Что это? – спросила озабоченно Кира.
– Ничего, – ответил он. – Яма.
Указатель горючего в бустере стоял почти на нуле. Ещё один такой раз… и конец.
„А может, и хватит», – подумал он.
Он развернул машину курсом ближе к корню. Нос задрался почти к небу. Оно тоже было видно расплывчато сквозь слой стекающей воды. Кира старалась поддержать голову Пита в более горизонтальном положении.
– Ты поровнее не можешь? – сказала она.
Мак что-то пробормотал.
Она уже сделала Питу два укола, минут пятнадцать назад, как только Мак втащил его и перед самой вспышкой молнии, – реа-1 и pea-2. Лоб был совсем холодный, и она лихорадочно думала, что теперь делать с сердцем. Наконец перед машины опустился и стало видно хоть что-то. А именно, раскоряченные кусты с красными колючками длиной в локоть.
– Проклятые дворники, – пробормотал про себя Мак.
Они давно были оторваны, ещё во время стычки. Справа от лобового углубления по колпаку расходились мелкие трещинки.
Ливень второго типа…
– Что? – сказала Кира.
Её голос стало слышно уже совсем нормально. Левое ухо отошло. Правое всё так же болело.
Но хоть кровь не шла.
– Ничего, – мотнул он головой.
На сиденье справа от него перекатывался золотистый шлем Рины с Базы. Он выбрал момент и спихнул его вниз.
Подкладка шлема была красная.
– Как пульс? – спросил он, правя и напряжённо всматриваясь в кусты вокруг.
– Пульс? А… ничего, – виновато сказала Кира, пощупав секунд пять руку Пита.
Минуту назад она уколола его в плечо кардомином, прямо через форменный защитный рукав. Лицо чуть порозовело. Кира с облегчением откинулась на высокую спинку сиденья. Обернувшись назад, она вскрикнула.
– Рама, Мак!
Мак резко надавил большим пальцем правой руки на широкую жёлтую кнопку в оружейном пульте правого подлокотника. Кира смотрела назад, не в силах оторвать взгляда от хвоста с „жалом» размером с бивень марсианского мамонта. Рама ползла на невидимых низких лапах, не открывая пасть на отвратительной длинной жабьей морде. Самое удивительное, что это „жало» было с ядом. Они знали, что удар близко от верхушки колпака будет сквозным. Под резко запищавший зуммер лучевой пушки Мак нажал ту же кнопку два раза подряд. Лёгкая торпеда глухо разорвалась на пятнистой морде, исчезнувшей в ярко-оранжевом клубе пламени. „Жало» всё же вонзилось в землю в предсмертной судороге, справа от вездехода.
– Вот погань, – пробормотал Мак.
– Чего? – спросила Кира, оглядываясь на него.
– Ничего. Связи нет пока.
– А-а, – сказала она, кивнув и снова наклоняясь к Питу.
Оставив комель где-то слева и позади, вездеход выехал на бугристую тёмную равнину под клубящимся небом. Ливень опять почти прекратился. Maк на время включил звуковые датчики. Они были без предохранителей. Вокруг загремели отдалённые раскаты. Текла вода. Что-то зажужжало. На переднем пульте загорелся и погас белый огонёк.
– Чёрт, – выругался Мак и постучал кулаком по пульту возле огонька.
– Что это тебе, автомат с газировкой? – сказала Кира сзади.
Она не любила беспорядка.
Мак тоже. Он скосил глаза на сброшенный на пол шлем Рины с красной подкладкой. Справа от него на полу светился зелёный матовый огонёк.
– Связь включилась, – сказал он, оборачиваясь.
– Ну? – нетерпеливо сказала Кира.
– И выключилась. Только на секунду.
– Ты думаешь, у нас барахлит?
– Не знаю. Вроде нет сигнала.
Пит застонал и открыл глаза.
– Что, Пит? – спросила, заботливо наклонившись к нему, Кира.
– Пить дай, – сказал он хрипло.
– Сейчас, Пит.
Она живо достала фляжку из спинки перед собой, поднесла к его рту и надавила.
– Как, чувствуешь? – спросила она. – Рука?
– Онемела, – хрипло сказал Пит.
Мак снова повернулся вперёд и тронул машину, объезжая бесчисленные и жёсткие как наждак бугры.
– Сердце?
– Ничего вроде.
– Голова кружится?
– Нет.
– Жар чувствуешь?
– Нет вроде, – он чуть покачал головой на пакете с водой.
Ливень грянул с новой силой. Мощно загудели бьющие по колпаку потоки воды. Мак отключил звук.
– Другая рука?
– Ничего.
– Эта болит?
– Нет. Почти нет.
Кира встревоженно и чуть растерянно оглянулась на Мака. Но он был занят. Его стриженый затылок слегка двигался за дугой подголовника. Вездеход качаясь шёл вперёд.
– Держись! – крикнул он ей, вдруг заметив вдалеке вал воды. В следующую секунду она тоже его увидала и бессознательно схватилась обеими руками за спинку сиденья перед собой. Сначала у неё промелькнула надежда, что это только кажется, сквозь стекающий по колпаку ливень.
Вал был высотой с дом и шёл по всей равнине впереди.
– Мак! – закричала она испуганно и бессильно оглянулась на Пита.
Кромка воды была уже где—то над головой. В последний момент Мак нажал на бустер и машина, тяжело поднявшись над гребнем вала, опустилась в воду, постояв в воздухе две секунды. В гребне мелькали каменные глыбы, стволы и ещё что-то.
– Всё, – сказал Мак. – Бустер кончился.
Вода бурлила у них на уровне пояса. По ней ходили сталкиваясь волны метра в полтора-два. „Каплю» качало, как лодку и вертело в разные стороны. Из воды показалась коряга толщиной с бревно и ударилась о колпак с лёгким тупым звуком. На ней сидела прижавшись всем телом громадная чёрная обезьяна.
– Гадость, – пробормотал Мак.
– Что, Мак? – спросила Кира, стараясь укрепить Пита, чтоб его не бросало об подножия кресел.
– Обезьяну видела?
– Какую обезьяну? – с укоризной переспросила она, подняв лицо от пакетов и посмотрев на Мака наивными синими глазами.
Она всё ещё не могла сообразить, что делать с онемевшей рукой лежащего между сиденьями Пита.
– На коряге, – сказал Мак. – Не обращай внимания.
Он стал высчитывать, сколько у них осталось торпед. Получалось три или четыре. Пультовый компьютер не работал, и его кое-как заменял ходовой. Стараясь уйти от края воды на водяном двигателе, Мак увидел холмы и попытался развернуться. Вездеход ударило о крутой каменистый склон и поволокло по кустам с колючками.
„Воображаю, какой там скрежет», – подумал Мак, бросив попытки взобраться гусеницами на склон.
Это было бесполезно.
Вблизи сквозь стекающую по колпаку воду показались словно рёбра поистине великанского животного. Громада заметно дрожала и сотрясалась. Бурлящая вода шла бугром. Компьютер боролся с течением.
Мотор мягко гудел.
„Сейчас зацепит», – подумал Мак, и в ту же секунду вся махина тронулась с места.
Мак и Кира ощутили всем телом глухой гул и словно ухнули вниз с горки. Стало ещё темнее. Небо и воздух впереди рассекла надвое белая трещина. Кира инстиктивно зажала уши. Мак моргнул.
И в это время он увидел…
Всё это водное пространство двигалось в громадную и бескрайнюю котловину. Он мельком заметил её кромку со стекающей гладью тёмно-мутной воды. В туманной дали гуляли громадные волны.
„Копыто Эссора… наверно, с дом», – мелькнуло у него про волны.
Он не имел в виду домик в маленьком городишке. А большой городской дом этажей в шестнадцать.
„Ну, конец», – подумал он. – Кира, – сказал он и встал со своего места.
– Пить, – чуть слышно пробормотал Пит, глядя мутными глазами.
Кира возилась с его рукой, сняв желе и исколов её вдоль длинной раны „ревитой», и теперь ловко обматывала её эластиком, чудом не падая на него сверху.
– Что тебе, Мак? – спросила она, не поднимая головы.
„Раздавит», – подумал Мак, наскоро соображая напор и давление этой массы воды. – „Или разобьёт…»

Глубина Копыта была метров триста.
Перед глазами мелькнул катящийся в полутьме исполинский ствол. Машина качалась и вздрагивала. Держась за спинки, он перескочил через Пита назад к сиденью напротив Киры. Кира остановилась, не отпуская руку Пита и подняв к нему лицо со вздёрнутым носиком.
– Конец, Кира, – сказал он, нагнувшись и держась за спинку сиденья. – Нас несёт в пропасть. Ещё секунд тридцать.
Кира обескураженно опустила руку Пита, смотря на Мака снизу вверх. Сначала она не поняла, в какую пропасть.
У неё в глазах появилось понимание.
– Не бойся, Кира, – сказал Мак, загребая в ладонь её обе руки и подняв здоровую руку Пита. – С нами Бог. – Сейчас нас раздавит, Пит.
Они встретились взглядом.
Пит слабо кивнул. Кира смотрела расширенными глазами на плавный изгиб водной глади, уходящей вниз. Их прозрачную кабину уже почти не качало. Ливень опять перестал. За изгибом ничего не было. В туманной тёмной дали угадывались гигантские волны. Небо по-прежнему нависало тёмными тучами. Ногами через пол слышался глухой гул. Мак краем глаза увидел на сиденье под собой теперь уже ненужный, шарик информатора с зелёным глазком. Его принесла Рина.
Мак смотрел в глаза девушки, сжав руку Пита.
Откуда-то сзади слетела широкая тень, и гигантская птица перехватила „Каплю» стальным захватом за бока, вырвав её из воды к устремляя как пушинку вперёд. Через секунду они оказались над пропастью. У Киры похолодело внутри. Взади почти на уровне глаз был во мгле водопад скользящего в пропасть бескрайнего моря мутной воды. Она ничего не успела сказать. Видимость была довольно хорошая. Вездеход был зажат чуть наклонно.
Мак глядел вверх.
Под птицей виднелись гиперболоиды и выступы ходовых стабилизаторов. Это была „Стегна» . На колпак сверху неслышно шлёпнулась присоска и замигала зелёным огоньком. Мак ринулся вперёд и включил звук.
– Ну что, перепугались? – послышался мягкий голос Стеллы.
Она была на связи ещё на Базе, до того как пришли карлики. Голос чуть заметно дрожал. – Раненые есть?
Крис в плену у хозяев, – быстро сказал Мак. – Пит ранен. Ядовитый укус. Состояние руки… – он поглядел ка Киру. – Тяжёлое.
– Как рука, Пит? – тихо спросила Кира, снова наклоняя над ним голову с короткой стрижкой. – Что-нибудь чувствуешь?
– Немного лучше, – хрипло ответил Пит. – Болит… дай воды.
Она снова поднесла ему ко рту прозрачную гибкую фляжку.
– Потерпите пять минут? – спросил нежный голос Стеллы. – Алло, приготовьтесь к выходу, – произнёс другой голос. – Стелла, держи связь.
Стальная птица, почти закрывшая от них клубящееся серое небо, шла по слегка поднимающейся траектории.
– Снова начал, – сказала Кира.
Капли ливня шлёпались сбоку о прозрачный колпак.
Мак сел на сиденье напротив неё, подвинув голубой шарик. Сиденья были широкие. Ливень почти не доставал до них под брюхом большой машины со стометровым размахом дельтовидных крыльев, но сразу скрыл за собою и серое небо, и ходящую горами воду. Это Копыто было восемь миль в поперечнике.
Мак видел его на карте.
– Кира, пристегни ему руки, – сказал Мак, ища глазами шлем. – А, вот он где.
Кира, снова нагнувшись, пристегнула рукава гимнастёрки Пита вдоль тела. Мак, зайдя за сиденье, поднял с наваленных вещей шлем. Он был надет на широкое обгорелое дуло „бленгера». Кира заботливо пристегнула Питов шлем, а Мак стал надевать свой, достав его сбоку от водительского сиденья.
В шлеме стройная фигурка Киры была похожа на картинку из фантастического романа, которые Мак читал в детстве. Об колпак стукнулась магнитная лестница. Кто-то сверху навёл её точно над их прозрачным люком.
– Открывай, – сказал Мак Кире, приготовившись поднять Пита.
Кира потянула тонкий рычаг, и квадратный люк распахнулся внутрь, слегка придавив спинку её кресла. По кабине зашелестел ветер. Снаружи раздавался мерный рокот моторов и дождя. Мак поднял Пита за плечи и поставил рядом с открывшимся отверстием. Кира поставила ногу ка прозрачную изогнутую плиту люка.
– Осторожно! – крикнул Мак.
Она не пристегнула страховочный ремень. Девушка оглянулась на него, с ногой на прозрачном люке.
– Не кричи, – произнесла она в его шлеме. – У меня регуляторы сломаны.
Держась за край и протянув руну к лестнице, она достала крючок и оттянула его в руку Маку. Мак зацепил его на шиворот Питу и сказал в шлем: „Пошёл». Кира чуть поддержала Пита, повернув спиной к лестнице, и он начал подниматься. Вверху светился люк „Стегны». Из него выглядывали две головы в открытых шлемофонах.
– Лезь, – сказал Мак.
Кира начала карабкаться по суставчатой металлической лестнице. Мак полез за ней, чуть не забыв свои перчатки. Он огляделся несколько раз, пытаясь их найти, но махнул рукой и полез вслед за Кирой. Её тяжёлые ботинки были уже возле самого отверстия светлого люка „Стегны». До него было всего метра три. Стержни ступенек были почему-то горячие, но в меру.
„Спасибо и на этом», – проговорил про себя Мак.

На ребристом стальном полу шлюза стоял на коленях рослый парень, кажется, по имени Марио. Мак его встречал пару раз на Базе. Его маленькие голубые глазки весело блестели. Рядом стоял в чёрной штурмовой форме Карр из Главного. Он улыбаясь обнял Киру за плечи.
– Добро пожаловать на Птицу, – сказал он.
Пита уже не было. Над низкой белой эмалевой дверью внутрь корабля мигал зелёный огонёк. Дверь была приоткрыта.
– Хороший у вас пеленгатор, – сказал он, пожимая руку Маку. – Поздравляю.
– Марио, – сказал здоровенный парень в светло-салатовой форме механика, протягивая свою ручищу. – Я вас видел, капитан.
– Точно, – сказал Мак. – Давай без церемоний. Мак.
Массивный люк уже закрывал широкое отверстие таким же ребристым полом. Птица стала заметно наращивать скорость.
– А где Пит, командор? – спросил Мак у Карра.
– В лазарете, – сказал Карр. – Это сюда, направо, – добавил он, сделав приглашающий жест рукой.
– Ну как, девочка, всё в порядке? – спросил он резким голосом, по-отцовски слегка прижав Киру за плечи. Её вдруг пробрала лёгкая дрожь. – Ничего, пройдёт.
У этого сухощавого человека сорока пяти лет с длинным лицом немецкого аристократа чувствовалось совершеннейшее отсутствие всякого честолюбия или спеси. У него была нашивка флюгфюрера.
„Да, там не зря продвигают», – подумал Мак про штурмовиков.
– Ну, пока, – сказал Марио, скрывшись там же за низкой серой дверью.
Круто завернув, узенький коридорчик привёл к трапу. Наверху коридорчик пошире упирался в белую как у холодильника дверь.
– Сюда, – сказал Карр, открывая дверцу. – Там доктор Уэрр.
– Внимание, – раздалось в коридорчике. – Включаю музыкальный канал. Кому не нравится, может заткнуть уши. Сразу без всякого интервала грянула ритмическая песня.
Карр немного поморщился и сказав „мы ещё увидимся', удалился дальше вверх по другому трапу с белыми эмалевыми ступеньками.
Мак заглянул в распахнутую дверцу „холодильника». В этом отсеке нижней палубы был вход в лазарет снаружи.
– Чего там? – спросила Кира, заглядывая ему через плечо.
– Да он просто столкнул её, и всё, – говорил долговязый человек с рыжей шевелюрой и бородкой.
– Так её и столкнёшь, с камней-то, – возразил молодой как Мак парень.
Оба были во всём белом, кроме ремней с красноватыми глазками радиационных коллекторов. На уголках белых гимнастёрок были зелёные дубовые листки.
Медицинская служба.
– Заходите, юноша, – обратился рыжий к Маку. – И девушка тоже. – Это вас сейчас сняли?
– Угу, – кивнул Мак, поднимаясь через ступеньку. Кира следовала за ним. – Это Кира, мой радист.
– А, значит и вы не чужды медицине? – промолвил рыжий человек. – Доктор Уэрр, к вашим услугам. Он добродушно подмигнул. – Но лучше не вспоминайте.
– Мак, – сказал Мак, подавая руку.
Младшего звали Торстен. За дверцей пела Марина Хлебникова. Маку нравилась эта песня. Ему нравились и более плавные мелодии далёких девяностых годов. Вообще вся музыка.
Хорошая.
– Закрой за девушкой дверь, Торстен, – сказал Уэрр. – Зря вы его так искололи. Надо было заморозить руку и пустить кровь, – сказал он, беря Киру за рукав облегающей защитной формы. – Впрочем, вы не могли… А вообще вы бесподобны. Узнаю солдат. На „Капле» по такой местности… Это ведь была „Капля»?
– Да, – кивнул Мак, разводя руками. – Я говорил этому… „На два часа…» А как с рукой? -спросил он, озираясь вокруг.
В маленькой палате с шестью узкими койками никого больше не было. Над головой светился низкий потолок, слегка опускаясь к углам комнаты.
– Ничего. Вы не беспокойтесь. Рука останется. Ему сейчас делают операцию… – сказал Уэрр. – Ничего особенного. Совершенно простая вещь, – добавил он, увидев недоумевающий вопрос в глазах Мака. – Даже Кира могла бы это сделать. Не почтите за укор, барышня.
– Местная ревитализация? – сказала Кира.
– Да, конечно. Он всё равно спит. Вы хотите его видеть?
– Да, – почти одновременно кивнули Кира и Мак.
– Пожалуйста, – доктор Уэрр подошёл к стенке и отдёрнул серую велюровую занавеску почти без складок.
Пройдя между койками, Maк и Кира увидели лицо Пита и девушку в белом, склонившуюся над его голой рукой у плеча. Комнатка была чуть ниже, ступеньки на две. С низкого потолка шла тонкая белая трубка.
– Ну-ну , не обижайтесь. – сказал Уэрр, задумчиво глядя на происходящее за окном и положив руку Маку на плечо. – Это всё равно что гланды удалять. – Вот Кира вам подтвердит.
Кира кивнула, смотря на Мака ясными глазами. Мак сначала удивился, что операцию делает не доктор, а молодая практикантка.
Девушка.
– Нет никакого риска, – продолжал Уэрр своим мягким баритоном. – А Кате нужна практика. И психологическая. Сами же потом спасибо скажете, когда она вам понадобится.
Мак поймал себя на том, что больше смотрит на Катю, чем на Пита. Он обругал себя ослом. Правда, по словам доктора, о Пите можно было не беспокоиться…
Лица девушки не было видно.
– Доктор Уэрр, у вас снятые с „Капли»? – раздался приглушённый голос сзади.
Мак обернулся к Кире.
– Да, Стелла, – сказал Уэрр.
– Их ждут в кают-компании.
– Торстен проводит их, Стелла.
– Ну то-то. Счастливо оставаться, – ответил нежный голос над дверцей.
– Пойдёмте, я покажу вам, – приветливо сказал белобрысый паренёк, обратившись к ним обоим своим совершенно открытым лицом, как будто только что из деревни.
Он сразу понравился Маку. И у него тоже была нашивка капитана.
„Везёт же людям», – подумал Мак про свой молчаливый нрав.
– Сколько здесь человек? – спросил он, поднимаясь за ним по трапу. Лазарет был на первой палубе. – Это трёх-палубка?
Кира шла сзади.
Девушка с интересом вела рукой по серой вельветовой обивке стенок по бокам от трапа. Она никогда не бывала на «птице».
– С космической рубкой, – сказал Торстен. – Это четвёртая. Модель „У», по прозвищу Везделёт. Боевой экипаж сто двадцать человек. Сейчас тридцать.
Со второй палубы трапы были из резины цвета еловой хвои. И пахло тоже елью.
„Хорошо…» – без слов подумал Мак.
Они с Кирой пошли рядом, за Торстеном в белой форме. Трапы были широкие. Но не такие, как на боевом звездолёте.
Мак вспомнил…
В салоне тихо играло что-то вроде Вивальди и было человек двадцать. Мак отдыхал душой, ступая по зелёному в листьях ковру грубой вязки под светлым овалом потолка метров двенадцать на семь в поперечнике. Не то что тот подвал у хозяев. Вспоминая, Мак ощутил тень ярости.
„Поэтому нас и тянет», – подумал он.
Кресла и диваны были в основном у стены. А в середине стояло скопление раскладных полированных стульев, какие бывают на кухне на Земле. Карр сидел положив ногу на ногу на одном из них. Как и половина остальных присутствующих. Некоторые были не в полной форме.
„Урок у них был, что ли?» – подумал Мак. – „А кто же на вахте?»
Но вообще пять минут уже прошло. Вполне достаточно для перехода на особый режим после подбора «капли».
– Сколько вы здесь блуждали? – спросил Карр, когда все перезнакомились, а Кира ещё и переобнималась с девушками.
– Два дня, – сказал Мак. – Нам надо срочно лететь в отроги. Там наш человек.
– Я знаю, – сказал Карр. – Но один час ничего не изменит. А мне нужны оружие и люди.
– Сколько человек вы можете взять?
– Четыреста, – вмешался кто-то.
Карр взглянул в ту сторону. Там задвигали стульями. Карр был справедлив, но строг. Молодые солдаты и практикантки его побаивались.
Чуточку.
Сброс высоты девяносто процентов, – сказал вездесущий голос Стеллы откуда-то с потолка. – Встречный ветер двести семьдесят.
Потолок светился широкими полосами. До него было не достать рукой. Не то, что на нижней палубе, которая была на уровне боевой.
– Опоздание? – осведомился Карр.
– Прибудем через десять минут.
– Хорошо, – чуть поморщился Карр, что-то пробормотав себе под нос.
– Хотите лимонаду? – вдруг спросил он стоящую около него Киру.
– Нет, спасибо, – ответила она, присаживаясь рядом на стул.
– А как раненый? – спросил парень, похожий на Д'Артаньяна.
– Ничего, – ответила Кира. – Сейчас всё в порядке.
– Вот в Центре спорят, набирать девушек или нет, – глубокомысленно сказал парень в безрукавке. – А куда их столько девать, коров пасти, что ли? – Да и вообще… как-то неестественно.
– Ну, насчёт естественности ты бы помолчал, – сказала белобрысая девушка в красной тунике с бретельками.
– А ты что, против доктрины сурверсии? – поинтересовался долговязый парень в чёрной футболке.
– В ней есть смысл… – задумчиво протянул парень в белой, как у Торстена, форме.
Но он не успел досказать.
Сразу несколько человек загалдели, стремясь получше воспользоваться его неудачным началом. Белобрысый парень с тонкими чертами чуть покраснел.
– Не пори чушь. Если бы он был, его бы здесь не было, – глубокомысленно изрёк светлорусый парень в чёрной фурболке.
– Нет, не против, но она не всегда работает, Катя… ты знаешь, – сказал парень в безрукавке. – И карлики тоже не всегда лопаются.
– Фу, Йенни, – сказала рыженькая девушка рядом.
– А что? – спросил белокурый Йенни с тонким лицом и выступающим подбородком.
Ему было наплевать на все доктрины.
Таких обычно берут в штурмовые отряды. Где не бывает девушек. И где живут до тридцати… В среднем. Хотя бывают и исключения.
Вроде Карра.
– Нет, подождите, здесь вопрос принципиальный: должна ли только молодёжь идти в истребители? Я считаю, должна, – высказалась хорошенькая девушка с тёмными завитушками.
– Точно, – подтвердил парень в безрукавке.
Все невольно оглянулись на чуть улыбающегося Карра в чёрном кителе с загнутыми золотыми свастиками на погонах. В данном случае, вопрос касался лично него.
- Что ты, Петька, сдурел? – сказала совсем молоденькая девочка, похожая на Аглаю из их десятого класса.
Когда это было…
„Скоро из детского сада брать начнут», – подумал Мак с высоты своих двадцати двух лет.
Он вспомнил, как они спорили в школе на пустых уроках или в тенистом саду вокруг школы. Весной там было полно тополиного пуха.
– Здорово, Мак! – закричал с порога широкой полуовалом двери маленький, востроносый и веснушчатый парень в салатовой спецовке, наклонив голову в сторону Карра. – Командор…
Он чем-то смахивал на Киру.
Хотя и не ростом. Да и веснушек у неё не было. Но было что-то неуловимо похожее. Как бывает у близнецов... или родственных душ.
– Ну, как дела? – сказал он, лупнув Мака по спине и пожав руку. – Крис у обезьян? Как же вы? А что с Питом?
– Сейчас нормально, – сказал Мак. – Здорово, Дирк.
– Ты давно здесь?
– Я с „Мириа».
– А… это вы…
– Ага.
Дирк чуть помрачнел. Все знали, что случилось с „Мириа». Все, кроме Мака. И Киры. Вообще, такие вещи с боевыми звездолётами случались не так уж часто.
Может быть, в первый раз.
Это знал Карр.
– Ну и нас тоже оставили. На Марсиане. Еле выбрались. Если б ты видел… – сообщил Дирк. – А кто с тобой?
– Ты её не знаешь, – сказал Мак. – Координатор. – Кира, – представил он Киру.
Она встала с полированного деревянного складного стула посреди группы молодых ребят и протянула руку.
– Я пойду на Пита посмотрю, Мак, – сказала она полувопросительно.
– Давай, – сказал Мак.
– Идём на посадку, – сказал нежный голос. – Одна минута.
На Мака вдруг напало неудержимое желание посмотреть на эту Стеллу.Он повернулся к Карру. Тот встал. Все затихли. Они знали, о чём он сейчас скажет. И с сочувствием глядели на Мака.
– Мак, – сказал он. – „Мириа» больше нет. Это когорта „Свеа», из внешнего поиска.
– А как?.. – спросил Мак.. – То есть, где?.. Что случилось? – наконец сказал он, помолчав секунды три и догадываясь, что Карр имеет в виду.
Он летал с „Мириа» уже три года, почти с самого начала. Он, и Крис, и Пит. И командор Крукс – это первое, что пришло Маку в голову.
- Новый разлом, – сказал Карр. – Но они почему-то не успели взлететь.
Все почувствовали лёгкий толчок.
Птица прилепилась к „лепестку» планетолёта «Калинка». Издали он напоминал перевёрнутый колокольчик беловатого цвета. Пол стал чуть заметно покатым.
„А Кира не знает», – подумал Мак. – Через сколько отлёт, Командор? – спросил он.
– Полчаса, – ответил тот, выходя. – Посмотрите маршрут с „Капли», Элла, – по дороге сказал он рыженькой девушке.
Все потянулись к выходу.
Загремели отодвигаемые полированные складные стулья. На потолке зажёгся оранжевый плафон.
– Мак, – произнесла Кира в левом наушнике. – Пойди проверь ухо. Пита выгружать? Твой шлем остался тут.
– Подожди, Кира, – глотнув, сказал он. – Я иду. Подожди пока.
По дороге он старался сообразить, кого и как она знала на „Мириа», но под конец бросил. Он шёл по стрелкам на кремовых стенах.
Уэрр сидел одиноко во второй палате лазарета. Она была чуть больше и мягкой треугольной формы, удлинённой в сторону от первой палаты. Он был в дальнем углу и едва поднял голову.
– А, – сказал он, сочувственно кивнув.
Через открытую дверь слышались всхлипывания. Мак всё понял. Он заглянул в дверь. Катя утешала Киру. Мак убрал голову.
– Пита выгружаете, док? – спросил он.
– Нет, – сказал Уэрр. – Он ведь ваш друг?
– М-да, – невесело согласился Мак.
– Хотите выпить?
– Чего? – не понял Мак.
– Ну, коньяку… или чаю с ромом. Что больше нравится. Вы ведь там не нужны?
– Давайте, – согласился Мак. – Только позовите Киру.
– Угу, – кивнул доктор.
Он встал и мягкими шагами прошёл в полуоткрытую дверь. Там тихо зазвучал его задушевный голос.
– Нас приглашают на чашку чая? – сказала Катя, входя.
„Как бы не влюбиться», – подумал Мак и поднял голову.
Совершенно правильный овал лица.
Чуть удлинённые серо-голубые глаза с длинными ресницами. Еле заметно вздёрнутый нос. Он вообще-то уже влюблялся, и не раз. Она вела Киру за руку. Обнявшись, девушки посмотрели друг другу в глаза.
– С ромом и булками, – сказал Уэрр, отворяя белую эмалированную дверь в кабинет.
– Да? – сказала Кира, улыбаясь сквозь слёзы.
Кабинет был на шесть человек, с диванами и креслами у стен. Под низким потолком слегка висела медная лампа с красными стёклышками.
Мак загляделся на неё.
– Нет, она не качается, капитан, – сказал доктор, радушно придерживая дверь снаружи, чтоб пропустить дам.
– Внимание. Вылет через двадцать пять минут, – произнёс незнакомый мелодичный голос.
– Садитесь, – пригласил Уэрр, указывая на полукруглый откидной стол у стенки. – Ещё полно времени.
Стол был коричневый, деревянный.
В этом кабинете всё было словно из старинного особняка. О которых Мак читал в книгах про доктора Ватсона.
– Доктор, а почему вы не женились? – спросила Кира, сев к середине стола на раскладной стул и смотря на его нашивки.
Стулья были такие же, как в салоне. В отличие от всего остального. Но они тоже подходили к белой вышитой салфетке посреди стола.
– Не знаю, Кира, – задумчиво проговорил доктор, потеребив ярко-рыжий бакенбард. – Я люблю летать.
– А где же булки? – спросила Катя, придвигая стул и присаживаясь рядом с Кирой. – Принести?
– Нет, я вас своими угощу. Они с маком. – Мне «Бальдур» по знакомству печёт, – сказал Уэрр, обращаясь к Маку и доставая из стены вазу из зелёного стекла.
– Вот, угощайтесь – сказал он. – Вам рому, Мак?
Maк кивнул.
Обычно он не пил ничего, кроме пива. Да и то, в походе давали всего по кружке в день. А в отпуске преобладали походные привычки.
В основном.
– Вы давно с „Мириа»?
Кире снова стало страшно грустно. Она вспомнила своих друзей, и у неё навернулись на глаза слёзы.
– Простите, Кира, – сказал Уэрр.
– Три года, – сказал Мак.
– Вы знаете, Кира, – сказал снова Уэрр своим мягким голосом, – я на „Калинке» уже пятнадцать лет. Это мой планетолёт. Но на Везделёте недавно. Моя Птица сгорела. Семь месяцев назад.
– Где? – спросил Мак.
– Может слышали, у Бетельгейзе?
– В броске? – чуть удивлённо спросил Мак. – Там, где был Рюгельманн?
– Да. Мы были в оцеплении, сами понимаете, – сказал доктор Уэрр. – А вы, Кира, давно во флоте?
– Нет. Девять месяцев, – сказала она. – Раньше я была на Земле.
Все почему-то замолчали.
Только Мак случайно звякнул ложечкой об чашку с драконом. В каюте запахло свежей сдобой.
– Ангел пролетел, – сказала Катя.
Пол вдруг чуть задрожал.
На большом экране в глубине комнаты появилось и сразу пропало изображение окружающей местности.
Непроходимые джунгли.
– Это „Свеа», – сказал доктор Уэрр. – Профилактика.
Мак кивнул. Субзвездолёт «Свеа» встал на планетарную орбиту, уничтожив несколько сомнительных геологических объектов неподалёку от «Калинки».
В радиусе двухсот километров.
– Внимание. До вылета пятнадцать минут, – прозвучал тот же мелодичный голос, как будто девушка стояла немного в отдалении.
– А Стеллу вы как получили? – спросил Мак. – Она же была на Базе.
– Там что-то случилось. Кто-то из-за кого-то поссорился, – проговорил Уэрр, пощипав ба-кенбард на левой щеке. – Проще говоря, была дуэль.
– Вот дураки, – сказала Катя, посмотрев на Мака.
– А откуда у вас этот шрам? – спросила она.
– А это на Земле, – сказал он. – С дерева свалился.
– Вы из Германии? – спросила Катя.
– Нет. Из Уэльса, – ответил Мак.
– А, – понимающе кивнула она. – А там… много народу осталось?
– Да-а… – сумрачно протянул Мак. – Что поделаешь… – выдавил он, проглотив комок в горле. – Если посмотреть…
– Да… – протянула Катя с грустной задумчивостью.
– Спасибо, – вежливо сказал Мак. – За ваш чай. Такого я давно не пил. И булки тоже. – Он с наслаждением отхлёбывал по глоточку. – Наверно, от рома зависит?
– И от чая, – сказала Катя. – Это старый цейлонский сорт. – В таких пачечках.
– В молодости я больше всего я ненавидел чай в пакетиках, – сказал доктор Уэрр. – Вы знаете, как раньше. Ещё до Волны. И вообще до всего этого, – сказал он, подумав.
– А сколько вам лет? – спросила Кира, пристально посмотрев на него.
– Сорок четыре. Мы с Карром почти однолетки.
– А он у вас что делает? – спросил Мак.
– А мы с ним старые знакомые. Вы знаете, ещё по Земле. Он у нас на стажировке. У них же это обязательно.
– Вплоть до Птицы? – поинтересовался Мак..
Он не так уж часто встречался со штурмовиками. По-настоящему… так, чтобы можно было поговорить о жизни. И смерти.
– Вплоть до „Рэ» и „Нэ», – сказал доктор. – Только недолго.
– А почему же у нас?
– А где же? – пожал плечами доктор.
– Кира, ты у меня будешь спать? – спросила Катя. У неё был тонкий, но очень приятный голос. – Ладно?
Кира кивнула.
Она посмотрела в сторону первой палаты, в которой сейчас лежал спящий Пит. За серыми вельветовыми занавесками.
– Угу.
– Вам налить ещё? – сказал Уэрр Маку.
Мак кивнул.
Он задумался. В основном вспоминая свою походную жизнь на погибшей «Мириа». Не только себя с Крисом и Питом, а вообще.
Всех.
– Да.
– Катя, налейте ему ещё чашечку.
– Пожалуйста, – сказала Катя, взяв пузатый коричнево-красный чайник с заваркой.
На нём были японские драконы, ещё страшнее, чем на чашках. Но тоже коричневого цвета. С красным оттенком.
– А как вы думаете, Кира, рама страшнее этих драконов? – спросил у неё Карр, пощипывая свою бороду.
– Да, – сказала Кира.
– Но вы же не видели драконов, – сказал улыбаясь Уэрр.
– Ну и не надо, – сказала Кира. – Вы думаете, мне очень хочется?
– Внимание. До вылета пять минут, – сказал тот же мелодичный голос, явно недожевав что-то и проглотив. – Всем быть на местах.
– А где у меня место, Мак? – спросила его Кира.
Она перевела взгляд на чайник и заморгала.
Мак тоже смущённо опустил голову. Он вспомнил, как они с Лео играли в шахматы у себя в каюте с зелёными занавесками на экране.
– Не знаю… – сказал Мак. – Там же, где моё, – добавил он. – То есть наше.
– А что с Крисом, как ты думаешь, Мак?
– Они хотят откупиться, – сказал он. – А мы…
Он замолчал, посмотрев на часы в стене. Доктор Уэрр зажмурил усталые глаза. Он весь день работал у себя в кабинете.
– Вы пойдёте, Мак?
– Да, – Мак кивнул, смотря на часы.
Оставалось ещё три минуты.
Он решил идти один. Зачем Кире лишний раз лезть в пекло? Она и так уже намучилась. В том числе и с ними.
Особенно с Питом.
– А Киру оставьте нам, – сказала Катя. – А то здесь скучно.
– Ладно, – сказал Мак, вставая и поправляя гимнастёрку. – До встречи.
– До встречи, – ответили они вразнобой, и каждый по-своему.
Мак оглянулся на Киру и вышел в низкую мягкую дверь с беловатой кожаной обивкой. Поднимаясь по трапам, он вспоминал Катю в белой форме с вышитой на рубахе красной звездой. Когда он входил в кают-компанию, пол уже ощутительно загудел и надо было держаться за поручни.
Птица набирала скорость.

– Мак, – Карр шагнул к нему, поднявшись с дивана. – Проверь маршрут, – он указал на полушарие экрана у стены.
Развернув его, Мак увидел на срезе карту с наглядными лесами, горами и впадинами и кивнул:
– Да.
– Ты хочешь в оцепление или ударную?
– В ударную, – подумав, сказал Мак.
– Начальник Краузе, заместитель Готарк, твой звеньевой Рябинин. Отсек 1Е. Прямо, вниз на первую палубу, вперёд с правой стороны. Твои вещи в тамбуре.
– Сколько у вас человек, командор? – спросил Мак, глядя на жёлтую головнуо повязку. Он и не знал, что Карр – Наставник. У них на «Мириа» Наставником был Скульде Марр.
– Триста шестьдесят на задании. И четыре „Либры» по краям. Это большое поселение.
– До встречи, – наклонил голову Мак и направился к дальней двери в другом конце овала, обходя стулья посередине.
– До встречи, – сказал ему вслед Карр.
Отсеки на боевой палубе были неотгороженными. На стенках висело оружие. Птица неудержимо рвалась вперёд. Гравитационные моторы почти беззвучно рокотали. Мак прошёл к 1Е, чуть громыхая по истёртому сапогами железному полу.
– Рябинин здесь? – спросил он.
– Я, – отозвался от окна похожий на Видова белокурый парень.
– Мак, – представился Мак. – Буду у вас шестым.
Все встали, здороваясь.
Познакомившись, Мак сел на мягкую скамью. Он вспомнил недавнюю статью в „Легионере» о скамьях, удобствах и спартанском духе, и усмехнулся. Статья была интересной.
– Ты с „Мириа»? – спросил Коля Рябинин.
Карр уже сообщил им.
Все с любопытством посмотрели на Мака. В полуоткрытом, как плацкарта, отсеке, сидело пять ребят.
– Ага.
– А как твой раненый?
– Ничего. Летучий ящер прокусил руку.
– Ты хозяев видел? – спросил Джек, рядом с ним.
– Угу, – кивнул Мак.
– Какие они? Мохнатые?
– Да нет. Слегка только. С ушами.
– А, – Джек понимающе кивнул.
Он был стрижен под „полубокс» с чубчиком на лбу. Впрочем, как и все остальные в этом отсеке. И в корабле.
– Жиды там есть? – спросил Ян.
Он был родом из Шотландии. По-детски круглое лицо было усеяно веснушками. Так, что местами состояло из них.
„Похож на Алана», – подумал Мак, вспомнив прошлогодний фильм.
– Не видел, – пожал плечами Мак. – Но-о…
– Есть, конечно, – загалдели сразу двое. – Коль, дай мне фляжку, – сказал один, показывая на верхнюю полку, у самого окна.
Над широким окном, как в старинном поезде, свешивался на крючке чей-то «глаз» с чёрной повязкой, как у пирата. За окном был рваный облачный туман.
Коля бросил Фрицу фляжку.
– Кончай, Фриц.
– Ребята, а кто смотрел „На небесах»? Вчера показывали. Приличный фильм. Мне понравился, – сказал голубоглазый и темноволосый Поль.
– Не приличный, а отличный, – поправил кто-то.
– А про чего? – спросил Мак.
Вчера они с Кирой ехали по серым пескам. А потом спали по очереди. Пит был без сознания.
– Про одну партию в глубоком поиске. Как они наткнулись на одну планету, а там прямо как в Древней Греции. Как в мифах, только всё по-настоящему.
– Главное, дух точно как будто в Одиссею попал, – сказал Коля Маку. – Классный фильм.
– Я на дежурстве был, – сказал Фриц.
– На общем? – спросил Поль.
– Ага, – сказал Фриц. – Maк, дай мне пеленгатор. Вон там, на скамье за тобой.
– Опять за своё, – сказал Коля.
– А что я, знал, что он сядет? – возразил Фриц, пристёгивая боевой пеленгатор.
Он сидел напротив Мака.
– Я на видео посмотрю, – сказал Мак, подумав о Кире и Кате. „И Пит там лежит..» – А вы давно на планете?
– Второй день только, – обернулся Поль, чуть нагибаясь вперёд через Джека. Он был с виду самый старший. Наверно, лет под тридцать. – Сначала Везделёт подобрали. Они здесь на орбите болтались. Мы во внешнем поиске были, – сказал он.
– А ты откуда, не из Прованса? – спросил Мак.
– Не… Из Аквитании. А что, заметно?
– Угу, – кивнул Мак.
– А ты знаешь французский?
– Так… чуть-чуть, – сказал Мак. – В школе увлекался.
– Внимание. Долетим через пятнадцать минут, – сказала Стелла своим чарующим голосом.
– Ты её видел? – спросил Фриц у Яна рядом.
– Не-а, – сказал тот нехотя.
– Хватит болтать, – сказал Коля от окна.
– А что они на Марсиане делали? – спросил Джек. – У них только тридцать человек осталось. И раненых мало совсем.
– Пять человек, – сказал Коля. – Не знаю.
– А ты знаешь? – спросил Джек у Мака.
Мак покачал головой.
«Мириа» прилетел сюда по спецзаданию из Центра. Он был не в курсе, зачем. Такие задания не разъяснялись низшему составу. Но он знал, что на Марсиану тоже прибыла одна когорта.
– А кто ваш координатор? – спросил он.
– Сейчас узнаешь, – сказал Ян, – Она давно уже у нас.
Фриц о чём-то спорил с Джеком через проход. Они обсуждали новую модель бленгера-А.
– Не галдите, – сказал Коля.
Они снизили тон.
Поль задумчиво смотрел в окно, слушая в наушнике музыку. У него на ремне под пятнистой бронекурткой выступал запасной маузер. Ян стал проверять своё снаряжение.
– Внимание. Будем на месте через десять минут, – сказала Стелла.
Фриц с Джеком перестали спорить и тоже занялись проверкой перед выходом. Ударная группа должна была разгромить «город» обезьянников.
– Чья это камера? – спросил Коля.
– Не знаю, – сказал Фриц. – Не моя.
– Не твоя, Ян?
– Не.
Коля снял болтающуюся чёрную повязку с глазом и засунул в ящик, под собой.
– Если спросит кто, скажете.
Все замолчали.
Maк встал и снял орудие над собой. Это был тяжёлый свольвер-А. Мак был в звании капитана, и поэтому решил взять его себе.
– Можешь не проверять. Всё нормально, – сказал Джек.
Мак тоже пощупал свои магазины и всё остальное, нажимая на кнопки. В ответ загорались зелёные огоньки.
– Привет, ребята, – сказала войдя в отсек длинноногая девушка в такой же пятнистой форме, как у остальной пятёрки со „Свеа». – Здравствуй, Мак.
– Мак, – сказал Мак, вставая.
– Ленника, – сказала она, с весёлым удивлением заглядывая ему в глаза.
– Ты что, его знаешь? – спросил любопытный Фриц.
– Нет, Ледигер сказал.
Она стояла, слегка опираясь на лёгкий серебристый ствол лазера.
– Ну-ка, потеснитесь, ребята, – сказал Коля. – Что за люди. Даже скамьи не могут сделать как следует.
– Садись, – сказал давно подвинувшийся Фриц.
– А я с Маком, – сказала Ленника.
Мак подвинулся.
Птицу затрясло. Пол чуть наклонился назад и она явно пошла вверх. Поль и Коля припали к окну. Там были серые завихрения.
– Смерч, – сказал Поль, оглянувшись на остальных.
– Внимание. Будем через пять минут, – сказала Стелла где-то далеко отсюда, на верхней палубе.
„Там сейчас Карр...» – подумал Мак.
На потолке у выхода загорелся плафон. Птица прошла через восьмидесятиметровый смерч. Такой смерч мог запросто унести «каплю».
– Ты давно в космосе? – спросила Ленника.
– После школы, – неловко пожал плечами зажатый между девушкой и Джеком Мак.
– А из школы когда? – спросила она.
– Четыре года.
– А я пять, – сказала она. – Фриц, дай посмотреть.
Фриц отколол красивый как брошка значок с крестиком на красноватой полупрозрачной эмали.
– Дай её мне, а? – попросила она, завистливо разглядывая словно мерцающее в глубине вишнёво-красное кольцо вокруг лилового креста на сиреневом фоне.
– У тебя деньги есть? – спросил Фриц.
– Ты что, очумел? – спросила она, раскрыв глаза.
- Мне отец завещал никому так не отдавать.
– Что я тебе, фермер? Я тебе свой медальон дам, – пообещала она.
– Нет, только за деньги.
– Товарищи, дайте ему кто-нибудь рубль, чтоб он успокоился, – сказала Ленника.
– У меня есть, в чемодане, – сказал Коля. – Бумажный.
– Бумажный не считается, – быстро сказал Фриц.
– Внимание. До места три минуты, – мягко проговорила фея где-то с потолка.
Белый плафон замигал.
С обеих сторон окна загорелись красные посадочные огоньки. В мирной обстановке они были зелёные.
– Хватит болтать, ребята, – сказал Коля.
Мы с тобой ещё поговорим, – сказала Ленника.
– Угу, – многообещающе промычал Фриц.
Из серого тумана вдруг показались кончики гор или просто чёрных скал. Они медленно поднимались.
– Приготовиться, – сказал Коля.
Из тумана внизу показалась неровная земля. Над окном зажёгся оранжевый свет. Все встали, взяв своё оружие.
– До встречи, – приветливо промолвил голос Стеллы.
Маку захотелось обязательно вернуться. Чтобы её не огорчить. Птица села. Отсек сразу накренился так, что пришлось хвататься руками за поручни вдоль полок.
Все уже были в шлемах.
– Тьфу ты, – выругался Фриц, чуть не упав назад на Мака.
– Внимание, – поднял руку Коля. – Пошли.
Он нажал на жёлтый рычажок, и окно вместе с частью стены распахнулось вверх. В лицо под шлем ударил жаркий терпкий воздух. Мак спрыгнул вслед за Фрицем с полутораметровой высоты на мягкую землю.
Птица стояла на лапах.

Из пещеры послышались шипящие разрывы и отдалённые завывания с пронзительно высоким визгом, от которого щекотало в ушах. Ленника встала у чёрной базальтовой скалы, пнув окованным носком острый отколотый камешек. Озираясь по сторонам, Фриц нажал незаметную кнопку, и из-под дула вылетел короткий штык, со щелчком встав на место. Трёхгранное лезвие отливало синевой.
На всякий случай.
– Алло, как дела, – раздался в наушнике чуть глуховатый голос Коли Рябинина.
– Нормально, – ответила она.
Из пещеры выскользнула, хитро улыбаясь, синеватая аборигенка. Похожие на собачьи уши настороженно шевельнулись. Широкое сплющенное дуло свольвера чуть дёрнулось. Отлетев назад, полуголое тело шлёпнулось о чёрный камень у входа в пещеру. Ещё секунду оно оставалось в перекрестии прицела на прозрачном полушарии шлема.
Сбоку послышался шорох.
– Лена! – последнее, что она услышала, был чей-то отчаянный крик. – А-а!.. – заорал Фриц и нырнул на животе прямо в нору размером с колодец.
Ленника не обратила на неё внимания, потому что нора была размыта водой и похожа на неровность местности. Под землёй раздался довольно сильный двойной взрыв. Из норы вылетело по инерции что-то окровавленное и большое, проволочив под собой согнутое тело в пятнистой форме. Мягкая почва чуть вздрагивала от агонии подземного змея, а из его вдрызг разбитой головы хлестала тёмная и густая кровь. Мак с Джеком оттащили тело Фрица. На земле валялся свольвер. В нём не хватало двух торпедок.
Фриц был мёртв.
Мак почувствовал себя осиротевшим. Смотря на Поля и Яна, он поднял оружие и стрельнул вверх ракетой. В облачной мгле над головой зажглись четыре светло-зелёных шара. Облачная мгла была совсем рядом, рукой подать. Повисев с минуту, шары растаяли в белом тумане.
– Взяли двух языков, – поймал шлемофон на общем канале. – Крис ушёл на танке.
Откуда-то появился саван.
Двое патрульных помогали завернуть вместе два тела. Поль плакал. Он держал в руке прозрачный шар шлема с мигающими красными огоньками.
…
По дороге Мак увидел на койке Пита.
Тот полусидел на кровати, с аппетитом уплетая свой больничный полдник. Мак успел разглядеть сквозь большое окно с раздвинутыми занавесками чай и бутерброд с чёрной икрой.
– Садись, Мак, – сказала Катя в маленькой комнатке и вытащив тампон, заглянула в ухо, обхватывая ладонями его голову. – Завтра ещё поменяем.
Кончив лечение, Катя чуть отступила, уступая ему дорогу. Мак лихорадочно поискал предлога остаться, а не возвращаться в свою каюту.
Но его не было.
– Как там Пит? – спросил он, не хотя уходить.
По внешнему виду Пита нельзя было сказать, чтоб он особенно страдал. Мака кольнуло какое-то чувство, похожее на зависть.
– Ничего, – сказала Катя тоненьким голосом. – Через неделю выпишем.
Мак кивнул.
Это означало, что в мирных условиях Пита выписали бы дня через два. Но Мак нутром чувствовал, что обстановка уже практически боевая. Только Карр по неизвестным ему соображением пока её не объявляет.
А почему?
…
Крис успел проехать пятьдесят миль.
С него содрали всю форму, и не осталось никакой связи. Лязгая гусеницами, неуклюжая машина вспугивала из-под густой болотной травы больших коричневых лягушек.
Или жаб.
«Кто их разберёт», – подумал Крис.
Уже на подъёме в гору, на левом повороте левая гусеница ударилась о большой валун и разломилась. Она была из чугуна. Машина начала крутиться на месте. Крис с трудом нашёл какое-то кольцо и потянув за него, отключил газ. Он стал шарить в темноте танка в поисках какого-нибудь оружия, и нашёл довольно тяжёлое и нелепое ружьё с кованым квадратным дулом. Так и не найдя ничего похожего на патроны, он откинул крышку люка с засовом и огляделся. Вокруг была бесконечная холмистая равнина с редкой желтоватой травой. Она неровно поднималась вдаль. Крис стал разглядывать ружьё, и увидел заряд.
Чуть подумав, он решил ждать.
Время шло.
У него не было ни связи, ни приличного оружия. А у оперштаба когорты не было ни малейшего представления, что произошло в пещерах.
И где он сейчас.
Конечно, прочесать биосканнером местность в округе ста миль было не очень трудно. Но довольно долго… учитывая местные условия.
На Риамелло.
Он вспомнил, как крушил пулемётом с кончившимися зарядами зеленоватых обезьянников в нелепых тростниковых шляпах.
Когда увидел неподалёку от входа в пещеру танк.
«Зачем им эти шляпы?..» – с любопытством подумал он, сев на сломанную гусеницу и с чувством пнув голой ногой толстую коричневую лягушку. Лягушка могла быть ядовитой… Но он об этом не думал. В данный момент. – «…Вместо формы, что ли?»
Это был наиболее логичный вариант.
У него из-под ноги прыгнула ещё одна коричневая лягушка и шлёпнулась в мутную лужу. На лицо упала брызга вонючей коричневатой воды.
Крис выругался.
Вытерев голую щёку, он нагнулся посмотреть, что с гусеницей. Голая была не только щека. На нём были только три тростниковые шляпы, которыми он кое-как обвязался по поясу. Прошло минут пять, а среднее время выживания человека без оружия и одежды тут было всего минут двадцать. Даже без бури… а они тут свирепствовали каждые два-три дня. Правда, это среднее…
Но всё же.
Вдохнув полной грудью густой влажный воздух, он опустился на колени, осматривая кованую гусеницу. Воздух был спёртый, как в страшно душной комнате. Но в танке было ещё хуже.
Почти без кислорода.
– С-скотина, – с досадой процедил он, увидев застрявший между неуклюжими шестернями камень. – Придурок…
Не долго думая, он сунул квадратное дуло жидовского ружья в щель между камнем и углублением шестерни. Дуло стало понемногу гнуться. Тогда он со всего размаха добанул по камню железным прикладом.
Камень начал крошиться.
…
– Навстречу лязгая гусеницами шёл танк.
Он был ржавого цвета. Что удивительно гармонировало с редким беловатым туманом над бесконечными болотными кочками и ржавыми лужами.
С коричневыми лягушками.
– Не стрелять! – крикнул Франк, увидев жидовский танк.
У него не было никакой уверенности, но вдруг появилось такое чувство, что уверенность стала уже почти не нужна. Впрочем, снаряд жидовского танка не мог пробить броню шестиместного вездехода средней защиты.
Танк остановился.
Серый приземистый вездеход тоже.
Из ржавого танка с грубым, окованным железными обручами стволом наполовину высунулся голый измазанный Крис. Из возвышения на широком сером вездеходе наполовину высунулся белобрысый Матти в пятнистой защитной форме №2, но без прозрачного колпака гермошлема.
– Незабываемое зрелище, – прошептала Лина, завороженно раскрыв серые глаза.
Она сидела около Карра в верхней рубке идущей на средней высоте в два километра «птицы», не в силах оторвать глаз от удлинённого окошка на большом обзорном экране. В окошке с увеличением в триста раз стояли, остановившись друг против друга на бесконечной кочковатой равнине, приземистый серый вездеход с еле заметной башенкой большого лазера и неказистый ржавый допотопный танк. Из вездехода торчала бравая фигура белобрысого Матти в тёмно-зелной пятнистой форме, а из накрепко приваренной башни танка – голая до пояса фигура измазанного в грязи Криса.
– Да-а… – неопределённо протянул одетый с иголочки сухощавый Карр в чёрной форме штурмовика.
Он чуть улыбнулся, почесав подстриженую под ёжик седоватую голову. Носить фуражку или пилотку было во Флоте не принято.
Не считая официальных оказий.
– Эта картинка будет во всех газетах, – добавил он, помолчав. – По-моему, такого ещё никто не видел.
…
– Отвернись, – сказал Крис девушке, прижимая грубую изорванную тростниковую шляпу к причинному месту.
Люк над ним закрылся.
На него уставились шесть пар изумлённых глаз. Включая двух стрелков и водителя. Которые должны были неотрывно наблюдать за обстановкой.
– Вот ещё, – проговорила надув губки Реалинна.
Она сидела, повернувшись на боковом сиденье, у бежевой велюровой стенки. Ей тоже было интересно, что с ним случилось и как он добрался до этого далёкого от обезьянних пещер места на этом дурацком ржавом танке.
В таком виде.
– Ну, чего уставились, – проворчал Крис. – Киньте что-нибудь.
Он стоял на месте, как вкопанный, не сообразив отойти за оружейную переборку. Переборка в виде ширмы была позади него, сбоку от верхнего люка.
– Чего? – не сообразил долговязый Даг.
– Держи, – сказал Франк, вытащив из-под сиденья блестящую сложенную плёнку аварийного одеяла и кинув её Крису.
Крис поймал рукой блестящую плёнку, попятившись за бежевую ширму. Задняя шляпа давно порвалась и сползла с него ещё в танке.
– Подумаешь, – сказала Реалинна, выпятив губу. – Вот скажу Франку, что тебя надо осмотреть… будешь знать.
– А что, надо? – серьёзно спросил Франк, приоткрыв рот.
Он должен был сразу об этом подумать. А не таращиться на Криса, как все остальные. Он был командиром разведгруппы.
– Ладно уж, – сказала Реалинна. – Пускай сначала оденется.
– А потом? – ухмыльнулся Майк на месте водителя.
Он отвернулся от них, снова смотря на экран обзора. Вдалеке на обзоре из земли показалось что-то вроде щупальца. Майк поморщился.
Он не любил гадов.
– А потом видно будет, – пообещала Реалинна, сунув в рот малиновую пастилку.
Красивая красно-белая жестяночка с пастилками лежала в углублении бежевой стенки. Углубление было для боевого локализатора. Сам зелёный локализатор лежал рядом с ней на сиденье. В нижнем углублении аккуратно стояли четыре серых магазина для бленгера-2, в просторечии «супербленгера». Прозрачные шары шлемов висели над головами.
– Трогай, – сказал Франк.
Вездеход бесшумно тронулся с места, быстро набирая маршевую скорость и почти не качаясь на неровной кочковатой местности. Через двадцать секунд зелёная цифра на экране достигла восьмидесяти километров в час.
…
– Загадки природы, – сказал Франк. – Здесь довольно бедная фауна – и эта рама…
– Чем же она питается? – спросил Крис.
– По данным с «Мириа», разной мелочью, – сказал Франк. – Обезьянами и черепахами.
– А как же змей из «города»? – спросил с любопытством Торстен.
Его занимали диковинные чудища.
В уютной кают-компании нижней палубы горел только мягкий боковой свет в круглых бронзовых «иллюминаторах». Тут было всегда малолюдно.
– Да-а… может, тут действительно что-то есть, – ответил в раздумье Франк. – Для такого гада жало, пожалуй, самое подходящее.
– И кто их только тут расплодил… – произнесла Катя.
– Жиды, кто же ещё, – предположил Крис.
– А как? – широко раскрыв глаза, спросила она.
– Ну, обычным путём, – сказал Торстен, не смутившись.
– Да? – иронически заметил Крис.
– Говорят, их колдуны из хозяев делают, – сказала понизив голос Катя.
– Чушь собачья, – сказал Крис. – Извини, – добавил он.
Он ещё не привык к её нежной натуре. Катя была медиком, но сохранила детскую наивность. Несмотря на двухлетний опыт.
Непонятно как.
– Во всяком случае, до жидов их здесь не было, – сказал Торстен. – А потом стали. Я смотрел старинные отчёты. Значит…
Все выжидающе посмотрели на него. Но Торстен многозначительно замолчал. Наступила тишина. Катя приоткрыла рот, прожевав конфету.
– Ничего не значит, – сказал наконец Крис. – Что…
Все замерли.
Раздался прерывистый зуммер общей тревоги. Четверо сидящих за столом человека почувствовали лёгкий крен. Птица поворачивала на ходовых двигателях, ища место для посадки.
– Что это? – сказала Катя.
– Н-не знаю, – проговорил Франк.
Крис только озабоченно поднял с пола свой шлем. Всё остальное хранилось в боевом отсеке. Мак с Кирой пошли проведать Пита.
– Внимание, – раздался деловой голосок Марины Кай. – У окраины появился чужой корабль. – Ведущим занять места.
Франк поднялся со своего места. У тёмно-русого биолога была на груди нашивка курс-лейтенанта.
– Я пойду, ребята, – сказал он. – К своим.
– Ладно, – сказал Торстен.
– А ты, Крис? – спросила Катя тоненьким голосом. – Мак уже не придёт?
– Можно? – спросил Мак, приоткрыв дверь и просовывая голову.
– Заходи, Мак, – сказала Катя, улыбаясь.
Она была очень довольна.
У темноволосого Мака были такие невообразимо синие глаза, что девушки тянулись к нему, как ночные бабочки на горящую над столом лампу.
Но он об этом не знал.
– А ты чего пришёл? – спросил Крис. – Пойдём в класс.
Классом называли отрядную кают-компанию, где днём проводили походные занятия прямо на диванах и креслах за низкими журнальными столиками.
Если позволяла обстановка.
– Внимание, – сказал тот же девичий голос, чуть дрогнув. – «Свеа» идёт в атаку.
– Побежали? – спросил утвердительно Крис, встав с места.
Пол под ногами как будто отпустил их и снова притянул к себе. Включились походные двигатели. Мак представил себе освещённую луной холмистую равнину, со стремительно приближающимся тёмным горизонтом.
«Сейчас нас тут оставят», – подумал он. – Я здесь буду, – сказал он. – Если не вызовут.
– Ну как знаешь, – сказал Крис, оглядываясь уже от двери.
«Интересно, сколько у них ведущих», – подумал Мак, посмотрев в лицо девушки с короткими каштановыми локонами.
Он ещё не привык говорить «мы» на «Свеа». Птицу явно собирались оставить на планете. На Клеомелло, четвёртой планете системы, была небольшая колония.
Федерация имела на неё виды.
«Обычно двенадцать…» – подумал Мак. – «Но почему… этого никто не знает. Или просто не говорят…».
На наклонной части потолка над дверью каюты зажёгся большой экран. На чёрном экране горели звёзды. Сбоку желтел ноздреватый полумесяц.
– Ну я пойду, – сказал Торстен.
Катя только посмотрела ему вслед. В её серых глазах была забота. На экране появился кружок и дал увеличение в миллион раз.
Это было «кольцо».
Дверь за Торстеном с мягким щелчком захлопнулась. Катя смотрела на экран. «Кольцо» было еле видно. Изображение дрожало и расплывалось. На «кольце» действовала завеса.
– Внимание, – проговорила Марина. – До посадки больше минуты.
Маку захотелось быть на месте ведущего.
Но не здесь, на «птице», а там… на «Свеа». Он представил себе дискообразные чёрные вражеские звездолёты, на подходе к системе.
«А что, может, и я могу», – мелькнуло у него. – «Никто не знает заранее…».
Катя всё так же сидела, положив руки на стол. Она смотрела на Мака, ничего не говоря. Почувствовав, что они одни, Мак потупился. К этой девушке он ощущал непреодолимое притяжение.
– Ты останешься здесь, Мак? – спросила она.
– Да, – сказал он. – Всё равно нас бросили…
На самом деле он не пошёл с Крисом только по одной причине. Он не хотел оставлять Катю одну в такое опасное время. Пока он нигде не нужен.
Что ещё с ними будет…
Катя задумчиво нажимала на утопленную кнопку настройки на торце полированного стола. На столе одиноко стояли чашки с недопитым чаем.
Повеяло запахом леса.









НБ: массовое уменьшение популяции обезьянников (гуманоидов 1-го класса) производится на тех зелёных планетах, где она оказывает угрожающее давление на ареал Даллы, контакты с которой запрещены.
 




Конец первой части


1998 и 2013
 



Часть II
Царство



1. УЭЛЬФА


Мороз крепчал.
Из крупного сыпучего снега торчало только одно крыло. Снег был серым от низкого солнца на юго-западе. Из шлемофона слышались шорохи. Мак устало опёрся о крыло. Шуршащий снег слегка скользил по серебристой изогнутой плоскости. Ещё недавно вся машина была на снегу, с ходу утонув лишь одной «лапой».
– Что будем делать?
Мак оглянулся на Пита.
– Запусти свечу.
– Уже запустили ведь, – сказал Пит.
Мак ничего не ответил. Сухой снег змеился по равнине и слегка сыпал на сапоги. Кое-где снежная равнина отливала багровым.
«Как песок», – подумал Мак.
В его составе были какие-то азотистые соединения.
Этим занимались очкарики. Равнина шла пологими, почти незаметными барханами, словно следы от волн на морском песке.
– И чего мы сюда припёрлись… – сказал Мак с досадой.
Он стоял, не зная что делать и беспомощно опустив руки. Он до сих пор переживал аварию и бессмысленную смерть Джека.
– Как чего? – сказал Пит.
«Интересно, глубоко здесь или нет», – подумал он.
Крыло торчало уже чуть меньше.
Но погружалось не так быстро. Примерно так же, как и ноги в сапогах. Чтобы не утопать, надо было всё время вытаскивать ноги из сыпучего снега.
– Надо же заниматься ими… истреблять, – сказал Пит.
Мак вспомнил свой разговор с Полем.
Поль рассказал ему, что на большинстве жёлтых планет не проводится никакого истребления. Он об этом не знал.
«А правда, зачем?» – подумал он.
За обычными объяснениями как-то больше не чувствовалось солидности. Может, это просто на него нашло…
Сейчас.
«Надо будет порасспрашивать у Наставника, – подумал он. – Поглубже.»
– Что делать-то будем? – сказал Пит, уставившись на него сквозь стекло шлема своими зелёными глазами. – Здесь стоять?
Мак посмотрел на него.
Во включённом на внешнюю среду шлемофоне слышался лёгкий свист позёмки. На посеревшей снежной равнине появились багровые полосы.
– Чего пристал? – не сразу нашёлся Мак.
Каждые пять минут приходилось вытаскивать из снежного песка ноги. До базы было триста сорок километров. До Пещеры – сто. Впрочем, туда им было не надо. Мак потоптался на месте, оглядывая горизонт и не смотря на Пита.
– Слушай, Пит, – сказал он задумчиво, – странно, что на всех жилых планетах одинаковая атмосфера, а? Как ты думаешь?
– Ты что, того? – сказал Пит. – А как бы они жили?
Он попытался сесть на изогнутое хвостовое крыло, но это было ещё хуже, чем стоять. Одежда скользила как по сухому льду. Немного повозившись, он бросил.
– Давай свечу пустим, а? – сказал он.
– Ещё же время не прошло.
– А ты видал, как она загорелась? – вопросил Пит.
– Буду я ещё.. чего там смотреть-то?
– А вдруг она не сработала?
– Хватит сказки рассказывать.
– Ну я тогда сам пушу.
– Не надо, – сказал Мак.
Он был капитан, а Пит – охотник.
В основном это не имело никакого значения. Если не считать команду боем или основными походными действиями.
– Да ну тебя, – сказал Пит и стал отстёгивать ракетницу на толстом ремне вокруг бедра.
– Пошёл ты, – сказал Мак.
Ракета свистнула и скрылась в сероватом небе. Красное солнце уже зашло наполовину. Мак поёжился, хотя ему не было холодно. Что было делать, он так и не знал. Самое лучшее было стоять около хвоста. И пожалуй, единственное.
«Что они там, с ума посходили», – подумал он.
Пит стоял рядом, задрав голову и упорно глядя в серую пустоту. Странно, что в сумерках ещё не выступило ни одной звезды.
«Хорошо хоть здесь зверей нет», – подумал Мак.
Хотя говорят, обезьяны могут заходить довольно далеко. На самом деле, это были не обезьяны, а гуманоиды.
Но какая разница…
«А зачем?» – подумал Мак, размышляя о миграциях обезьян.
– Есть, – сказал Пит, удовлетворённо опустив голову. – Сработала.
– Напишу тебе минус, будешь знать, – сказал разозлившись Мак.
Пит не обратил на это внимания и прислонился к хвосту, став на почти утонувшую плоскость блестящего изогнутого крыла.
«Что он бездонный, что ли», – подумал Мак про снег.
Обычная глубина была метра три. Впрочем, они были здесь всего неделю. И обследовали всего один ареал лохматых гуманоидов.
На одном материке.
– Давай кофе выпьем, – сказал он. – У тебя какое?
– Без кофеина, – буркнул Пит.
– Хм, – сказал Мак и нагнувшись, стянул с правого сапога фляжку.
Зубчатка мягко защёлкала, как будто Мак закрыл молнию у себя на кровати после подъёма. Пит нагнулся за своей. Мак хлебнул и чуть не выругался, но удержался. Кофе с молоком было градусов сто. Фляжки долго удерживали температуру.
«Может, это она?» – подумал он.
Эту фляжку ему принесла Мила из учебной части. Там было что-то особое со сливками. Он вспомнил её ласковые слова на прощанье.
«Сейчас попробуем», – сказал он про себя, нажав на середину фляжки.
Над снежным горизонтом краснел узкий край заходящего солнца. Температура была минус двадцать. Во включённом на среду шлемофоне посвистывала позёмка. Пили через трубку. Атмосфера была ничего, но с радоном.
Обезьяны жили недолго.
– Должны прилететь через пятнадцать минут, – сообщил Пит, отхлебнув в последний раз.
Мак услышал щелчок и незнакомый мальчишеский голос спросил:
– Кто это там, а? Как видно?
– Это кто? – Пит от неожиданности дёрнул головой.
Мак озирался в поисках точки в небе.
Он не имел понятия, чего. Потом опустил глаза на равнину. Она уже потемнела, как море в сказке у Пушкина. Пит делал то же, крутясь с фляжкой в руке.
– Как я сказал, – сказал он.
– Хватит врать, – сказал Мак. – Это не они.

…Пит хмыкнул и надел на сапог свою фляжку. Мак заметил в небе первые звёзды. Слева горела Кассиопея в виде кривого лепестка с красноватой звёздочкой в центре. Небо здесь было чистое.
Солнца давно уже не было.
Рядом мелькнуло что-то тёмное и в искристый снег мягко врылась круглая двенадцатиметровая «тарелка», взметнув облако белых снежинок. Как будто великан дунул в снег. Лапы сразу ушли в глубину. В полутьме синели буквы вроде «ГV».
«Очкарики!», – чуть не вырвалось у оторопевшего Пита.
Махина плюхнулась в пяти шагах от него. Но это было не то… Научное управление Восточного Царства. ГV – их дальняя разведка, кажется. Пока Мак переваривал всё это, на выпуклом горбу диска появилась голова в толстом шлеме на фоне молодых звёзд.
– Идите сюда, – сказали в наушниках тем же голосом.
Голова чуть качнулась, не желая высовываться дальше. Пит с Маком зашагали, увязая в сыпучем снегу в потемневших сумерках.
– Быстрее, – поторопила голова и скрылась.
Мак с Питом глухо захлопали по корпусу в поисках скоб.
…
Рубка была очень тесной. В ней сидел седобородый старец и две тоненькие как васильки девушки. В них было что-то неуловимо странное, словно неземное.
«Вот оно что», – подумал Мак не совсем определённо.
Скосив глаза, он увидел, что у Пита довольно глупый вид. Что было объяснимо. Мак положил свой шлем на пол и сказал:
– Капитан Мак, охотник Пит, звездолёт «Скуллеа». Регулярный.
Старик смотрел из-под кустистых бровей.
Пит стоял в немного громоздком костюме средней защиты, озираясь по сторонам. В рубке было довольно тесно. Везде стояли какие-то приборы в виде эмалированных тумбочек и шкафов.
– Митанни и Мария, – проговорил наконец старец, чуть растягивая гласные. – А я – мэтр Соколов. Группа свободного поиска. Добро пожаловать.
Девушки как по команде привстали и взглянули большими глазами на Мака и Пита, услышав свои имена. На Мака снова дохнуло чем-то неземным.
Левая сидела за малым экраном с наружной серебряной сеткой. Глаза на удлинённом бледном лице казались фиолетовыми. На правом плече мягкого тёмно-серого костюма была нашивка удивительно красивых и свежих цветов. Впрочем, это была застёжка.
Золотая звезда в малиновом круге.
Она смотрела на Мака бездонными глазами. На подсобном пульте с кнопками лежал кусочек сыра с хлебом. Рубка была загромождена оборудованием.
Та, которая справа, находилась на белом как холодильник ящике. Она была в сером комбинезоне довольно внушительного вида. Мак даже не догадался удивиться. Все очкарики носили синие цвета. Её шлем валялся рядом на откидном сиденье. В нём что-то тихо приборматывало.
Девочки были похожи.
У этой большие глаза на таком же бледном лице не казались фиолетовыми, а были просто тёмного синего цвета. Она рассматривала их с интересом, не делая никаких усилий, и её длинные волосы в металлической сетке были гораздо темнее – золотисто-ржаными.
Мак так и не понял, кто где.
На наружном экране перед длиннобородым старцем была снежная ночь, а поверху на светло-серой кожаной обивке – три иконы, сияющие с дерева тёмными красками.
В рубке действительно не было лишнего места, хотя она и занимала весь полукруг.
«Где они тут живут?» – подумал в недоумении Мак.
Он не привык к таким условиям. И к тому же – в автономном полёте, как видно… Он мало знал о научной разведке Царства.
– И куда поедем, рыцари? – спросил старец резковатым голосом, сверкнув льдинками синих глаз.
– У нас тут база… – промямлил Пит, топчась у закрывшейся за спиной двери.
– Позывные 165, – добавил Мак, внезапно оробев.
Две пары бездонных глаз отвернулись.
– Мария, – произнёс старец.
Мак с интересом замер.
…
Та, что справа, соскользнула со своего белого ящика и сняв с серого откидного сиденья толстый шлем, сказала им обоим:
– Садитесь.
Голос был более певучим, чем снаружи.
Мак с Питом вопросительно потоптались. Они были в неуклюжих походных костюмах. Но раздеться им не предложили.
– Позывные 9, канал 131, – сказал старик в наружный экран.
Там поднималось небольшое верчение снежинок. Тарелка едва заметно загудела и вдруг на миг как бы упала в пустоту наверху и сбоку.
«Метель», – подумал Мак.
– А ты вот сюда, – вдруг добавила Мария, показав Питу на четвёртое кресло у пульта за громоздким шкафом с наблюдательными окошками.
К нему вёл довольно узкий путь между шкафом и пультом.
Они бывали в такой тарелке в школе – но в той были только пульт и кресла, как и полагается по уставу. Пит кое-как пролез мимо Марии, которая тут же стащила свой комбинезон и опустилась снова на ящик. Её действия казались плавным танцем. Мак всё же сел, чуть подвинув комбинезон у себя под ногами.
Пока Мак и Мария смотрели друг на друга, Пит услышал конец разговора с базой.
– Принимаю, – заключил хозяин их временного пристанища. – Рад с вами познакомиться, милая.
Визуальной связи не было.
Обратившись назад, он стал рассматривать новообразовавшуюся группу. Оставшись чем-то недоволен, он почмокал губами.
– Вы Наставник, мэтр? – спросил Мак после некоторого молчания.
– Да, – ответил тот, уставив на него взор колючих глаз из-под седых бровей.
Мак так и думал.
По его мнению, в таком возрасте давно уходят на пенсию. Во всяком случае, с полевой службы. Особенно в дальнем космосе.
– Вы в автономном плавании?
– Да.
Голос у старика был немного резковат. Мак этого и ожидал. По виду старик был не очень-то приветлив.
– А… – помялся Мак, – разве это не опасно, учитель?
– М-м… меня охраняют ангелы. А их – Господь, – назидательно сказал старик.
– Что ты, папа, – сказала Мария мальчишеским голосом, певуче растягивая слова.
Она вдруг посмотрела на Мака и улыбнулась, словно расцвёл цветок.
Пит у себя на кресле за шкафом насторожил уши. Такое не часто услышишь. Мак растерянно кивнул ей в ответ. Мария сидела рядом на белом эмалированном ящике, не желая перемещаться в своё кресло у пульта.
Почти впритык к нему.
– «А разве…» – хотел сказать Мак и вдруг услышал тонкий прерывистый писк. Мария живо перелетела в кресло возле Мака, нажав ладошкой большую белую клавишу. Перелёт был таким же плавным.
– Тревога, – чуть глуше сказал старик, больше не смотря на Мака и Пита.
– Конус, папа, – сказала Митанни, едва касаясь пальцами клавиш.
Старец смотрел на иконы и крестился. Мак сделал на всякий случай то же. Мария сбоку просто смотрела в чуть вогнутый чёрный экран. Там были крупные звёзды.
Её губы шевелились.
Писк стал тише, но продолжался. Мягко замигали оранжевые плафоны по бокам от экрана. Он был во всю изогнутую стенку.
– Наводка, папа, – сказала Митанни звонким голосом.
Мэтр Соколов смотрел в одну точку на бегущие по полупрозрачному матовому шару зелёные кольца, что-то сжимая правой рукой. Его шёлковая борода чуть колыхалась от лёгкого ветерка. Гравизащита перешла в крупную дрожь, проваливая машину всё в новую пустоту.
«Ну даёт», – подумал Пит.
Он не знал, что эти двигатели так могут.
Матовый шар вспыхнул зелёным пламенем. В рубке на секунду воцарилось мистически осязаемое молчание. Как будто в ней никого не было. И было некому говорить.
– Поздно, папа, – сказала Митанни тем же голосом, – но Маку показалось, что другим.
Старик не пошевелился.
Он смотрел на иконы над экраном и молился. Мак не знал, что он читает псалмы. Странно… если он Наставник, то почему иконы?
– Прости меня, Господи, – сказал глухо старик.
Мак вдруг увидел, что у Марии по лицу текут слёзы. Эти откидные сиденья были совсем впритык к креслам. Ему стало больно. Тоненькая девочка всё смотрела на экран, в котором был красный полукруг терминатора, – границы дня и ночи. Где-то там была база.
На тёмной стороне.
Мария соскользнула со своего места и почти не прикасаясь к полу, оказалась в кресле у Митанни. Серое пилотское кресло вмещало их обеих.
– Идите, девочки, – сказал мэтр.
Мак удивлённо смотрел, как они поместились в одном кресле. Белокурая голова в обруче и золотисто-ржаная – без сетки.
Она сняла её на ходу.
«Скорее бы на базу», – подумалось Питу.
– Что случилось, мэтр? – спросил Мак.
– Тьма, – тихо сказал мэтр. – Базы нет, милый.
Он смотрел на Пита.
Пит расстегнул до половины свой защитный комбинезон. Микроклимат теперь работал на охлаждение, но всё равно было не очень удобно.
– Как? – вдруг понял Мак.
Горло сжалось.
До него вдруг дошло, что старик имеет в виду. Но он совершенно не понимал, что могло случиться. Ведь только сейчас они переговаривались…
– Почему? – Пит протискивался к Маку мимо громоздкого шкафа, споткнувшись по пути о тёмно-серый шлем Марии на полу.
Пол был тоже сероватый.
Несмотря на охлаждение, ему вдруг стало жарко. Если… если что-нибудь случилось, то почему они ведут себя так тихо?
– Сколько у вас было человек?
– Две галеры и спецотряд, – торопливо сказал Мак.
Митанни и Марии уже не было в рубке.
Выходя, Мария потащила за собой серый кобинезон средней защиты, держа прозрачный шлем в другой руке. У неё был понурый вид.
«Галеры…», – пробормотал старик себе под нос.
– Почему? – сказал Пит, стоя около Мака со взъерошенной головой, торчащей из плечевого кольца защитного штурмового комбинезона.
Защитный комбинезон был грязноватый после того падения на берегу. Река текла в снежных берегах, но на дне была какая-то дрянь.
– Погибают и звездолёты, – сказал мэтр, повернув своё кресло от пульта.
Он был в чёрной рясе со звездой на груди.
В загромождённой приборами рубке воцарилось мочание. Пит стоял, опираясь на чашеобразное серое кресло и положив руку Маку на плечо.
Мак кивнул, глотнув.
– Н-нет, – зачем-то сказал он.
Он ещё не верил.
Пит недоумённо повернул к нему голову. Старец всё также сидел, повернувшись к ним в кресле на стальной ножке.
– Ты ведь знаешь о Моисее, Пит, – полуспросил мэтр.
– Ну-у… – пробормотал Пит.
Мак больно пихнул его сапогом по ноге.
Почти незаметно. И почувствовал звенящую тишину момента. Убелённый сединами старец еле заметно покачал головой. Точь-в-точь как их учитель в Лланмайре.
Ещё три года назад.
– Не ну, а да, – поправил он.
Пит почувствовал себя совсем вшиво.
Он уже понял, что произошло. Но не имел никакого понятия, почему. На секунду у него мелькнула мысль о старике со своей тарелкой.
Он покраснел.
– Да, учитель, – повторил он, оглядываясь на Мака и уже не зная, сесть ему или стоять.
Тяжёлый «свольвер» торчал за спиной как горб. Дома они ходили налегке. У себя в зведолёте класса «Стилингер» авалонского производства.
Мак снова уловил звенящую тишину момента.
– Тьма египетская – символ невежества и образ чёрной смерти. – глухо проговорил старик. – Черти висят над нами.
На лице Пита появилось недоумённое выражение. Ребята вообще болтали что-то, но от командиров он такого не слышал.
Мак уже думал про это, особенно после разговора с Полем.
– Черти? – растерянно повторил Пит, всё ещё стоя возле Мака.
Голень ныла от его сапога.
Он решил ему отомстить. После. Сейчас он думал совсем о другом. О том, что случилось с их группой там, на планете.
На заснеженной Уэльфе.
– Карлики, или мохнатые. Но эти – другие. Теперь они долго не улетят. Пока наши не уничтожат базу. Где ваш корабль?
– Почему? – вместо ответа спросил Мак.
Теперь он понимал не больше Пита.
Пит не поверил своим ушам. С такими переделками он ещё не сталкивался. Да и вряд ли кто-нибудь из его знакомых по Флоту.
– Как? – сказал он хрипловато от волнения.
– Над нами черти. Они хотят поглотить погибших, – произнёс безжалостно мэтр, устремив на них синие льдинки старческих глаз.
Пит не верил своим ушам. Мака пробрала дрожь. Теперь он понимал Палле, kоторый ушёл в штурмовые части в прошлом году.
С тех пор о нём не было слышно.
– Можно мы свяжемся с базой? – неуверенно сказал он.
Пит кивнул.
Он всё также стоял, положив руку Маку на плечо. Данные в углу экрана показывали полную готовность всех систем маленького космолёта.
Разведчика.
– Да, – сказал старец.
Мак повернулся к пульту, почему-то не пересев в кресло Марии с откидного стула, и набрал позывные по всем каналам. Ответа не было. Он набрал автоматику и спецканал. Спецканал ответил импульсом и погас.
Всё было мёртво.
У Пита, следившего через его плечо, покраснел лоб. До Мака начало по-настоящему доходить, что происходит. Но он сопротивлялся.
– Какая дистанция, учитель? – спросил он.
Поднималось тяжёлое как молот чувство.
Нo не было чем. Там были почти все их новые друзья. Там была Мила, вроде бы некрасивая, но очень симпатичная девочка с синими глазами. Они только вчера познакомились.
И командор Карр.
– Три с половиной, – сказал мэтр.
– Можно спуститься ниже?
– Зачем?.. – Можно. Я сам, – сказал старик, предостерегающе протянув руку. – Следите.
Мак включил откидной экран на сером пульте. Он напряжённо уставился на экран, придвинувшись впритык к пульту и дав сильное увеличение.
– У нас есть изолированная система, – сказал мэтр.
– Визуальная? – спросил Пит.
Мак кивнул.
Он тоже почувствовал жар, как и Пит. Но и не подумал скидывать свой комбинезон. Сейчас им обоим было не до этого.
– Да.
Индикатор показывал четыреста метров. На большом, до загибающегося серого потолка экраном обзора клубилась тёмная серая мгла.
– Ближе нельзя, – сказал устало мэтр.
На обзоре была почти одна темнота. Чуть проблескивали немногие звёзды. Где-то внизу под ними была база в сыпучем снегу. Маку захотелось плакать.
Они были в конусе.
База состояла из двух соединённых носами кольцевых «десантников» с бортовым лучевым ограждением. По сто человек в каждом.
– Включаю, – сказал старик.
Обзор заметно посветлел, затмив редкие ещё видимые сквозь мглу звёзды. Нижний прожектор был включён на полную мощь.
– Сколько? – сказал Мак.
– Два мегаватта.
Обзор постепенно потемнел, как свет в кинотеатре. В углу появился красный плюс. Поверху экрана пошли буквы иностранного языка.
Русского.
– Нет, – сказал мэтр.
– Да… – выговорил Мак.
Он уже потерял надежду чуть раньше. Когда Наставник впервые об этом заговорил об этом. Мак почувствовал то же, что и он.
Он всегда чувствовал.
– Здесь большой зонд? – сказал он безразлично.
– Нет, селена.
У двух солдат напряглись нервы, и тут Мак похолодел, вспомнив о Митанни и Марии. Он растерянно уставился на спокойного старика.
– Но нам ничего не грозит, пока девочки плачут, – сказал мэтр.
– Надо уходить, – добавил он, снова пустив световой сигнал и переключая главный тумблер.
Он перекрестился, глядя на иконы.
Мак снова немного удивился, что епископ новой Церкви молится на старые иконы. Эту часть Богословия им преподавали не очень подробно.
База была уничтожена.
Ощутив на миг пустоту, Мак отвернулся вбок. Пит судорожно вздохнул и опустился на «холодильник» с покрасневшими глазами.
– Наши на гамме, – сказал Мак не своим голосом.
Он заставил себя обернуться. Он не понял, в чём дело. Старик не ответил, молча смотря вперёд. На обзоре появилась схема звёзд и пропала.
«Хорошо», – подумал Соколов.
Пит недоумённо взглянул на Мака всё ещё красными глазами. У него тоже появилось чувство, что старик собирается их похитить.
В неизвестном направлении.
– Я сейчас не могу отвезти, – сказал мэтр. – Вы мне нужны.
– Но они не будут знать… – сказал Мак уже ровнее. – И я не могу… Вы же знаете…
– Вы свяжетесь через Гею. Вы с Земли?
– Да, но..
– Не беспокойтесь. Я сообщу Принцепсу, – сказал мэтр, глядя на них своими колючими глазками.
– Принцепсу… – растерянно повторил Мак.
– Да, – подтвердил мэтр.
…
В машине были три каюты, одна из них двухместная. Она была посередине, за тамбуром. По бокам от неё было две каюты поменьше.
В одной из них жил старик.
– Вот ваше купе, – сказал им старик и ушёл через дверь в тамбур.
Тамбур соединялся с рубкой и всеми тремя каютами. Белый тамбур был слегка овальной формы, с красным люком на низком белом потолке.
Наружным.
– Как в поезде, – сказал Пит, с любопытством заглядывая в совсем маленькую кабинку с душем.
Кровать была только одна.
Точнее, койка. Она была застелена зелёным шерстяным одеялом, как будто ждала гостей. То есть гостя. Вторая койка была сложена в серую стенку над ней. Но они были в смешанных чувствах и об этом не догадались.
– Ну-ну, – сказал Мак, наконец сбрасывая с себя комбинезон со всем снаряжением.
– Ужинать будешь? – сказал Пит и снова вспомнил о покинутой планете.
По названию Уэльфа.
Жизнь показалась бессмысленной. Он так и не понял, что это было. Ловушка или простая случайность. Или ещё что-то. Мак мотнул головой и сел на кровать. Каюта была ненамного больше купе. Кроме кровати, был откидной стул со столом напротив двери в тамбур. Прямая дверь в рубку была рядом с ней, в ногах койки. Над столиком чернел экран обзора.
Он был отключён.
Остаток вечера прошёл мрачно. Ребята не говорили друг с другом. Потом выключили свет и легли спать валетом. Мак смотрел на синий плафончик ночного света и вспоминал. Потом заснул. Ночью Пит всё время спихивал Мака с кровати.
Она была слишком узкой.




2. ФИАЛЛА


По каюте лилась музыка.
Это была простая, щемящая мелодия. В ней было что-то неземное. Не колониальное или старинное, а именно неземное.
«Марсиане они, что ли», – подумал Мак сквозь сон.
Это было почти невозможно. Марсиане составляли меньше процента населения всех планет. Снилось что-то радостное.
Он проснулся и опять помрачнел.
– Вставай, – сказал он Питу, слегка толкнув его ногой.
Пит заворочался.
Мак опустил ноги на холодный пол и обернулся на свет. На обзоре были пески. Над барханами сияло ослепительное солнце.
«И как это у них всё просто», – подумал он. – «Летают где хотят».
Ему это показалось почему-то немного обидным. Как будто всё, что он делал, было не так уж нужно. И все его друзья…
К сердцу подкралась тоска.
«Грусти не об утрате, а о разлуке», – вспомнил он.
Под обзором прогудел синий вызов. Тёмно-серый обзор в тёмной красноватой лакированной дубовой раме был вместо окна.
Как в поезде.
– Вставать пора, – снова толкнул он Пита.
Не хватало ещё, чтоб за ними пришли.
…
Сделав на холоде зарядку, Мак с Питом остановились в замешательстве. Одевать комбинезоны было глупо, а тренировочные костюмы были всё же нижней одеждой.
И сапоги на них не напялишь.
– Посмотри, нет здесь тапочек, – сказал наконец Мак.
– Где? – спросил Пит. – В буфете, что ль?
Он что-то жевал.
Поскольку вряд ли он ночью выходил из каюты, это был остаток продовольственной пасты из защитного походного комбинезона.
– Что ты из себя строишь, – с досадой сказал Мак и нагнувшись выдвинул один из кроватных ящиков.
Пит присел и сделал то же. Там было пусто. После мучительных трёхминутных раздумий решили идти в носках.
Мелодия затихла.
«Странная запись», – подумал Мак. – «Сами что ли играли».
– Пошли, – сказал он решительно, но без уверенности.
Они прошли через боковую дверь в правый конец рубки, где давеча сидел Пит. В рубке было светлее, чем у них в каюте.
– Доброе утро, мэтр, – сказали оба почти хором, увидев старика Соколова на своём старом месте.
Две девушки стояли рядышком в мягких тёмно-серых костюмах под горло. Они обернулись. Пит увидел фиолетвое пламя.
Они были сёстрами.
– Здравствуйте, милые, – сказал старик, склонив голову набок.
Митанни и Мария поклонились, расширив и без того большие глаза. В них не было ни тени удивления. Их наряд они восприняли, как должное.
«Явно марсиане».
– Извините, что мы в таком виде, – заученно сказал Мак.
– А у нас есть, – сказал мэтр. – Девочки, принесите из их каюты.
– Что, папа? – спросила Мария.
– Одежду. М-м… нет, – передумал он. – Покажи Питу, где она.
– Хорошо, папа, – она грациозно повернулась к двери в тамбур.
– Пойдём, Пит, – позвала Митанни и повернулась к нему, положив свою дудочку.
Пит с неодобрением посмотрел на Мака и зашагал навстречу судьбе. У него чуть покраснели уши. Он не привык ходить в одних носках.
При девушках.
– Вы не очень любопытны, капитан, – сказал Соколов, когда они вышли.
Было непонятно, хвалит он или нет.
Он сидел в своём кресле в середине пульта и внимательно изучал незнакомое звёздное небо. Звёзды мерцали. Тут была земная коррекция.
«Зачем?..» – подумал Мак.
– Да-а… – протянул он не очень вежливо.
Пит ушёл, и сердце сжала тоска.
Он вспомнил Кольку Рябинина. И Фрица. Как он рыдал, когда погибла Ленника. Там, на Риамелло… Что не дал ей свой медальон.
А теперь и сам…
«Ну что ж», – подумал Мак сквозь слёзы. – «Может, оно и лучше…»
Мэтр глядел на него стариковскими синими глазами. В них светилось мягкое понимание. Было видно, что он много повидал в своей жизни.
Всего.
– Не думайте про это, Мак, – посоветовал он грустно. – Я пошлю о вас сообщение около Меи. Мы с Меи. А сейчас мы на Фиалле. Вы здесь не были?
– Нет, – качнул Мак головой.
– Вы знаете проблемы старых систем?
– Не очень, – сказал Мак, отходя. – Сами знаете… В пределах обучения, в общем.
– А о пирамиде Кроноса?
Мак вспомнил, что где-то слышал это.
Или читал. Первый мир… Он рассеянно помотал головой. Дверь с мягким щелчком сдвинулась и из тамбура вышла Митанни.
– Всё, папа, – сказала она.
«Их каюта посередине», – догадался Мак.
Он вдруг понял, как ему сильно не хватает Криса. Им обоим. После Риамелло Карр взял их с собой. Но обещал вызвать к себе в особый отряд и Криса.
«Опять мы одни», – подумал он. – «А может быть, Джек разбился вместо него и теперь похоронен в сыпучих снегах Уэльфы.»
– Хорошо, милая, – сказал старик. – Она вас не отвлекает? – спросил он у Мака, посмотрев на него с некоторым любопытством.
– Нет, – покачал головой тот, слегка застигнутый врасплох.
Митанни уселась на ручку своего кресла. Кресло почти не покачнулось. Старик и не подумал сделать ей замечание.
Мак удивился.
– Мы ищем пирамиду Кроноса, – сказал старик. – На досуге, – добавил он, помолчав. Впрочем, патриарх знает об этом.
– Никон? – спросил Мак.
– Павсаний, – отвечал старик. – Вы с Питом нам очень пригодитесь.
Митанни сидела, слегка покачиваясь.
Мак с трудом оторвал от неё взгляд. Не то, чтобы он испытывал к ней какие-нибудь чувства. Но в ней было что-то совсем необычное.
Небесное.
– Я мог бы запросить Управление, но были бы трудности, – произнёс старик. – А большего корабля для этого нет. Ведь мы используем только «тарелки». У них 48 g. Вы знаете, что по исчислению Рематора это последний цикл?
Он вдруг замолчал и насупился.
Мак оглянулся на дверь тамбура. Пит куда-то подевался. Тоже мне… мог бы и побыстрее одеться. Правда, смотря какая одежда.
Да и спешить ему было особенно некуда.
– Не буду вас больше портить, молодой человек, – буркнул старик чуть погодя. – Вам ведь ещё летать и летать.
– Когда пойдём гулять, папа? – чуть тягуче спросила Митанни.
Мак уже привык к этому говору.
Он снова удивился. Как будто первого раза было недостаточно. Но он никогда не слышал такого певучего языка.
«Интересно, это у них язык такой или просто сами…» – подумал Мак.
Как мы в сущности мало знаем об иноземцах… Даже своих. Впрочем, у него всё ещё было впереди. Скорее всего.
В его двадцать два года.
«А может, и знать особенно нечего?»
Забывшись, он поймал себя на том, что смотрит на Митанни, а она – на него, перестав покачиваться на своей ручке от кресла.
Сначала было впечатление чего-то фиолетового.
«Мистика», – подумал он, отводя взгляд.
– После завтрака, милая, – сказал мэтр.
Пит явился из тамбура немного красный и взъерошенный.
Мак вопросительно взглянул на него. Пит был в серо-голубой гимнастёрке и штанах полевой формы Управления, с жёлтыми нашивками царского Финиста.
– Папа, пора завтракать, – сказала звонко Митанни, встав на ноги.
На ногах девочки были тяжёлые бутсы от серого комбинезона НУ, то есть дальней разведки Царства. Хотя она его сегодня явно не одевала.
А только собиралась.
«И они без тапочек», – подумал Мак.
Она посмотрела со значением на Мака с Питом. Как будто они были не солдаты Флота, а подозрительные личности с малонаселённой планеты. Или крестьяне с Верры.
Что одно и то же.
Почти.
– И они будут?
– Митанни, – укорительно покачал головой мэтр, вылезая из своего кресла.
– Хорошо, папа, – сказала она.
Отвернувшись от Мака и Пита, она опустила выдвижной стол возле полукруглой двери в тамбур. Стол опустился кожаной обивкой вниз, а сверху была беловатая и гладкая стеклопластмасса.
Такая же, как дверь.
Стол был в виде небольшого ромба, на четырёх человек. Одна сторона оказалась в закрытом углу между столом и какой-то гладкой машиной, похожей на СМ.
«Конечно», – подумал Мак.
– Мы потом, – сказал он.
– Нет, – возразил мэтр.
Из конца рубки вошла Мария, и старик, качнув белой бородой, рассадил их всех по местам. Мак оказался с Митанни, Пит возле стены у двери, Мария в углу, а мэтр спиной к пульту напротив Пита. Мария пролезла в угол совершенно без усилий, как ни в чём ни бывало нырнув под стол. Очутившись с другой стороны, она положила руки на стол ладошками вниз. То же сделала и Митанни.
Мак скосил на неё глаза.
– «Отче наш, сущий на небесах…» – начал мэтр молитву.
Пит с Маком уставились в стол. Корабельного священника они видели редко. А такого вообще никогда. Не разберёшь, какой он Церкви. По идее, должен быть из Новой.
Это ведь не германский легион.
– У нас принято класть руки на стол, рыцари, – тягуче сказал мэтр резковатым голосом, когда окончил молитву.
Мак поднял голову, но увидел лишь колючий взгляд синих глаз. Он немного обиделся. На столе что-то булькало в блестящей кастрюльке. Мария напротив него сидела с невозмутимым видом. Взяв изогнутую плошку с ручкой, она стала накладывать ею манную кашу. Пит разочарованно протянул свою тарелку. Маку с Питом досталось по двойной порции.
По две плошки.
– Тебе кофе, Мак? – спросила Мария.
Плитка в середине стола начала остывать. Она была плоская, как белая фарфоровая лепёшка, с картинкой наверху. На картинке был волк из мультфильма «Ну погоди!».
В красной шубе Деда Мороза.
– И мне, – сказал Пит, протягивая свою чашку.
Кофе было совсем белое, цвета крем-брюле. Мак вспомнил о своей недопитой фляжке, погибших товарищах и отвернулся.
– Не плачь, Мак, – сказала Мария.
Пит удивлённо поглядел на неё. Она сказала это слишком просто. Как маленькая девочка. Мак поднял голову и случайно улыбнулся.
– Напрасно вы не любите её, Пит, – сказал старик, погладив белую бороду. – Это наша основная еда.
– Угу, – сказал Пит, не зная, что ответить.
Воцарилось молчание.
Все молча ели ложками густую манную кашу без масла. Старик изредка поглядывал на широкую панораму холмистой жёлтой пустыми на обзоре.
Звёздная чернота давно исчезла.
– А сколько они будут с нами ездить, папа? – спросила Митанни.
Мак оглянулся влево.
Девушка смотрела на старика точно таким же завороженным взглядом. Льняные волосы у Мака перед носом поднимались тяжёлой волной в зажим серебристого обруча на затылке.
– Хм, – хмыкнул старик. – Она тебя опередила, капитан.
Мак почему-то слегка покраснел.
Ему ничего не оставалось, как уставиться на старика в ожидании ответа. Его длинная борода напоминала волшебника из «Незнайки».
– Я думаю, это будет зависеть от них, – сказал старик чуть тягучим резким голосом – Как вы думаете, рыцари?
– А что мы будем делать? – спросил Пит, уже оправившийся после манной каши.
– Искать планету с райским названием Альданно, на которой пирамида Кроноса. И заодно ликвидировать конусы. А чем вы думали занимается Научное Управление? – ворчливо добавил он.
– Ну… в Западном отделе – исследует планеты обезьян, – сказал Мак. – А вы по какой линии?
– Миссия «А». Оперативная, – сказал старик. – Но нам было трудно… А вообще, наша специальность – конусы.
– Что значит конус, учитель? – спросил Мак.
– Вы не знаете? – удивился старик. – И не проходили?.. То, что случилось с вашей базой, – промолвил он, помолчав.
Мак заметил пролетевший по нему взгляд тёмно-синих глаз.
С селенами они встречались пару раз – на «Мириа» и по тревоге на луне Астарты. Тогда карлики словно взбесились. Говорили, что на Астарте была какая-то миссия Директората. Даже на селенах карлики не рвались в бой, а старались уйти от конфликта. Они обладали почти неограниченной мощью, но действовали скорее как термитник. О карликах они с Питом знали довольно много. И из опыта, и из уроков.
Так он думал.
– А как они это делают, учитель? – спросил он.
Старик бросил на него взгляд из-под густых бровей. Словно сомневаясь, стоит ли рассказывать подобные вещи молодёжи.
– Находят и пробуют на зубок, – сказал он. – Если не окажется алмазинки, то… Но на звездолёты они не тратят время. Обычно…
Старик замолчал.
Он держал свою кружку в обеих ладонях. Она была белая и слегка сплющенной овальной формы. Чем-то похожа на ракушку.
– Это ракушка, Мак, – пояснил он. – С Эстэйи. Из русла бывшей реки. – Там их были целые россыпи, – добавил он грустно.
– В этой же ветке? – сказал Пит.
– Да. А назвала её Митанни.
– Значит… – сказал Мак.
Он что-то вспомнил. Или где-то читал… Он чуть наморщил лоб, вспоминая. Что-то о связи ангелов шестого Неба с человеческим миром.
– Это в первый раз у нас. Вероятно, вы помешали, – сказал старик тем же тоном.
Но Мак подумал не о том.
Главный упор у них делался не на богословии, а на более прикладных науках. Вроде астрономии и биологии. Не считая аспирантуры на звёздных базах и академий на планетах.
– А какая это алмазинка? – спросил он.
– Это не человек, а луч света, – сказал старик. – У них полная ЛМИ, и они могут поджидать неделями…
– Чего? – по привычке выскочило у Мака.
– Что не будет луча.
Мак встретил колючий взгляд.
Он и так уже понял, что имеет в виду старик. Он вспомнил, что читал об этом в одной старинной книге, взятой из библиотеки. Читать на ЭВМ не разрешали.
Не считая классной доски.
«Неужели достаточно мысли?» – подумал он.
Седобородый старик справа от Мака едва заметно наклонил голову. Это было так естественно, что Мак не успел удивиться.
– Можно мне ещё кофе? – спросил Пит у Марии.
«Кухня» с большими вогнутыми кнопками цвета слоновой кости была у неё под боком. Там, куда вкладывался стол. В сложенном состоянии он был незаметен.
Просто часть серой стенки.
– Давай, Пит, – сказала она, взяв у него из руки изящную как цветок чашку. – Смотри, папа, – сказала она, взмахнув рукой к обзорному экрану.
В нём были два гуманоида зеленоватого цвета. Они стояли на вершине осыпающегося жёлтого бархана, уставившись прямо на них.
Пит обернулся.
– Веки как у ящера, – сказал он.
До них было метров двенадцать. У Пита было исключительное зрение. Чем он всегда хвастался, показывая в каюте фокусы дальнозоркости.
– Не будем спешить, – прервал их старик. – Доедайте ваш завтрак, девицы и рыцари.
……
Воздух был лучше, чем на Уэльфе. Температура – 12°. Митанни уговорила старика, чтоб ей пойти без комбинезона и теперь стояла в кожаной куртке поверх серого байкового костюма. Марии он почему-то не разрешил, как она ни просила. Гуманоиды поспешно удалились, как только обнаружили, что из люка высунулась голова Пита. Он был без шлема, и даже без очков. Перед ними расстилались песочные дали. Небо было светло-голубым.
«Не хуже, чем в Сахаре», – подумал Мак с немного странным чувством.
Что планета есть, а людей нет.
Он знал, что на жёлтых планетах обычно есть несколько пленников. И продавшиеся карликам эцилопы. Не считая самих гуманоидов, конечно. Но всех их было совсем мало.
На всех континентах.
– Сколько лет этой планете, учитель?
– Этому скоплению должно быть около миллиарда. Так что в этих пределах.
– Это ваш сектор, учитель? – спросил Мак.
Они уже проходили зависимость рода и типа гуманоидов от пространственно-временного удаления от Земли. Тот странно посмотрел на него.
– Не бойтесь, мы не нарушили конвенцию, – сказал он чуть ворчливым тоном.
Вдали показалось облако пыли.
Что-то катилось по холмистой жёлтой пустыне. Митанни вдруг схватилась за ремешок на плече Мака. Он удивлённо оглянулся.
Она завороженно смотрела вдаль.
– У вас пищалка работает? – спросил Пит.
– Здесь их нет, Пит, – ответил мэтр в сером комбинезоне с жёлтыми Финистами Геи вместо погон.
Все были без шлемов.
Но у троих в комбинезонах шлемы были за плечами. Отстёгивать их от комбинезона считалось серьёзным нарушением устава.
– Кто это? – спросила Мария.
Она стояла около Пита, тоже в сером комбинезоне с орлами. Том самом, который вчера вечером Мак подвинул на полу у себя под ногами.
В рубке.
– Может, жиды? – сказал Мак, снимая со спины ружьё с чуть погнутым рупором.
– Нет, милые, – сказал старик, всматриваясь в ухнувшее вниз с бархана облако.
На миг оно почти скрылось между далёкими жёлтыми барханами. Скорость движения облачка была километров сто пятьдесят.
– Танк, – вдруг увидел Мак.
Не жидовский, а настоящий.
С налёту он не сразу сообразил, что на жёлтой планете не бывает жидовских танков. Во всяком случае, пока что их никто не видел.
Да и в планетологии…
– Это танк, – сказал он нервно, недоумевая, чего тот ждёт.
Старик не двигался.
Пит тоже снял со спины свой «свольвер» и щёлкнул гранатным предохранителем. Впрочем, настоящий танк этим не пробьёшь. Митанни уже не хваталась за Маково плечо, а просто держалась за него рукой. Она вовсе не боялась.
У Мака чуть покраснели уши.
«Спаситель девушек», – подумал он.
– Смотрите, – сказала она, протянув руку вверх.
Там засияла звезда.
Это была настоящая сверкающая звезда в ослепительно голубом небе. Её не затмевало даже палящее солнце над жёлтой пустыней.
«Ну вот», – подумал Мак, обречённо опуская своё ружьё и оглянулся на старика.
Тот стоял, опустив руки в перчатках и как будто чего-то ждал. Теперь они были у танка как на ладони. У людей и у самой машины.
– Герра! – вдруг вскричала Мария, обернув к отцу большие тёмно-синие глаза.
Голос был такой же, как в тот памятный вечер, когда откуда ни возьмись в темнеющих сумерках снежной Уэльфы к ним вдруг пришло спасение.
Вчера.
«Эй, кто это?»
Ослепительно блестящий от солнца танк был теперь хорошо виден. До него было не больше одного километра. При его размерах это было близко.
– Не трогайте ружья, ребята, – вдруг сказал старик.
Tанк остановился на склоне бархана в тридцати метрах, чуть зазвенев широкими гусеницами. Наверху пятиметровой махины последний раз шевельнулась башенка с тупой антенной плазменной пушки. Мак отвёл глаза от слепящего солнечного блика.
«Как кастрюля», – подумал неприязненно Пит, отворачиваясь от блеска.
– Это скаут, – сказал старик, смотря в сторону танка.
Сбоку на середине высоты вниз откинулся люк и на песок спрыгнул бородатый светловолосый детина в рыжей куртке. Он был без шлема, но в тёмных боевых очках. Митанни скосила глаза на Мака. На сверкающем боку танка был чёрно-белый круг Герры.
Мак их ненавидел.
И поэтому не понимал старика. Это началось ещё в школе. Конфедерацию он не любил, но уважал. Но не Герру. Те же чувства он привил и Питу.
Крис был более независим.
– Ничего не говорите, мальчики, – сказал вполголоса мэтр. – А вы молитесь, – добавил он назад.
Второй был долговязый и рыжий, как морковка. Спрыгнув из люка, он прислонился к зеркальной броне, смотря в их сторону. Он был без очков. Как рыжий Женька из их погибшего отряда.
Маку стало горько.
– Ви хто? – сказал первый, подойдя ближе.
– Мы с царского крейсера Зенно. Кто вы? – резко спросил старик.
– Ролле, позови Свенка, – крикнул тот по-своему, обернувшись назад.
У них был мягкий германский говор. Не такой, как у «крестоносцев». Герра была частью Федерации, но полунезависимой. Они не любили подчиняться. Кому бы то ни было.
Как стая волков.
– Наш шарик на орбите, – сказал мэтр тем же голосом. – Вы не успеете.
Детина бросил на него слегка удивлённый взгляд. Это чувствовалось несмотря на очки. Митанни крепче сжала плечо Мака. Из танка спрыгнул третий, тоже без очков, и размашисто побежал по песку. Это был белокурый парень лет восемнадцати, с пушком на губах.
«Хорош», – подумал Мак угрюмо и вполне искренне.
Подбежав, он настороженно уставился на Мака с Питом. Чуть потёртые на коленях штаны обтягивали длинные ноги. Оба явно не были франтами. И скупые движения только казались небрежными.
– Этих берём, – сказал по-герландски бородач, показывая молочно-белым стволом своего лёгкого оружия.
Мак с Питом такого не видели.
Они конечно изучали оружие противника. Всякое… Со всех населённых планет. Даже с Герры. Но появлялись новые образцы.
«Наверно, новое», – подумал Пит, невозмутимо оглядывая пришельца.
Ему было жаль, что он не может использовать своё.
Хотя положение было ясно. Он были под прицелом танка. Не считая этих троих. Синеглазый Свенк весело взглянул на Митанни. Митанни шагнула за Мака, а Мария как намагниченная прижалась к Питу.
«Что же старик?» – подумал Maк.
У них за спиной раздался лёгкий шелест.
Свенк непроизвольно поднял глаза и скорчившись упал на желтоватый песок с прожжённым посередине лицом. Его старший товарищ тут же отлетел назад, сделав борозду длинными ногами в тяжёлых бутсах. В ушах запоздало хлопнули два выстрела. Один ушёл мимо Свенка в сторону танка.
Танк их не видел.
Взлетевшая тарелка уничтожила зонд.
Мак смотрел в синее небо, прижимая голову к сухому песку. Матовая тарелка была размером с блюдечко. Один миг к ней вела от танка тонкая белая нить. В голубой вышине раскололась ослепительным взрывом шаровая молния. Уничтоженная лазером тарелки… Оглушил гром. В воздухе просвистел рой пуль.
«Лазер не возьмёт», – подумал Мак.
Рядом что-то зашипело об песок, и Мак пошарил по песку позади себя, попав на коленку в байковых штанах. Рука чуть сжала ему плечо. Митанни так и не отпускала его.
Вверху раздался короткий свист.
Теперь танк снова не только слышал, но и видел. Каждый шорох и каждый ноготок. Они были снова как на ладони.
«Накроет», – запоздало подумал Пит. «Что ж он не едет??!» – вдруг подумал Мак, словно одеревенев.
Со стороны танка доносился надрывный вой. Спереди дохнуло ветерком. Но это был не танк. Мак поднял голову, и вместо танка увидел сероватую тарелку, косо севшую перед ним на жёлтый песок.
– Быстрее, – услыхал Пит резкий голос.
Мэтр стоял, слегка отряхивая свой комбинезон. Мак отскочил от земли как пружина. Но Митанни была уже на ногах. Старик что-то приказал у открытого машинного люка. Хотя это было лишним. Нагнувшись, девушки скользнули внутрь.
Тарелка лежала наклонно на жёлтом песке.
За ними прогрохотали Мак с Питом. Люк был почти у самой кромки тарелки, и сначала пришлось двигаться на четвереньках. Под оглушающий удар грома снаружи мэтр Соколов вдавил кнопку на перчатке и тарелка с неслышно задвигающимся люком спорхнула с места, как будто падая в пустоту.
На этот раз шаровая молния взорвалась ещё ближе к танку.
На обзоре рубки виднелась слепящая точка посреди песков. Потом появилось фиолетовое небо. В полу рубки ещё зияло отверстие распахнутого в подпол люка. Но седобородый мэтр уже стоял перед пультом. Только что Пит помог ему выбраться из техотсека в подполе. Главный обзор прорезала белая молния, на миг пригасив изображение.
Это было знакомо.
Удар по радиоспектру. Разведчик Герры в пустыне опасался царского крейсера. Почему и не спешил к месту битвы своего танка с новыми пришельцами.
«Впрочем, сейчас он давно прячется на орбите», – подумал Мак.
– Отсюда придётся уйти, – сказал мэтр, укоризненно покачав головой и почему-то смотря на Мака.
Тот виновато оглянулся на Пита, сам не зная почему.
…
– Вы слышали о шахматах? – спросил старик, повернувшись в кресле у пульта.
Мак кивнул.
Древняя игра с какими-то фигурками. Правда, он не умел в неё играть. Он вообще не увлекался играми. Тем более, что это не поощрялось.
В западном Флоте.
– Типичный пат, – пояснил мэтр, потирая руки. – Девочки, научите их играть.
– Сейчас, папа? – спросила Мария.
Она всё ещё стояла у круглой тумбы с прозрачным колпаком, рядом с сестрой, которая убирала льняные волосы в серебристый обруч.
Чёрная куртка валялась на кресле.
«Неужели он только для волос», – зачем-то подумал Пит.
Мэтр лукаво посмотрел на него ярко-синими глазами в морщинках, невозмутимо погладив свою длинную белую бороду.
– Нет, потом, – сказал он. – После обеда. Сейчас свободное время, полчаса.
Обе девочки тут же повернулись, чтобы уйти. По видимости, они не проявляли никакого интереса к двум солдатам.
Новичкам.
– Заряди свой лазер, Мария, – напомнил мэтр.
– Хорошо, папа, – сказала она, оглянувшись и подняв по дороге лазер.
Он лежал на серой кожаной табуретке возле анализатора вдоль задней стены, ближе к каюте старика в углу полукруглой рубки.
– У вас неплохая охрана, учитель, – сказал Мак.
– Для поиска нужны солдаты. Девушки не могут лазить по пирамидам, особенно в одиночку на старых планетах. Вам их разве не жалко?
Маку было жалко.
На обзоре во всю рубку появилось звёздное небо. В верхнем углу обзора стоял застрявший танк на жёлтых барханах бескрайней пустыни. Вражеского крейсера не было видно. Он был на той стороне планеты.
То есть, недоступен для земной техники.
– А что с танком? – вспомнил Пит.
– Стоит, – пожал плечами мэтр. – Вы разве не знаете? Вплавленные гусеницы.
Он немного удивился.
Мак покачал головой. Пит прекрасно знал боевую тактику. Это был один из его любимых предметов. Не говоря уже о практике, во всех её проявлениях. Просто он не успел придти в себя. Не от самих событий, конечно. А от участия в них девочек. Скорее всего, восьмиклассниц.
– А чего им было надо? – спросил он.
– Чего, чего… – проворчал Мак.
– Я ведь не у тебя спрашиваю.
– Тихо, – сказал учитель. – Вы что, не хотите переодеться?
– Да ну его, – сказал Пит, отрицательно мотнув головой.
– Просто взять в плен, – мягко ответил-учитель. – Особенно машину.
Пит недоверчиво хохотнул и смущённо оглянулся. Солдаты в плен не сдавались. Но тут были две девочки. Кто их знает…
Они этого не проходили.
– Тогда убили бы. Ведь у этих тарелок непарная пушка. Только снизу.
– А сколько вам лет, учитель? – невпопад брякнул Мак.
– Я помню последнюю войну с Осью. Принц Ригила. Я ведь с Меи. А девочки – с Аллиники.
Мак так и знал.
Он даже значительно посмотрел на Пита. Но тот был занят своей нашивкой спереди на плече. Она чуть оторвалась и оттопыривалась.
– Шестьдесят два, – добавил мэтр.
Судя по бороде, Пит думал, что девяносто.
Что его удивляло. Мэтр посмотрел на часы. Мак взглянул вверх на обзор. Танк в жёлтой песчаной пустыне давно исчез. Остался только чёрный космос.
С россыпями ярких звёзд.
– Сейчас будет урок, – сказал мэтр.
– Какой? – с интересом спросил Мак.
– Через сколько? – спросил Пит.
– Символика, а потом взаимодействие. Практика.
Пит поёжился.
Не то, чтобы он не любил практику. Но он не совсем представлял себе этот тактический боевой урок с участием двух девочек.
Школьниц.
– Через пять минут.
– Я сейчас, – сказал Пит.
– А ты, Мак? – сказал учитель.
– Я тут обожду.
Маку не хотелось уходить. Он переключил охлаждение и сел в кресло Марии, сам не заметив этого. Кресло было очень удобное.
– А какие уроки сейчас у вас в школе, Мак? – спросил учитель.
– Мы уже три года ходим… – сказал Мак.
Учитель улыбнулся.
Он кончил школу очень давно. Но как будто вчера. Пожалуй, он помнил свой пятый класс лучше, чем последние десять лет. Хотя и за последнее время произошла масса событий.
От боевых до семейных.
– Ну а сейчас?
– Ну-у… как обычно, – начал Мак. – Прикладная математика, небесная механика, минералогия, астрономия, химия, ботаника, зоология, символическая логика, планетология, история, внешние сношения… – Он посмотрел на учителя. – Потом физика, биомеханика, генезис…
Учитель поднял брови.
Генезис… интересно, что они подразумевали под этим словом. У себя на тарелке он поотстал от обычной учебной программы.
Особенно на Западе.
– Космическая техника, литература, физподготовка, практикум, богословие, первогерманские языки, среднегерманские, – продолжал бубнить Мак, – медийский, бланко, мерро, древний, чужеземные, генеалогия…
Учитель снова поднял бровь.
На его памяти, генеалогия считалась скорее наукой, чем предметом для преподавания во Флоте. Не считая высших школ, конечно.
- А в школе?
– Начальные – родная речь, рос и рус, рисование, обществоведение, пение, логика, закон Божий… да, ещё музыка там была.
– Это в гимназии? – уточнил мэтр.
– В гимназии? – Нет, гимназия только для спецов. Срочников.
– А музыка до конца?
– Да.
– А потом?
– Да то же самое… – пожал Мак плечами. – История, физика, геология...
– А мы другое проходим, – сказал учитель.
– А сколько лет вашим девочкам, учитель? – спросил Мак.
Он не заметил, как те вошли в рубку.
Они вошли с разных концов, и в ней не сразу стало людно. Вчера перед сном они с Питом обсудили этот вопрос.
…
«…лет шестнадцать», – сказал Мак.
«Да ну тебя», – сказал Пит и заснул в синей от ночника темноте.
…
– Спросите их сами, – сказал мэтр.
Мак увидел их и запнулся.
Он ещё не привык к этим большим тёмно-синим глазам на бледно-белых лицах. Особенно у Митанни, в глазах которой явно отливало фиолетовым оттенком.
Ближе к зрачку.
– А куда мне сесть, папа? – спросила Мария.
Она была снова в сером байковом костюме и с двумя косичками вместо спадающих золотисто-ржаных локонов. На Мака смотрели огромные глаза.
Мак вскочил с кресла и оглянулся на мэтра в поисках моральной поддержки.
– Куда хочешь, милая.
Мария кротко взглянула на Мака и уселась в своё кресло.
Вошёл Пит. Он был в сером пуловере ходовой формы. У него тоже было место за шкафом, которое он занял как своё собственное.
Мак сел на белый ящик.
– Расскажите мне о Творении, – сказал учитель, повернувшись спиной к звёздному экрану. Тарелка разгонялась. – Митанни.
Митанни ещё не дожевала конфету. Скомканная серебряная бумажка лежала рядом на утопленном в пульт сером столике.
– Да, папа.
– Чем отличается призвание от характера.
– Характер – это часть судьбы рождения, а призвание – это часть судьбы вечности, – сказала она, встав. – Характер проявляется в противодействии, а призвание проявляется в действии. – Она замолчала и посмотрела на мэтра. – Характер коренится в воле, а призвание коренится в чувстве.
– Например, – сказал мэтр.
– Это мы не проходили, папа.
– Ты невнимательно слушала.
Мак поднял руку.
Учитель кивнул. Мария с интересом оглянулась на него, чуть повернув своё кресло. В обычной обстановке кресло не закреплялось.
– Это по какому предмету, учитель?
– По творению, – ответил он. – Мария.
Мария встала с места.
Кончив глазеть на ослепительный шар из мириадов звёзд в середине Галактики, Митанни беспечно взяла фантик со столика и бросила его в отверстие для мусора.
В сером пульте у себя под коленкой.
– Если у него богатырское призвание, то ему нравится быть солдатом, а если у него характер льва, то ему хочется быть генералом, – сказала Мария.
– Вам понятно? – спросил учитель.
Все кивнули, а Мак с Питом добавили «угу».
Они чувствовали себя новичками. И не просто обычными новичками среди целого класса со сменяющимися учителями, а чужаками в особом маленьком мирке космолёта размером с бревенчатый дом в лесу.
В разведке НУ.
– Мак, назови восемь составляющих души.
Мак поднялся.
Он оглянулся на Пита. Тот сидел справа, почти спрятанный от учителя зеленоватым эмалированным шкафом спецкласификатора «Оки».
– Каста, натура, природа, призвание, характер, воспитание, нрав… Мы проходили только семь, – добавил Мак, помявшись.
– В каждой семёрке кроется восьмёрка. Вы это проходили?
– Нет ещё, – сказал Мак.
– А про восьмую спросишь у девочек.
– Угу, – сказал Мак и сел.
– Пит, – взаимодополняющее и взаимонесущее качества.
– Натура и природа, – выпалил Пит, встав с места.
– Наоборот.
– Да, наоборот, – с готовностью поправился Пит.
– Ну ладно… А куда это входит, в богословие?
– Ага, – сказал Мак с места.
Учитель кивнул.
Всё вокруг было так непривычно… иногда на Мака находило странное ощущение, что он оказался в какой-то необычайной истории. Вроде сказки про Джельсомино в стране лжецов.
Про оживающие рисунки.
– Садись, Пит. – Поговорим о символике дома.
Мария подвернула под себя ногу в домашних штанах с резинками на щиколотках. Мак пожалел, что не снял комбинезона.
      – Потолок – это муж, пол – жена, а стены – дети, – сказал старик., пожевав губами. – Таким образом, нормальное число детей — четыре. Пол бывает деревянный, каменный, искуственный, земляной, железный, кирпичный, ковровый. Так же и стены с потолком, но пол – это опора дома. А потолок – его голова.
Определяющее свойство пола – субстанция, то есть материал, а определяющее свойство потолка – форма, то есть состояние...
Мак вспомнил ответы девушек.
– Потолок означает духовную ориентацию, а пол – силовую ориентацию, – продолжал старик урок. – Стены выходят из потолка и упираются в пол. Стены означают формальные разновидности духовной ориентации, то есть идейную ориентацию. Их нормальное число – четыре, соответственно четырём сторонам света, то есть Божественной логики.
Стена без окон означает собственную национальную идееобразующую силу, а стена с окнами – связь с иными идееобразующими силами. Чем больше окно, тем меньше вклад собственной идееобразующей силы.
Пит поднял руку.
– А круглая стена? – спросил он.
– Спрашивайте с места и без руки, – сказал старик. – Только без шума. – Стены разделяются только углами. Углы бывают внутренние и внешние, острые, прямые и тупые, кривые и прямолинейные.
Но об этом потом.
Стена с главной дверью относится к старшему сыну, справа от неё против часовой стрелки – все остальные дети по старшинству. Главная дверь – та, что ближе к главному входу, – продолжал старик, предупредив вопрос Мака. – Дверь означает вход, то есть силовую зависимость, а окно означает вид, то есть идейную зависимость.
Каждая комната в доме означает нацию и относится к кому-то из живущих в нём, – тому, кто отражает эту нацию. Если в комнате четыре стены, то в этой нации существуют четыре идейные фракции, опирающиеся духовно на нацию-отца и политически – на нацию-мать. И это – нормальное число таких фракций.
– А почему они разные? – спросил Мак.
Мария и Митанни оглянулись на него большими и тёмными синими глазами. Мак почувствовал себя не в своей тарелке.
– Если бы они не были разные, то их бы не было, – сказал старик, пожевав губами. – То есть комната была бы круглая, как сказал Пит. Или другой конфигурации, на отрицательной стороне. А разные они потому, что сила отца рассеивается в детях.
     Есть четыре основных направления на положительной стороне духовности – так же, как четыре стороны света: расовая, моральная, расово-моральная и морально-расовая. Это, как вы знаете, соответствует понятиям Красоты и Доброты.
На положительной стороне реальности раса означает север, а мораль означает юг. Восток – расово-моральное направление, а запад – морально-расовое, что соответствует левой и правой pyкe. Красота содержится в чувстве, а Доброта – в воле.
На отрицательной стороне реальности все направления – в кавычках и перевёрнуты: восток находится справа, а запад – слева.
– А если в семье нет детей или только один, а стен и комнат много? – спросил Мак.
     Учитель приглушил свет, включив подзарядку батарей. Мария и Митанни снова повернули головы к Маку, и ему снова стало как-то не по себе. С непривычки… глаза Марии были в тени. В затенённом свете настенных светильников всё казалось теперь каким-то другим.
Девочки смотрели на него так же, как на учителя. Но по-другому…
– Это обычный случай несоответствия образу, всё равно что человек некрасивый, но добрый, или с двумя руками, но с пятью помощниками. Или видеть во сне, что у тебя двое детей, когда нет ни одного. Просто неполное воплощение реальности, но в данном случае – подобно первому, то есть на положительной стороне. Иначе говоря, лучше жить шестерым в одной комнате, чем одному – в шести. Потому что один человек не может отражать разные нации, но шесть – могут отражать одну. Лучшее жилище для монаха – пещера или шалаш, где нет номинальных стенок, но есть потолок. И они конечно знают это. – А у нас уже не хватает комнат, – добавил старик, улыбаясь в бороду.
– Пол и стены комнаты – одно, но в разных плоскостях: пол – как народ-субстанция, а стены – как народ- формы. Не нация, а её часть под данным потолком. Но потолок в доме – всегда один, во всех комнатах. Иначе говоря, дети – ветви матери, хотя и происходят от отца. Заметьте прикосновение смысла в матери и материи.
Чем мельче составляющие пола – доски, плитки, и так далее, тем крепче считается пол. То есть, тем больше в нём содержание 1-ой касты.
Дерево означает…
…
     Урок длился сорок пять минут.
…
Когда девочки в широких серых креслах не оборачивались на Мака или Пита, они слушали не шелохнувшись и не задав ни одного вопроса.
– Куда мы, папа? – спросила Мария.
По звёздному экрану пробегали розоватые полосы. Внизу горела цифра 48. Крошечный в три каютки космолёт проваливался в пространство. Гравиротор-Б был центром микровселенной, линейно теряющей взаимодействие с окружающим миром. По невидимой кривой межзвёздных магнитных полей… Всё зависело от того, с каким ускорением она войдёт в точку полной потери: сверхсветовая скорость всегда равна абсолюту – так как её нет.
– В соседнее скопление, – сказал мэтр. – Разве ты не знаешь?
– Да, папа, – сказала Мария.
– Хм, – буркнул старик. – Начнём практикум, – добавил он строго.
– Налить кофе, папа?
– Да, – сказал он, совсем по-другому.
– Хочешь помочь? – обернулась она к Маку.
Мак поднялся чуть скорее, чем нужно. Девочка была такая кроткая, что он почувствовал себя пигмеем перед великаном.
– Подожди, пока я налью.
Из серого ромба стола в стене раскрылась узкая полочка с гладкой беловатой поверхностью. За ней блестели буфетные котелки с кранами.
– Неси, – сказала она, разлив горячий напиток в чашки.
Но пахло не кофем, а миндалём. Мак подал кружку учителю, а потом понёс Питу. Буфетные котелки не двигались с места.
Они были самоочищающиеся.
– Держи, – сказала Мария, не успел Мак дойти обратно до своего места на белом ящике.
Она протянула ему обжигающе горячую чашку, держа её за ручку.
Обжёгшись, он вспомнил… Ему стало грустно и тяжело до слёз. Митанни сидела и жевала вторую конфету, оставив обёртку на тёмном ящике в серебряной оплётке. Там было меньше света, и она думала, что старик не видит.
Часы показывали пол-десятого утра.
– Тихо, – сказал учитель. – Меня убили.
Митанни, перестав жевать, посмотрела на него раскрывшимися глазами. Возник небольшой спор, как добираться до системы Гелиоса. Пит считал, что напрямик через узел спирали, а Мак – наоборот, в обход. «Там звёздная пыль», – сказал он.
– А зачем туда? – спросила Мария.
– Для… чтобы доложить в Управление, – запнувшись, сказал Мак.
Мария посмотрела на него по-детски удивлённо. Она не могла себе представить, что папа убит. И поэтому ей было странно слушать про какое-то Управление.
– В точке транзита корабль Федерации, – сказал учитель.
– Говорил тебе, – сказал Пит.
– Сдаваться, – сказал Мак решительно. – Это не боевая машина. И сейчас затишье.
Учитель выжидающе молчал.
– Максимальный разгон на ближайшую крепость, – сказал Пит.
– Сожгут, – сказал Мак.
– А тебе-то что?
– Митанни ранена, – сказал учитель.
– А спецшарик, папа? – наконец сказала Митанни.
– И я, папа, – сказала Мария, шевельнув косичками.
– Говорил тебе, – бросил Пит Маку.
– Импульс на ближайшую базу, – сказал Мак. – И сдаваться.
– А какой толк? – буркнул Пит.
– Надо молиться, товарищи, – напомнила Мария, покачав головой, как Мальвина с голубыми волосами.
– Митанни стала принцессой Аустры, – сказал учитель, поглядев на Мака.
– Перебьются, – сказала молчаливая Митанни.
Пит тоже так думал.
У Мака чуть покраснели уши. Он знал, что сдаваться нелепо. Но он не знал, что говорил устав на этот счёт о школьницах.
Скорее всего, ничего.
– А если норрский патруль застал вас на орбите Ри? – сказал учитель, не останавливаясь на выводах.
Они были и так ясны.
Внешняя система в скоплении Зельбы. В системе Ри были обитаемые планеты Империи, не считая ещё двух малонаселённых. Одна была третья по количеству населения после Солнца и Гелиоса.
– Смотря на чём, – сказал Мак. – Ты говоришь на аустрийском? – повернулся он к Марии.
Она молча качнула головой.
Во всей системе Рати в принципе не изучали враждебных языков. Не считая самых азов. И конечно, спецподразделений.
– А Митанни?
– Спешу и падаю, – сказала Митанни. – Чего ты у неё спрашиваешь?
Мак не понял.
Она ответила, и глазом не моргнув. Но не просто… А с такой самонадеянностью, будто могла говорить на любых языках Вселенной.
– Она на всех говорит, – сказала Мария.
«Откуда?» – подумал Мак.
У него вдруг мелькнула дикая мысль. Уж слишком необычна была эта тарелка с её странной и явно не уставной командой.
– Тогда скажем, что внешняя разведка, – сказал Мак. – Они ничего не смогут.
– Почему? – спросил Пит.
– Был такой случай.
– А теперь-то знают…
– Откуда? – пожал плечами Мак. – Можно я переоденусь, учитель?
Ему надоело сидеть в комбинезоне.
Все беседовали в нормальной домашней обстановке, один он как дурак сидел в своём тёмно-зелёном комбинезоне средней защиты.
– Потом, Мак.
Мак искренне вздохнул.
Сам по себе комбинезон был с охлаждением, и вообще… достаточно удобный. Но только для походов в шлеме и со свольвером за спиной.
«Ничего, Мак,» – рука Марии потянула его за рукав.
Он оглянулся и увидел большие тёмно-синие глаза. Она нагнулась вперёд, чтобы достать до него. У него немного захватило дух. Он уже понял, что с ним произошло. Давно…
Ещё утром.
– Мак с Питом взяты в плен на Фиалле.
– Как? – удивлённо спросил Пит.
– Геррянами? – спросил Мак.
Он не представлял себе такой возможности.
Одно дело девочки, а другое дело солдаты. Тем более со стариком, который знал всю подноготную Восточного царства… да и Западного.
Отчасти.
– Я знаю, папа, – сказала Митанни. – Надо лишить подвижности и идти на таран.
Старик улыбнулся в бороду.
Пит удивился, а Мак поглядел на девушку в тени за учителем. Оба представили себе эту живописную картину. Искорёженная тарелка сплющивается о танк.
Взрываться в ней почти нечему.
– Нет. Надо уходить, – равнодушно сказал Пит. Он не собирался быть в плену. – На ближайшую базу.
С этим было трудно спорить.
Уставная ситуация. Правда, он не совсем понимал цели этого урока. Старик давал ситуации, мало свойственные боевому уставу.
– Зачем? – удивилась Митанни.
– Ну…. чтобы сообщить, – сказал Пит. – А вы разве не проходили?
Митанни покачала головой.
Старик поглаживал длинную седую бороду, искоса посматривая на них своими колкими как синие льдинки глазами.
– Нет, – сказала она.
Пит опять удивился.
Но Мак – нет. Он давно уже сообразил, куда попал. Тут почти не учили обычным предметам Флота. Зато учили тому, что во Флоте было известно далеко не каждому Конону.
– А сколько вам лет, Мария? – спросил он, пользуясь случаем.
– Уйма, – сказала она.
– Мак, замечание, – сказал мэтр.
– Простите, – сказал Мак, немного виновато оттого, что его так обошли.
Почему он сказал ей «вы»?..
Конечно, они были знакомы всего второй день. Но это не уважительная причина. В отношении шестнадцатилетней девчонки.
Девочки.
– А тебе сколько лет?
– Двадцать два.
– Хорошо, – сказал учитель. – Поехали дальше.
– Чего тут думать, – сказал Мак, кося глаза на невозмутимую Марию в двух шагах от себя. – Как Пит сказал.
– Тогда Митанни с Марией в плену, – сказал старик.
– Они же их убьют, – испуганно сказала Мария.
– Так им и надо, – сказал Мак.
– Кому? – спросил Пит.
Митанни весело рассмеялась серебряным колокольчиком. Она не знала, что Мак с Питом не могли живыми оказаться в плену.
И наоборот.
– Действительно… – пробормотал про себя Мак. – Может, попроситься в особую миссию…
– Ну да, – подтвердил Пит.
Ему не пришла в голову эта мысль.
У него в голове промелькнули заманчивые картины. «Хорошо бы с Крисом», – подумал он. Ему уже надоели эти случайные разделения. Но девушек жалко.
Не найти.
– Да ну… – отказался Мак.
Он вспомнил, как они обращаются с пленными. Говорили всякое, не считая обычное крепостное право. И наверно, правду. Не только на политпросвете.
Туда даже послы не ездят.
Кроме норрских, конечно. И редких торговцев, половина из которых лазутчики из Тайного отделения.
Отчаянный народ.
…
Вторая часть этого урока состояла из упражнений психологической поддержки. Сначала по счёту, а потом по понятиям.
– Мак, – вызвал учитель.
– Пит, – сказал Мак. – Молоко.
– Тара, – сказал Пит.
– Еда.
– Селёдка.
– Животное.
– Муха.
Мария и Митанни с интересом следили за ними.
Не считая тиканья настенных часов, в рубке было совершенно тихо, и голоса раздавались как будто на пустынном морском берегу.
В полный штиль.
– Дом.
– Каюта.
– Одежда.
– Сапоги…
– …Свинья, – сказал Пит, когда дело дошло до «Помощи».
Мария возле Мака подняла брови. Старик посмотрел на неё, и она не успела прыснуть, просто прикусив красную губу.
– Почему? – спросила она.
– Не знаю… – сказал неохотно Пит. – Было одно дело.
Мария повернула своё кресло направо, вопросительно посмотрев на Пита за зеленоватым ящиком «Оки», почти в человеческий рост.
– Попросил у одного телефон Директората, а он дал мне какую-то свиноферму, – нехотя сказал Пит.
– У Дживса? – поинтересовался Мак.
– Угу.
– Тихо, – сказал учитель.
Мария улыбнулась.
Митанни завороженно смотрела на Мака. Она читала почти всего Вестингауза, и сразу подумала про того самого Дживса. В клетчатых брюках и коричневой кожаной кепке.
– Пит, – сказал учитель.
– Митанни, – сказал Пит. – Молоко.
– Тара.
– Еда.
– Селёдка.
– Животное.
– Муха.
– Ты чего? – сказал Пит.
– Я? – удивилась Митанни.
– Не волнуйся, Пит, она всегда так., – сказал учитель.
– Дом.
– Каюта.
– Одежда.
– Сапоги.
Мак и Мария слушали со всё возрастающим интересом. Мария смотрела на Пита, положив щёку на серую вельветовую спинку кресла.
– Помощь, – наконец сказал Пит, перепутав пару раз порядок.
– Свинья, – сказала Митанни.
– Почему? – спросила с любопытством Мария.
– Не знаю, – призналась Митанни. – Это Пит придумал.
– Я? – опешил уязвлённый Пит.
– Ты сказал, что Дживс подложил тебе свинью.
– Ну и что? – возмутился Пит. – А ты-то тут при чём? И не свинью, а телефон неправильный. И не придумал, а на самом деле, – негодующе добавил он.
– Да? А я не знала, – Митанни смотрела на него большими глазами, несколько сбитая с толку.
Пит осёкся, притихнув.
Мак исподтишка посмотрел на Марию. Но она сидела, чуть повернувшись к старику, и он увидел только улыбку у неё на алых губах.
– Тихо, – наконец сказал учитель. – Давайте дальше.
Дальше всё было так же.
В том смысле, что в синих глазах Марии то и дело появлялалась чуть заметная улыбка, и она оглядывалась на Мака.
Посмотреть, что он об этом думает.
– Митанни, – сказал учитель.
– Мария, – сказала Митанни. – Молоко.
Она тоже смотрела на Марию через спинку кресла, прислонившись к ней подбородком. Пристяжные зажимы были убраны.
«Точно, как ангелы», – подумал Мак.
– Дитя, – сказала Мария.
– Еда.
– Хлеб.
– Животное.
– Овца.
– Дом.
– Храм.
– Одежда.
– Ферязь.
«Что это за ферязь?» – подумал Пит.
– Друг.
– Мария.
– Чистота.
– Девушка.
– Жизнь.
– Небо.
– Смерть.
Мария помедлила и сказала в замешательстве:
– Не знаю…
Она сидела боком к Маку, посмотрев на чёрный звёздный обзор. Вообще, она почти не связывала с этим понятием плотскую смерть.
– Беда.
– Разлука.
– Любовь.
– Счастье.
– Враг.
Мария повернулась щекой к спинке кресла, чтобы посмотреть на Мака бездонными глазами цвета неба с первыми звёздами, ища поддержки.
Мак на секунду онемел.
– Тьма, – наконец сказала она.
– Творец.
– Лицо.
– Добро.
– Глаза.
– Человек.
– Талант.
– Дар.
– Свобода.
– Гений.
– М-мм, – сказала она, – сейчас… Александр Македонский.
Она смущённо улыбнулась.
Маку показалось, что она знает только имя. То есть, что они не проходили героические подвиги Александра Македонского.
Как следует по программе восьмого класса.
– Обман.
– Самолюбие.
– Начальник.
– Отец.
– Разделение.
– Война.
– Ум.
– Свет.
– Глупость.
– Падение.
– Жертва.
– Солдат.
– Отвага.
– Дух.
– Свобода.
– Обман. – Ах, это уже было, – смущённо поправилась она.
– Ничего, – сказал мэтр.
– Поведение.
– Хорошее.. то есть, Отношение.
– Страдание.
– Помощь.
– Помощь.
– Молитва…
После этого наступила очередь Митанни. Она повернулась в кресле, посмотрев на Пита. Повторив все вопросы в точности за Питом, она сказала:
– Всё, папа.
– Молодец, – сказал учитель. – Мария.
– Молоко, – сказала Мария, повернувшись на кресле к Маку.
Отвечая на те же слова, Мак чувствовал, как укрепляется невидимая нить между ним и девушкой. Это упражнение было не так уж просто…
Как казалось на первый взгляд.
– А теперь – перемена. Следующий урок – вечером в пять часов перед чаем, – до свидания, сказал мэтр и ушёл в дверь через тамбур.
На минуту воцарилось молчание.
– У вас тут всегда по два урока? – спросил Мак, повернув голову к Марии.
– Нет, – сказала она, – по четыре.
– А когда обед?
– В два часа.
– А что вы потом делаете?
– Когда как, – сказала она.
– А сейчас что будете делать?
– Наверно, уроки… или в карты играть. Хотите с нами?
– Да, – сказал Мак.
– Митанни, пойдём уроки делать, – сказала Мария, поднимаясь из кресла. – Но сначала мне надо научить их играть в шахматы.
– Пошли, – согласилась Митанни.
– Куда, к вам? – спросил Мак.
– Ага, – сказала Мария. – У нас место есть.
…
Каюта девушек была как двойное купе.
Между двумя кроватями с густо-малиновыми покрывалами был довольно большой стол. Стенки каюты слегка расходились к столу с экраном обзора над ним, а потолок наоборот снижался, повторяя форму корпуса. Так что у стола каюта была шире и ниже. Кровати вдоль стен тоже расходились к столу и обзору над ним от более узкого места у двери.
– Принеси табуретку, Митанни, – сказала Мария.
– Зачем? – сказала Митанни.
– Я пойду переоденусь, – сказал Мак.
– Сними здесь, Мак, – предложила Мария.
– Не-ет, – протянул Мак. – Пойду посмотрю, что там есть…
– Не сюда, Maк, – сказала Митанни. – Пойдём, я тебе покажу.
Она прошла мимо него, с чуть заметным ароматом фиалок. Мак увидел, что кроме двери в тамбур здесь были ещё две двери – справа и слева. Обе были со светло-серой кожаной обивкой, как и стены, и поэтому меньше заметны.
– А, – сказал он и открыл дверь в свою каюту.
Она была не заперта.
Митанни вошла вместе с ним. Дверь за ней осталась открытой. Одежда оказалась в верхнем ящике над дверью в тамбур.
- Вот, Мак, – сказала Митанни и вышла, затворив дверь.
…
– А сколько у вас человек? – спрашивала у Пита Мария.
Его посадили к самому «окошку», а рядом поместилась Митанни. Мария была напротив них. Мак вошёл и присел в ноги её кровати.
Он был одет так же, как Пит.
– Тысяча семьсот, – ответил Пит, подвергнутый интенсивному блитц-допросу. С чем он впрочем уже освоился. – Но вообще две тысячи четыреста.
Девушки слушали, удивлённо раскрыв тёмно-синие глаза. Одно дело знать из уроков, а другое – видеть живых звездолётчиков.
Бывалых солдат Рати.
– Почему? – спросила Мария.
– Потери в системе Леа, – хмуро бросил Пит.
– А, – сказала Мария с непонятным выражением.
Она долго рассматривала Пита, иногда оглядываясь на окно с ослепительно голубым небом над грудами белоснежных облаков.
– А учителя у вас есть? – снова спросила Мария.
– Угу, – сказал Пит.
– И вы все без родителей? – спросила Митанни, очарованно глядя через стол на Мака.
– Да, – сказал он, исподтишка показав Питу кулак.
Пит ухмыльнулся.
Мак слегка пихнул его ногой под столом. Стол был раздвинут так, что за ним свободно умещались по два человека с каждой стороны.
Не то, что у них в каюте.
– А что вы там делаете, после уроков? – спросила Мария.
«У нас по два месяца операции», – хотел сказать Мак, но не стал. – Убираемся, читаем, гуляем, смотрим кино, – стал он перечислять. – Ещё собираемся в салоне или в кают-компании, иногда представления устраиваем. Не считая тренировок.
– А девочки у вас есть? – спросила Мария, просто чтобы удостовериться.
– У нас всего полно, – сказал Пит.
– А мы тоже смотрим кино, – сказала Митанни. – Только папа не разрешает часто.
– А сейчас у вас война? – спросила снова Мария.
– Ага, – кивнул Мак, – То есть нет… небольшая. Но наш легион больше на новых планетах.
Он не хотел упоминать про секретные операции, как на Уэльфе. В глазах девушки мелькнул вопрос. Они служили в особых частях.
Но Мария об этом не знала.
– А что вы там делаете? – спросила она.
– Ищем жидовские колонии, – сказал Пит.
– Зачем? – спросила Мария.
– Ну… надо их ликвидировать, – пояснил Пит, не упоминая про скрытые базы Федерации. – А то будут минералы добывать для Федерации. Особенно золото…
– Для двигателей, да?
– Ага.
– Мак, достань здесь шахматы, в ящике, – попросила Мария, показав на выдвижной ящик под ним.
Поднявшись, Мак открыл ящик и спросил, взяв в руки жестяную коробку:
– А какие они?
– Клетчатые, – сказала она. – А это мои кубики.
Maк вопросительно посмотрел иа неё. Он не поверил, что она играется в кубики. На кубиках были завлекательные цветные картинки из сказок.
– Я их на память храню, – пояснила девочка с золотисто-ржаными косичками.
В каюте был мягкий, рассеянный золотистый свет от скрытых светильников по серой кожаной стенке вдоль загибающегося потолка. Как внутри шкатулки с серой кожаной обивкой.
В форме ракушки.
…
В пять часов был урок.
Без семи пять Пит с Маком пришли и сели на старые места. Минут через пять вышла Митанни. Не видно было, чтобы она особенно торопилась.
– Пусти-ка, Мак, – сказала она.
Мак не сообразив, подвинул ноги. Девушка нагнулась, и зацепив ногтями за дверцу ящика, вы тащила из него кубик в тиснёной серебряной обёртке. Белокурые локоны на секунду свесились вниз, открывая опрокинутое лицо с большими как тёмное небо глазами. Один взмах ресниц, и она выпрямилась, захлопнув дверцу ногой. На Мака пахнуло холодом. Он немного озадаченно смотрел на серебристый кубик с розовой наклейкой. Митанни доставала кусочек чёрного хлеба из кухонной стенки.
– Ты чего, Мак? – спросила она.
Пока он думал, вошла Мария и села на своё место. Митанни на своём месте развернула сырок в шоколаде, кинув обёртку на пульт.
– Как зовут вашего папу, Мария? – сказал Мак в наплыве неведомых чувств.
– Валентин Росгардович, – ответила девочка, взглянув ему в глаза.
В это время вошёл мэтр.
Мак посмотрел в пол, чуть смутившись. Внизу обзора по-прежнему горела цифра «48». Предстояло ещё семь суток разгона до точки мгновенного перехода.
– Садитесь, – сказал мэтр.
Мария опустилась на кресло, как слетающий лист. Она показалась Маку невесомой. Обе девочки были в своих тёмно-серых байковых костюмах.
Наверно, у них больше ничего не было.
– Нумерология, – проговорил старик, поглядев на них синими льдинками.
Он сидел спиной к экрану.
Митанни была справа от него, а все остальные – слева. На полтора шага от него сидела Мария, а за ней и зеленоватым шкафом Пит.
В кресле правого запасного пилота.
– Мария.
Она снова поднялась.
Девочка была в тёмно-сером байковом тренировочном костюме, но Маку показалось, что она в зелёном платье сказочной принцессы.
– Значение числа 1945.
– Число тысяча девятьсот сорок пять состоит из девятнадцати сотен и сорока пяти единиц.
– Почему?
– Потому что единицы являются первичным смысловым слоем, а сотни являются вторичным смысловым слоем.
Старик смотрел на неё слегка иронически.
Он не собирался устраивать ей лёгкую жизнь. Особенно в присутствии этих мальчишек из особых частей. Ему хотелось показать, чего стоит его команда.
– А почему не десятки или семёрки?
– Потому что десять означает материю и плоть и является основой земной системы счисления, и по этой же причине не является слоеобразующим элементом, так как над материей господствует дух. Поэтому слоеобразующим элементом является число следующего разряда, сто, которое означает Силу… Царства, – отвечала она как по книге.
– А дальше что? – сказал старик, которому не удалось её сбить.
– Девятнадцать отражает Грехопадение, относящееся к Царству, то есть Измену, а сорок пять отражает Развод, или в составляющих пять и девять – Смерть Любви, – добавила она. – Вместе это число отражает, согласно Логанно, Отвращение как действие.
– На отрицательной стороне, – дополнил старик.
– Да, папа, – согласилась она.
– Митанни, связь между системами счисления, – сказал старик, кивнув.
Мария опустилась в кресло как снежинка на ладонь. Мак невольно задержал на ей взгляд, соображая, сколько она весит. Не меньше ста фунтов…
Тут было что-то непонятное.
– Различие между счислениями видимое, а не реальное, так как число не меняет своего значения и реального названия, которое и является числом его имени, – отвечала Митанни.
– Например?
– Сорок пять в семиричном исчислении обозначает тридцать три в десятичном исчислении, и является числом тридцать три, отражающем Восхождение, однако в семиричном преломлении, то есть под знаком Духа, Восхождение связано с Разводом.
Отвечая, Митанни мечтательно созерцала жёлтого Финиста спереди на левом плече Пита. Ей казалось, что он вот-вот готов взлететь.
– А другой пример?
– Ты не говорил, папа.
– А ты сама придумай.
– Не могу, папа, – сказала Митанни, чуть подумав.
Она чуть наморщила лоб, обратив на него большие глаза с длинными ресницами. В её широко раскрытых глазах отразилось непонимание.
Зачем он спрашивает.
– Maк, что дальше?
– Мы этого не проходили, учитель.
– Тогда ты скажи, – повернулся старик назад ко всё ещё стоящей девочке.
– Цифры больше десяти в исчислениях выше десяти являются соответствующими числами, но с более фиксированным, застывшим смыслом. Так, число пятнадцать в шестнадцатиричном исчислении отражает Недород, однако в этом преломлении в нём не видно Исполнения Смерти.
– Садись, Митанни, – немного ворчливо сказал старик, погладив белую бороду.
– Теперь поговорим о том, существует ли последнее число и какое оно.
Он помолчал, оглядев всех колючими льдинками синих глаз. Мак моргнул, не совсем поняв. В шутку старик сказал это, или…
Или по правде.
– Все числа являются Единицей, и чем больше число, тем больше это заметно, потому что тем меньше смысла оно имеет в отрыве от своего источника – Единицы.
Практически, числа, превышающие количество сотворённых духов, которое равно количеству клеток у идеального человека, являются уже скорее дробью, приближающейся к значению единицы как в математическом, так и в духовном смысле. Ещё более это можно сказать о числах, превышающих количество рождённых судеб, которое, как вам должно быть известно, – старик поднял бровь, обращаясь к Маку, – примерно в 555 раз больше. И наконец, числа, превышающие количество мыслечувств в Творении, просто не могут существовать, как не могут существовать минус единица или звезда размером с апельсин.
Эти числа фиктивны.
– А коллапс? – спросил Пит.
– Слушай внимательней, Пит, – ответил старец в чёрной рясе.
Пит хмыкнул и посмотрел в светло-серый потолок с кожаными кнопками и пологим уступом запасных сигнальных систем. В уступе поблескивало сплошное тёмное стёкло.
– А что будет, если я прибавлю один? – сказал Мак..
– А что будет, если ты не прибавишь? – сказал учитель, блеснув колючими синими глазами из-под седых бровей. – Подумай об этом хорошенько, Мак.
– Вы ведь знаете закон вероятностей, – сказал старик. – Реальны только те вероятности, которые угодны Богу. А те, которые Ему не угодны в силу своей несовместимости с Его Существом, не являются таковыми. Нельзя построить башню до неба.
– Но башню я не могу себе представить, а число больше последнего на единицу – могу.
– Ошибаешься, Мак, – возразил старик. – Наоборот, ты не можешь себе представить линейной бесконечности, в том числе и цифровой. А ведь она – и есть отсутствие последнего числа. Это – логические синонимы. Когда ты говоришь, что представляешь себе число больше последнего на единицу, ты на самом деле представляешь себе просто действие сложения. А само последнее число ты не можешь представить, потому что оно для тебя слишком велико. Ведь это – число Творца. Наполненная смыслом Единица. Попробуй представить себе всё Творение в Вечности, когда ты не можешь себе представить даже одну планету. Я имею в виду, естественно, целостное представление. Как ты думаешь, почему Он не создал материально бесконечную Вселенную? Которая бы являлась отражением численно бесконечных Небес?
Бог бесконечен совсем не в линейном смысле. Он неисчерпаем в Своей Сущности. А числа – лишь тень Реальности. Бог же бесконечен тем, что кроме Него никого нет. Не шириной, а глубиной. Как и дух человеческий бесконечен не числом своих состояний в Вечности, а – тем, что он есть. Потому и Вечность имеет число – но не имеет конца.
Прямая линия и заключённая в ней линейная бесконечность не угодны Создателю и потому являются абсурдом и следовательно богохульством.
Согласно всем древним религиям.
– А как же тогда… э-э… зачем же прикладная математика? – пробормотал Мак, запнувшись.
– Мы – всего лишь рабы Творца, – сказал мэтр, глядя куда-то сквозь Мака. – Представьте себе, – старик обвёл глазами двух солдат и девочек, – что единица измеряется её миллионными частями, и что кроме этой Единицы ничего нет. Ты начал прибавлять и считать эти миллионные части, но это не значит, что они никогда не кончатся. Если бы ты мог охватить своим взглядом их все, то ясно увидел бы перед концом счёта, что приблежаешься к единице – той самой, с которой и начал свой счёт. И так же ясно понял бы, что просто перечислял одну и ту же единицу.
Ибо другой нет.
Вы читали кое-что.. особенно вы, – повернувшись, сказал старик Маку с Питом. – Откуда, вы думаете, иррациональный страх смерти у человека, не знающего Вечности? Только бесконечность может иррационально бояться конца. Однако человека можно сосчитать.
Его лишь нельзя исчерпать.
Маку показалось, что старик немного оторвался от жизни в своей схоластике. Он немного посидел, глядя в потолок над обзором.
А может быть, и нет…
– Впрочем, ты, как муравей на дереве, не можешь охватить взором все миллионные части Единицы, а отсюда – и противоречивое состояние ума: ты не можешь представить себе последнего числа из-за его величины, но и не можешь себе представить численной бесконечности из-за её алогизма. Однако мы можем понять, что такое число существует, а этого нам и достаточно.
– А если я запишу число десять в миллионной степени? – сказал Мак.
– Ты можешь записать и квадратный корень из минус десяти. Или просто минус десять. Или закорючку. Первое – это абсурд вроде линейной бесконечности, а второе – фикция вроде числа с двуста нолями. Абсурд нельзя понять, а фикцию можно понять, но нельзя представить. – Вы это учили?
– Да, – кивнули Мак с Питом.
– А первый закон символической логики?
– То, что нельзя себе представить, не является творением, – высказался Пит, желая реабилитироваться.
– А как быть с количеством частиц материи в Вечности? – спросил Мак. – Я могу его представить?
– Десять в сто одиннадцатой степени? – сказал учитель. – Не думаю. Попробуй на досуге, – с ехидцей добавил он.
– А десять в двести одиннадцатой степени? – спросил непонятливый Пит.
– Конечно нет, – сказал старик, задумчиво посмотрев на Пита.
– С такими несуществующими числами можно совершать действия, но они будут фиктивны независимо от результатов. Можно записать в СМ, что на борту сто головок сыра, а потом – что его весь съели, и результат сойдётся с проверкой. Но сыра не было… Всё дело в логическом моделировании. На этом ведь и построена вся прикладная математика, которую вы так не любите, – добавил мэтр, свалив в одну кучу девушек и солдат.
– Откуда вы знаете? – удивился Мак.
– Потому что это естественно, Мак, – сказал старик. – Иначе вы не были бы здесь. Вы же прошли отбор при вступлении во Флот… м-м… – он пожевал губами. – Не так ли?
– Чем же ещё отличается последнее число от последующего фиктивного? – продолжал мэтр. – Вы ведь это хотели узнать, рыцари? – Это очень просто. Когда вы считаете от минус десяти до единицы, вы проходите рубеж, хотя можете и не заметить его. Нечто подобное происходит и на рубеже последнего числа, только уже в обратном направлении. Хм… А как вы думали? Неужели надеялись досчитать до бесконечности? А если нет -то сразу получаете и рубеж последнего числа. Только не так далеко, как рассчитывали. Знаете, как бывает в театре или в музее? Сначала земля со стеной, а дальше – картина, декорация.
– Но здесь смена знака, – сказал Мак.
Пит с гордостью слушал эту «дуэль», слегка развалясь и вытянув ноги в своём кресле за шкафом. Впрочем, шкаф не загораживал его ноги.
– А там её нет, – сказал учитель. – Есть два рубежа фиктивности, как две стороны медали. Но стороны медали разные, то есть противостоящие. Поэтому один рубеж со сменой знака, а другой – без. Подумайте, и увидите, что так и должно быть. Где есть одна сторона, там должна быть и другая. Замечайте, что я говорю. Нет океана с одним берегом. Правда, нет и вообще без берегов. Это абсурд. Есть две противостоящие по смыслу стороны линейного абсурда: ноль и бесконечность.
– Почему ноль, учитель? – сказал Мак. – Его можно понять.
– Ноль – это скрытая сторона абсурда, – едко хмыкнул старик, потеребив свою седую бороду. – Надо вникнуть в это с виду безобидное понятие. Когда вы говорите просто «ноль», вы отрицаете всё. Ведь само понятие ноля равно понятию всеобщего небытия. Потому что ноль яблок равен нолю апельсинов и нолю всего остального. Поймите, как только вы начинаете представлять наличие где-то полной пустоты, она сразу начинает поглощать наличие всего остального, так как иначе её просто нет. А всеобщее небытие не только непредставимо, но и немыслимо.
– А кольцо Мёбиуса, учитель? – спросил Мак. – Символ материи?
– Эта фигура имеет одну сторону как плоскость, – сказал учитель. – Как и любая другая полная плоскость. Но как объём она имеет две стороны, которые переходят одна в другую. Что вы и видите. Плоскость, изображающая объём и объём, изображённый одной плоскостью. Как нарисованный шар или куб. – Впрочем, это вы должны знать, – закончил старик.
Пит случайно посмотрел в сторону Митанни и увидел очарованный взгляд. Он с трудом отвернулся, зачем-то пожевав губами.
– Продолжим урок, – промолвил учитель, поглаживая свою белую бороду. – Ты хотел узнать, Пит, какая практическая разница между последним числом и последующими.
Пит в некотором замешательстве поднял голову. Он слегка покраснел. Вообще-то, он просто сидел за шкафом и ждал конца урока.
Не более того.
– Какая практическая разница между правдой и ложью? – сказал старик, помолчав. – Они одинаково правдоподбны или неправдоподобны, в зависимости от обстоятельств. Разница в том, что одна из них – истина, а другая – фикция, что нам и очевидно, – он помолчал. – Другой берег нам неизвестен по определению. Но известно, что если бы мы туда добрались, то увидели бы его. Если вы напишите последнее число, то увидите и почувствуете, что за ним – уже что-то другое.
Единица.
С числами меньше ноля нельзя производить некоторые действия.
С числами за пределом реальности можно совершать любые действия.
Числа меньше ноля меняют знак.
Числа за пределом реальности не меняют знака.
Единица встречается нам на каждом шагу.
Последнее число перед ней скрывается от науки в тумане неизвестности, – как и должно быть. Я говорю «меньше ноля», но имею в виду «меньше единицы», так как дробь не является числом.
Первое и последнее число похожи на два противоположных по виду берега реки, или на поверхность моря и его дно. Которые им одинаково нужны.
Вернёмся к числу частиц материи в Вечности, которое упомянул Мак. Оно меньше числа их отдельных состояний в Вечности примерно на двадцать шесть порядков, – которое и соответствует числу мыслечувств в Вечности, то есть последнему реальному числу.
– Подведём итоги дискуссии, – проговорил мэтр.
Маку показалось, что он улыбается в седую бороду. Маша шевельнулась у себя на кресле, чуть левее Мака на табуретке. Сидеть на откидном сиденье было неудобно.
Слишком близко к девочке.
– Как пространство не может существовать отдельно от материи, а время – отдельно от духа, так и число не может существовать отдельно от того, что исчисляют, то есть от мыслимого предмета счисления, – сказал старик. – Если бы в природе не было головы, то шляпа потеряла бы всякий смысл. В том числе и свой собственный.
А теперь потренируемся в расчётах...
Мак взглянул на свои часы.
Оставалось ещё пятнадцать минут до шести, когда был обещан чай. Мария слегка оттолкнулась ногой и плавно повернулась на кресле в сторону Мака.
– Фи… опять подсчёты, папа, – сказала она.
– Не крутись, – сказал старик.
– Хорошо, папа, – сказала она.
…
По мере приближения к шести, мэтр всё чаще поглядывал на часы. Часы над дверцей в тамбур были в серой кожаной стенке.
Без рамки.
– А теперь пожалуйте на чай, рыцари, – сказал он, когда зелёная минутная стрелка дошла ровно до двенадцати.
Старик поднялся из своего кресла и подошёл к двери в тамбур. Он был в чёрной рясе со звездой. Ребята потянулись за ним.
– Куда это мы? – вполголоса спросил Мак у Марии, увидя, что мэтр выходит.
– К нам чай пить, – пожала плечами она.
На этот раз Мака тоже посадили в глубину стола, к окошку. А для старика Мария прикатила круглую табуретку со спинкой на колесиках, сходив в его каюту справа. Через пять минут на столе стоял медный самовар с заварным чайником, сахар, варенье, чашки с блюдцами, розетки.
Питу показалось, что чего-то не хватает.
– А ужин когда у вас? – тихо спросил он, как только Митанни уселась наконец рядом.
– Прямо сейчас, – сказала она.
– А где же каша?
– Нету, – сказала она вопросительно.
Пит замолчал и обвёл глазами стол. То, что было на столе, совсем не походило на плотный ужин у них в уютной столовой на шестом ярусе-Б с плафонами на сером потолке.
На Скуллеа.
– Ну во-от… и ужина нет, – протянул он разочарованно себе под нос.
– Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу, – поучительно сказал мэтр, почему-то поглядев на Митанни и Марию. – Ты не слышал об этом, Пит?
Маку на секунду показалось невероятным, что эта каюта падает в чёрную пустоту, разгоняясь до скорости света в маленькой как избушка машине. Мария начала разливать чай.
– А лимона нет? – спросил Мак.
– Кончился, – виновато сказала она.
Мэтр молча мешал ложечкой крепкий кирпично-красный чай. На стене горели три круглые лампы в толстой медной оправе. Был вечерний свет.
«Ничего, после чая чего-нибудь раздобудем», – подумал Пит.
Мак думал о своём маленьком брате. Ему было одиннадцать лет. Он, правда, уже не казался ему таким уж маленьким, по сравнению с тем, что было раньше. Четыре года назад… и потом. Когда Мак рассказывал ему одни из своих лучших историй. Про Мака, Пита и Криса.
«Что он сейчас делает», – подумал он.
Последний раз Мак был в отпуске в прошлом октябре. Десять месяцев назад. Конечно, вместе с Питом и Крисом. Они всегда ходили в отпуск вместе.
«Что, если познакомить маму с Марией и Митанни», – подумал он. – «И с учителем».
Ему всегда хотелось познакомить её с теми, кого он знал. Особенно некоторыми. Вроде Киры. Или доктора Уэрра. Криса и Пита она и так прекрасно знала.
И всё, на что они способны.
Как в его рассказах… Мак стал думать о том, что лучше, жить в докосмическую эру или сейчас. Раньше он хотел жить в прошлом. А сейчас…
«Нет уж… дудки», – подумал он.
– Ты стихи сочиняешь, Мак? – прервал мэтр его размышления.
– Угу, – кивнул головой Мак
– Прочитай нам что-нибудь.
– Я плохо помню… – произнёс Мак, чуть смущаясь. – Вот одно:
…

Я не люблю полутонов
В борьбе, где враг перед тобой
И где дано тебе судьбой
Стоять на чашечке весов
…
– А ещё одно, – добавил он, -
…

Сердце может умереть,
А разум – никогда!
Засохла винограда плеть,
И ушла вода…
Сердце может умереть,
А разум – никогда.
…

Пит из вежливости перестал звякать ложечкой об чашку. Мак увидел раскрытые совершенно тёмные синие глаза. Митанни смотрела на него, полуоткрыв рот. Он не стал оглядываться на Марию.
– Ещё помню, – сказал он, -
…

Стучал по крыше дождь Раскачивались ели
И в печи поленья
Потихоньку тлели.
Чашки на клеёнке,
Лампа с абажуром
Облаками небо
Затянулось хмуро…
…

– а дальше забыл…
Он уже не видел, слушали его или нет. Девочки жадно слушали каждое слово. А Пит знал Мака как облупленного. Он учился с ним с пятого класса.
– А ты, Пит? – спросил мэтр.
– Не-е, – сказал Пит. – Я не сочинял.
– Ну продолжи, Митанни, – сказал старик замершей девушке.

– Холодом осенним
Из окна сквозило…
За стеклом вечерним
Тёмно-серой синью
Полон небосвод.
А вдали чуть слышно
За посёлком дачным
Стук колёс поёт, – певуче произнесла она, держа Мака перед раскрытой фиалковой бездной.

Первые две строчки были его.
Он их конечно вспомнил. Оно было неокончено. Чуть заметно порозовев, Митанни вдруг стала похожа на обычную земную девушку. Пит рядом с нею деловито накладывал себе варенье из алычи с каким-то горным привкусом. Он сидел вплотную к тёмному окну, прислонившись боком к стенке и положив локоть на узкий выступ полированного деревяного подоконника. Локоть касался тёмного стекла. За спиной у него была подушка, на которой обычно спала Митанни. Подушка валялась сверху на покрывале. Пита так и подмывало развалиться, облокотившись на неё спиной, но приходилось сдерживаться. В гостях… Кровать была покрыта густо-малиновым бархатным покрывалом с большими металлическими кнопками вместо молнии, снизу и по стене.
Мэтр Соколов молчал, задумчиво глядя куда-то через стол с самоваром. Он пил горячий чай редкими маленькими глотками, на этот раз не из своей кружки, а из чашки, которую девочки принесли из кухни в рубке. Оттуда же было принесено и всё остальное, кроме небольшого пузатого самовара медного цвета.
«Интересно, есть у них здесь в каюте холодильник», – подумал Пит.
Его тянуло развалиться, вытянув ноги. Впрочем, ноги можно было вытянуть и сейчас. Что он давно уже и сделал. Мак напротив за столом ему не мешал.
– Ты это сама сочинила? – наконец спросил Мак, снова подняв глаза к Митанни.
Свет был не очень яркий. Даже при дневном свете у неё в глазах была тёмно-синяя бездна. А сейчас эта бездна неумолимо притягивала.
Куда?..
– Да, – простодушно сказала Митанни. – А-а… а потом я думала, что это прямо сейчас.
– Хочешь ещё варенья, Пит? – спросила Мария.
– Ну ладно, – сказал Пит, покосившись на мэтра.
Он придвинул к Марии свою розетку с лепестками из розового стекла. Стол был из такого же мутно-белого стеклопластика, как в рубке. В низких светло-серых стенах в изголовье кроватей блестели металлом узкие пластинки каких-то шкафчиков. Они были вместо ручек.
«Может, конфеты там», – подумал Пит.
– Это наша тётя сварила, – похвалилась Мария, наложив ему две большие ложки варенья из хрустальной вазочки.
Ложка была с эмалевой картинкой и длинной серебряной ручкой. На картинке Пит рассмотрел яблоню и фигурку в платье. Он знал, что яблоня – эмблема восточного Царства. Пит прищурился, чтоб сосчитать яблоки, но ложка в тонких пальцах уже окунулась в варенье светло-красного цвета.
– Как вы вчера спали, мальчики? – спросила Мария с белыми бантами в золотисто-ржаных косичках.
– Ничего, опасибо, – сказал Мак, наконец выведенный из задумчивости после певучего голоса Митанни, продолжающего его стихотверение. – Только тесновато.
– Это почему же? – спросил мэтр.
– Ну-у, – пожал плечами Мак. – Не знаю…
– Койка узкая, – вставил Пит, облизывая ложечку и собираясь подлить в чашку кипятка из самовара.
– Зачем же вы вместе спали? – покачал головой мэтр.
– Там же ведь полка есть, – сказала Мария со смехом в голосе, переводя глаза с Мака на Пита и обратно. – И здесь тоже, – она кивнула вверх.
– Ну и что? – независимо произнёс Пит. – А мы не знали.
Мак и правда заметил тонкую блестящую полоску на уровне обруча у Митанни на голове, и даже сиреневое резиновое кольцо сверху у понижающегося потолка.
– Ну ладно, рыцари, -промолвил седобородый мэтр, подперев голову руками. – Расскажите-ка нам что-нибудь о себе.
– А что? – сказал Пит.
Он снова доел своё варенье, и Мария как раз хотела что-то спросить. Она сидела наискосок от него, около Мака. Внизу экрана, прямо над столом, появился красный крестик звукового сигнала. Мак с Питом, как по команде, повернулись к учителю.
«Перехват», – пронеслось у Мака в голове.
Но сигнал был такой же, как и тогда над Уэльфой. По коже побежали леденящие мурашки. Усилием воли Мак повернул себя лицом к Мраку. Ощущение не пропало, но охватывающий душу ужас сменился ослепительной яростью.
«Как ночью на кладбище», – проплыло у Пита сквозь ослепительный свет, вспыхнувший во мраке.
Они оба были солдаты Флота.
Митанни уже тронула рукой левое плечо и на экране вспыхнула сначала звёздная бездна в розовых полосах, потом помехи на миг пропали и замелькали схемы. Экран был прямо напротив мэтра. Мак увидел на левом плече сидящей рядом Марии погончик с такими же кнопками. Их было восемь. Девушка с бантами молилась, шевеля губами и зажмурив глаза. Перекрестившись, старик отвёл глаза от трёх икон над экраном.
На схеме была селена.
Через пол-минуты сигнал прекратился. Потом погас крестик. Все молчали. Пит нерешительно звякнул ложечкой в чашке с чаем.
– В пекло, – не без удовольствия сказал мэтр.
Обзор со схемой вскоре погас сам собой. На его месте было тёмное окно. Митанни пила из чашки чай. Она пила несладкий, как и Мария.
И мэтр тоже.
– А я думал, перехват, – сказал Пит.
– Да, – подтвердил мэтр.
– А… – недоверчиво сказал Пит. – Как же?..
– Эти не такие, Пит, – сказал мэтр. – Они издалека.
– Не мохнатые? – сказал Пит.
– Не надо об этом, Пит, – попросил учитель, бросив взгляд на Митанни и Марию.
Мария тоже пила вторую чашку. Тонкие белые чашки были похожи на чашечки широкого цветка. Такого, в котором жила Дюймовочка. Митанни сидела, оперевшись локтями на стол.
– Лимончику бы сейчас, – сказал Пит сам себе, подливая заварку из маленького чайника.
Мак легонько пихнул его ногой под столом. Он не хотел, чтобы их считали придурками без всякого понятия о хороших манерах.
– Скоро мы должны поехать на базу, Пит, – извиняющимся голосом сказала Мария. – Правда, папа?
Старик чуть наклонил голову.
Мак ощутил такую любовь к почувствовавшей неловкость девочке, что ему захотелось подарить ей всё, что у него есть. Вообще всё.
Без остатка.
– А куда? – спросил Мак.
– На Мею.
Мак чуть не сказал «О!». У него о Мее было предвзятое мнение. Правда, уже давно. Ещё вчера, когда старик сказал, что они живут на Мее.
Пит неопределённо хмыкнул.
– Тебе здесь не нравится, Пит? – с удивлением спросила Митанни, повернув к нему голову и беспомощно хлопая ресницами.
Мак снова пихнул его ногой.
Он почувствовал, что это типичный случай неотёсанного хамства. После всего, что они для них сделали. Просто разговаривая с ними.
– Нет, нравится… – сказал Пит неприветливо и лягнул Мака в ответ. – Только тесновато чуть-чуть.
– Не ешь так много сладкого, Пит, – сказала Митанни. – Можно я ему сделаю кашу, папа?
– Хм. Делай, если хочешь.
– Да мне не надо, – сказал хмуро Пит.
– Надо, Пит, – сказала Митанни и выскользнула к двери.
– Учитель, вы давно уже летаете? – спросил Мак, посмотрев, как она вышла.
– Я или девочки? – спросил мэтр.
– Вы… и они, – сказал Мак.
– Три года, Мак, – ответил мэтр, погладив мягкую бороду.
– А, – сказал Мак, недоумевая.
– Потом, Мак, – непонятно сказал старик.
– Расскажи, как ты был молодой, папа, – сказала просительно Мария.
– Нет уж, – проворчал старик. – Сначала послушаем наших рыцарей.
– С чего начинать? – по-домашнему спросил Мак.
– С Деренны, – предложил Пит. – Как мы человечка нашли.
– Просто гнома, – уточнил Мак.
– Ага.
– Нет, с третьего класса, – сказал учитель, подперев кулаками бороду, чтобы слушать.
…Мак жил тогда в северной Индии.
Папа был как всегда в командировке по линии проконсульства. Он был ликтором. Мак помнил пары синеглазых легионеров в белых шлемах с прозрачными щитками на улицах тихого гандарского города с приветливым смуглым народом. Вокруг были заснеженные горы, и лёд с гор торговцы продавали круглое лето. Легионеры были из белых граждан.
Их было процентов двадцать.
А претория была почти за городом, на пологом спуске с кривыми соснами и абрикосами. Вверху спуск кончался невысоким, но крутым меловым обрывом. Территорию ограждала старая стенка из разнокалиберных камней, через которую можно было перепрыгнуть, если постараться.
Там было полно черепах.
Мак вошёл во вкус. Он любил рассказывать. Правда, больше что-нибудь сказочное. Вошла Митанни с горячей кастрюлькой каши. Она почему-то не вернулась, а варила её в рубке.
Mак замолчал.
– Ну, я пойду, – вдруг сказал старик, поднимаясь. – Пора на боковую… – А ты рассказывай, Мак. Им это полезно.
– Митанни, смотри молись как следует, – напомнил он, выходя. – Спокойной ночи, молодёжь.
– Что ты, папа, – сказала она простодушно, поставив на стол кастрюльку.
– Спокойной ночи, папа, – сказала Мария.
Кастрюлька была в форме горшочка и размером с большую кружку. Дверь мягко закрылась. Тут двери не запирались.
Только автоматически.
– На, Пит, – сказала Митанни.
– Каша-малаша, – насмешливо произнесла Мария. – Давайте в щелкунчики играть.
Пит исподлобья посмотрел на неё. Самое время было приступать к горячей каше. Он был уверен, что игра подождёт.
Да и вообще…
– Оставь мне половину, – сказал Мак. – Вы пока начинайте, а мы посмотрим, ладно?
– А вы что, не умеете? – спросила Мария, взмахнув ресницами больших глаз, как бабочка лёгкими крыльями.
В них было неподдельное веселье. Она прекрасно видела, что это не имело никакого значения. Пока на столе была каша.
– Не-а, – сказал Пит, приступая к каше.
– Ты тоже голодный, Мак? – сказала удивлённо Митанни.
– Да нет, – сказал Мак. – Я просто так.
– Рассказывай, – она недоверчиво качнула своей головой.
– Нет, правда.
– Он думает, я не справлюсь, – сострил Пит.
Митанни посмотрела Маку в глаза, задержав взгляд. Она не понимала, почему ребята не наелись чаем с вареньем.
Как все остальные.
– Давайте тогда диафильмы смотреть, – сказала она, пожав плечами.
– А кино? – сказал Пит.
– Кино нельзя. Папа не разрешает, – серьёзно произнесла Мария.
– Почему?
– Потому что это вредно для зрения… и ещё для чего-то там.
– Ерунда, – сказал Пит беспечно.
– Что ты, Пит, – укоризненно покачала косичками Мария. – Так нельзя говорить.
– Он не знал, – сказал Мак.
– Точно, – сказал нечувствительный Пит и толкнул к нему по гладкому столу горшочек с оставшейся кашей. – Держи. – Ладно, – кивнул Мак. – А какие у вас диафильмы?
– Ты чего? – прошипел он Питу и скорчил рожу. – Я же сказал, half.
– Всякие, – сказала Мария и заглянула к Маку в лицо, посмотреть, что он там делает. – Ты про Синбада видел?
Мак отвёл глаза от почти пустой кастрюльки и встретил её взгляд, чувствуя, что возникает контакт, как тогда утром с Митанни. Он отрицательно мотнул головой. Митанни вернулась с кровати на своё место.
– Вот тебе, Мак, – сказала она, протянув круглую конфету в серебряной бумажке и касаясь стола узким кружевом манжета.
Манжет был тёмно-серый, как и рукав.
Мак подумал, когда они тут ложатся спать… Старик так и не объявил им распорядка дня. Как принято на всех боевых космолётах.
– А мне? – спросил Пит.
– Ты тоже хочешь, Пит? – удивилась она.
– Только давайте сначала в щелкунчики, – сказала Мария. – Прекратите есть, товарищи.
– Ага, – кивнул Мак, жуя.
– Ну ладно, – вздохнула Митанни и достала конфету из переднего кармана джемпера.
…
Мэтр Соколов посидел некоторое время в кресле, прикрыв глаза и слушая голоса в соседней каюте. Он включил приглушённый звук. Было непонятно, думает он о чём-то или мечтает. Экран он не включал. Стол у него был совсем короткий, зато перед ним стояло рабочее кресло с автоматической спинкой. Иногда он в нём спал.
…
Игра в щелкунчики оказалась довольно простой. Надо было щёлкать по шашкам и сбивать шашки противника. Мария помогла Маку расставить шашки, и он уверенно пригласил Митанни бить первой. Решили играть двое на двое. Мак всегда гордился своими способностями, но Митанни общёлкала его в два счёта, не дав сделать ни одного удара. Чувствовалась практика а главное, непостижимое владение рукой. Мак полез собирать по кровати шашки. Две были у него на коленях. Мария с непонятным выражением покачала головой.
Второй кон достался Питу с Марией.
Пит сбил троих солдат, но как только он промазал, Мария побила его без промедления. Шашки так и мелькали в разные стороны. Одна отскочила, попав в тонкую белую шею девочки напротив.
– Тихо ты, – сказала онa Марии.
Образовалась ничья.
Третий кон снова начали Мак с Митанни.У обоих были башни. Мак сбил полторы башни, а потом его шашка соскользнула с доски вместе с шашкой девочки.
– Какой-то ты неспособный, – укорила Мария певучим голосом.
На этот раз Митанни один раз промахнулась. Мак чуть не взял реванш, но под конец все его шашки были сметены неумолимой рукой белокурого асса с тёмными синими глазами. В седьмом и последнем коне, как и следовало ожидать, Митанни разбила Мака и выиграла с Питом всю игру.
Ребята сидели чуть пристыженные.
– Я тоже так могу, – сказал равнодушно Пит. – Просто тренировка нужна.
– Ага, – подтвердила Митанни.
Пит подозрительно посмотрел на неё.
Вообще, он не любил, чтоб над ним насмехались. Правда, у девочки могла быть просто такая интонация. Он её плохо знал.
Пока.
– Не вешайте носа, граждане, – сказала Мария. – Допивайте свой лимонад. Пора гасить свет. – Переваливайте на нашу сторону.
– Почему на вашу? – возразила Митанни.
– Потому что у нас командир, – отрезала Мария, махнув косичками и кинув на Мака тёмно-синий взгляд.
– Пошли, Пит, – сказала Митанни Питу.
Мария подвинулась к Маку, Пит подсел к ней, а Митанни оказалась скраю. Перед этим она согнулась, не сгибая коленей, и достала что-то из нижнего ящика. Красный овальный аппарат в форме срезанного яйца был размером с кулак. Он тут же накрепко прилепился к столу, так что Мария не могла его отодрать, чтобы навести поровнее на стенку. Митанни, стоя на коленях на малиновом покрывале напротив, прикрепляла к ней пластырем кусок обыкновенной простыни.
Кровать была явно мягче, чем у Мака с Питом.
– Ну-ка подвинься, Пит, – сказала Мария, случайно ткнув его локтем.
– А на экране нельзя? – спросил Мак, хотя ему было все разно.
– Здесь приставки нет, – сказала Мария, пытаясь повернуть аппарат.
– Давай я, – сказал Пит и с трудом оторвал его от стола.
Он был намагничен.
Такой аппарат он видел в первый раз. Вообще, он видел разные аппараты для диафильмов. Но этот был явно сделан не на Земле.
– А почему магнит не отключается? – недовольно спросил он, пристраивая проектор.
– Да-а… а это он свалился, – одновременно ответили девочки. – И немножко сломался, – докончила Мария.
– Ну-ну, – пожурил их Пит, и нажал на коричневую резиновую клавишу сверху «яйца».
На стене напротив возник чёткий и бледный экран. Белая простыня вполне подходила для замены настоящего экрана.
– Гаси свет, – сказала Мария, зажатая между Маком и Питом.
Впрочем, места было достаточно.
Просто рядом с тоненькой девочкой они казались богатырями из сказок. Мак нарочно прижался к светло-серой кожаной стенке слева.
Она была мягкая и прохладная.
– Фюйть-фюйть, – совсем нежно свистнула Митанни, и свет погас, как будто всё вдруг пропало во тьме.
Горел только яркий экран и редкие пылинки над столом с недопитым чаем. Сначала смотрели Синбада... Картинки были невыразимо красивые, и Мак вдруг понял все преимущества этого жанра. Пита тоже не было слышно. У себя во Флоте они ничего подобного не видели. Если не считать фильмов, – но ведь это совсем не то. Всё равно, что сравнивать стихи с прозой или картину с видом из окна. Спустя немного времени Митанни незаметно прижалась к Питу. Он хотел отодвинуться, но почему-то вспомнил, как девочки сидели вдвоём в кресле, и не стал. В него проникала новая и немного странная смесь чувств. Мария прижалась к нему с другой стороны. Нежно пахло фиалками и чистым бельём.
Мак видел в темноте пятно света на лице Марии и смутные локоны.
После Синбада Митанни быстро сказала «чур я теперь» и выбрала «Авилению». Свет не зажигали. Диафильмы были в виде серебристых палочек, которые Митанни доставала в кроватном ящике у себя под ногами. В ящике был желтоватый свет.
– Знаешь, какое восьмое качество, Мак? – таинственно спросила Мария в темноте.
– Какое?.. – не понял он.
Мак видел тёмный силуэт головы с локонами, повернувшейся в его сторону. Он по-прежнему сидел, прислонившись к покатой стенке и выступающему краю обзорного экрана.
Он вспомнил обещание старика.
– Баланс ума и сердца, – сказала она в темноте. – Это земное качество.
– Да? – сказал он.
– Ага, – рассеянно ответил голос в темноте.
Картинки «Авилении» были как сказка.
Забытые цвета. Изогнутые линии облаков и платьев поражали неизъяснимой красотой. На каждое дерево с зелёными листочками хотелось любоваться не отрываясь. Не говоря уже о лицах. «Авиления» – история существ первозданной и неведомой страны, которые не знали, что они мальчики, и других существ, которые не знали, что они девочки. Как они встретились после путешествия на воздушном шаре. Сюжет, навеянный «Незнайкой» Носовца, но с почти пятисотлетним интервалом.
…
– Уже десять часов, – озабоченно сказала Мария, взглянув в темноте на запястье. – Пора спать, мальчики.
Диафильм кончился.
Мак сидел в темноте, под неизъяснимым очарованием милых девочек с их сказочными диафильмами. Но сейчас зажгётся свет, и надо будет идти спать.
Он пожалел.
– Зажигай, Митанни.
Послышался нежный посвист, и стало светло, как по мановению волшебной палочки. На стене снова горели три круглые лампы в медной оправе, и все от них жмурились.
– Оторви, Пит, – попросила Мария, потянувшись было за чайной ложечкой в одной из чашек.
– Сейчас, – сказал Пит.
Дёрнув, он оторвал аппарат от стекловидной поверхности и стал выбираться из-за стола. Митанни встала на светлом плиточном полу, наблюдая за Питом. Боковые двери были незаметны, как стенки, а главная вела в тамбур. Она была беловатая и гладкая, как стол.
И сдвижная.
Мария скользнула из-за стола и нагнулась, чтоб положить на место проектор. Мак нехотя вылез со своего местечка у окна.
Пит ждал его у двери.
– Тебе понравилось, Мак? – спросила Мария, стоя к нему лицом.
– Да, – сказал он.
– Тогда приходи когда захочешь, – нелогично сказала она.
Мак с Питом топтались у своей двери.
Стало немного тесно под матовым и слегка вогнутым потолком. Митанни присела на кровать, а Мария стояла и смотрела на них, как тогда в первый раз.
«Садитесь», – вспомнил Мак.
– Пойдёмте, – сказала она и шагнув, открыла дверь в их маленькую.каюту.
– Спокойной ночи, Митанни, – оглянувшись, успел сказать Мак за двоих.
Лицо оставшейся девочки напомнило ему «Авилению».
Нажав на слегка утопленную в стенке металлическую полоску, Мария открыла раскладную верхнюю полку над кроватью Мака и Пита.
– Вот, – сказала она.
Но это было излишне.
Мак и сам не понимал, как они не заметили её вчера. Он вспомнил всё и ничего не сказал. Вчера утром он был на временной базе.
Со своими товарищами…
– Что ты, Мак, – сказала Мария, заглянув ему снизу в лицо, и вдруг пропустила сквозь пальцы его волосы на затылке. – Ты встретишься со всеми. – И всё будет хорошо, – добавила она, проведя рукой по его шее.
Пальцы девочки пахли чистотой.
Пит чуть не прыснул, несмотря на всю трагичность момента. Он не сразу понял, что происходит. Закрыв рот, он стал готовиться ко сну. Сев на свою кровать, он расстегнул наполовину молнию на зелёном шерстяном одеяле и слегка откинул его, открыв подушку рядом со стеклом обзорного экрана. Здесь он был раза в полтора меньше. Он собирался спать внизу.
У Мака как будто отошла гнетущая боль.
– До свиданья, мальчики, – сказала Мария и была такова.
Дверь мягко закрылась.
Мак скептически посмотрел на Пита и не стал возражать. Он любил спать на верхней полке. Когда приходилось, в походе или на операции.
На звездолёте их не было.
– Чего ты не спросил у неё насчёт еды? – с досадою буркнул Пит, сидя на койке с зелёным одеялом.
– Давай сами поищем, – примирительно сказал Мак.
– Утром ведь искали уже.
– Когда это?
– Да когда… когда ты спал.
– И чего? – спросил Мак, вспомнив, как Пит что-то жевал.
– Да ничего нет. Только пара конфет, и всё.
– Где?
– В шкафу, – Пит угрюмо махнул подбородком на стенку с той стороны стола.
Между стенкой и столом был узкий проход. Сдвинутый стол был совсем маленький, как в купе поезда. Но он тоже раздвигался.
«Место для табуреток», – сказал про себя Мак.
– Что ж ты мне не оставил? – поинтересовался он.
– Думал, не хочешь.
– «Не хочешь»… – передразнил Мак. – Спросить надо было. Пошли в рубке поищем?
– А чего искать? В холодильнике есть.
– Пошли, – сказал Мак и открыл прямую дверь в рубку.
Ему тоже захотелось сырка в серебристой обёртке. Или ещё чего-нибудь… Посытнее, чем три ложки манной каши без масла.
– Постой, – сказал Пит и повернул до конца шишечку выключателя в кожаной стенке.
Стало темно, как ночью.
В потолке зажёгся синий ночной свет. Они потихонечку прокрались к двери в рубку. Хотя в соседней каюте всё равно ничего не было слышно.
……
В пустой рубке были притушены огни, как тогда после Фиаллы. Сейчас они были уже на уровне шестой планеты, но не в плоскости системы. Звезда называлась Арамида-Б. «И чего сюда Герряне припёрлись?» – безразлично подумал Мак. – «Всё золото ищут… рыскают.»
– Чего ты там, – сказал Пит.
Он был уже возле холодильника.
Внутри зажёгся розоватый свет, и присевший на корточки Мак увидел шесть таких же сырков с наклейками разного цвета и пузатую бутылку с апельсиновым соком.
Больше там ничего не было.
– Ну что? – спросил Пит, нагнувшись над Maком.
– Ничего, – сказал Мак.
Ему вдруг расхотелось есть.
За время своей службы он ещё никогда не сталкивался с нехваткой еды. Не считая вылазок, конечно. Пит помедлил, всё ещё заглядывая в уютный, но довольно пустой холодильник.
– А может, в кухне посмотрим? – предложил он стоящему Маку.
– Да у них там одна манная каша, – сказал Мак.
– Откуда ты знаешь?
– А ты думаешь, они здесь ночью борщ с мясом хлебают?
– Борщ… – сказал задумчиво Пит.
Он не понял, при чём тут борщ. Вообще, он не очень злоупотреблял чтением. В свободное время он предпочитал гонять в рэгби. Во Флоте эта игра считалась наиболее подходящей для поддержания общей физической формы.
Но особенно в отпуске.
– Ну ладно, пошли домой, – недовольно сказал он, разгибаясь и захлопывая дверцу.
После притушённого света рубки в каюте оказалась полная темень. Войдя вслед за Маком, Пит прикрыл за собой дверь и услышал, как что-то загрохотало по плиточному полу.
– Ты что, сдурел?! – тихо выругался в темноте Мак. – Как дам сейчас!
– Надо было свет включить, – поучительно сказал Пит.
Послышалось, как зашарили руками по стене. Наконец Мак нашёл глазами зелёное пятнышко выключателя и зажёг свет, потирая коленку. Пит косо посмотрел на него и стал ложиться спать. Сев на кровать, он аккуратно сложил свои вещи на поднятую с пола табуретку. Мак, хромая, положил свою одежду сверху.
На верхней полке было совсем не так, как вчера. Здесь он мог растянуться, как хочешь, а в изголовье был уютный свет для чтения. Не то, что в тоскливую прошлую ночь со странно перемешанными чувствами.
Мак полежал не шевелясь минут пять.
Его глаза были полны слёз. Слёзы стекали в темноте на подушку с накрахмаленной наволочкой. Потом он расстегнул такое же зелёное одеяло, как и внизу. Под ним были простыня и пододеяльник, шуршащие от чистоты.
«Хм… не то, что вдвоём спать», – подумал он.
Сердце сжимала щемящая горечь.
Он уткнулся лицом в подушку. Всё казалось бессмысленным. Сейчас он страшно жалел, что не оказался тогда рядом со всеми.
Там.
…
…Мак лежал на спине, не очень-то умело молясь.
Совсем близко над головой горел синий ночник. Пит давно уже выключил свет и похрапывал где-то снизу. Мак нащупал регулятор кондиционера и повернул его до отказа.


************


     Ночью Пит так и не проснулся, несмотря на собачий холод. К утру в каюте было всего плюс двенадцать. Он открыл глаза, кутаясь от холода и выбивая дробь зубами. Но тонкое шерстяное одеяло мало помогало. Сейчас нужно было как минимум штуки три.
– Опять ты здесь морозильник устроил! – громко возмутился он, заехав ногой в серый кожаный низ верхней полки. – Охренел совсем, что ли?!
Пит не выдержал и как заводной выскочил из постели, чтобы согреться. Мак проснулся от его крика и поёживаясь, блаженно смотрел в потолок.
Был утренний свет.
– Встали? – сказала Мария, раскрыв дверь и войдя в каюту.
Она была в длинном, расширяющемся книзу платье. Пахло свежим утром. Дверь за Марией осталась открытой нараспашку.
– Хм, – сказал Пит, повернувшись.
Он был опять в одном чёрном трико. Огромные синие глаза обратились к табуретке с одеждой. Мак хихикнул, вдавив голову в подушку. Мария вопросительно посмотрела на верхнюю полку, видя за низким бортиком его закрывшийся глаз.
– А Мак? – сказала она, явно ожидая, что он спрыгнет.
«Дудки», – подумал Мак, не открывая глаза.
Было тихо.
– А-а… а я кувыркаться хотел… – раздался неуверенный голос Пита.
Maк не удержавшись хрюкнул, и вдруг увидел совсем рядом широко раскрытые глаза вставшей на цыпочки Марии. В них был неведомый мир. Он нехотя открыл второй глаз. В её близких глазах промелькнул смех, и белоснежный лоб исчез. Золотисто-ржаные локоны были прижаты к голове сеткой из тёмного металла.
– А мы уже оделись, – сказала она, и дверь за ней мягко щёлкнула.
– Чего она? – спросил Пит, так и не двинувшись с места.
Мак поднялся на локте, чуть не смеясь. У Пита в заменявшем бельё чёрном трикотажном костюме был довольно обескураженный вид.
– Да она два года мальчиков не видела, - проговорил Мак.
Месячные отпуски можно было не считать. Тонкие переборки не пропускали звуков. Было семь часов пять минут утра. Утренний урок начинался ровно в восемь тридцать.
……
– …не люблю я манную кашу, – говорил Пит, одеваясь в одежду с табуретки. – Нету в ней никакого вкуса.
На гладком тёмном окне экрана горели снизу текучие, как зелёный нефрит буквы: «завтрак – в 7.30». До этого им надо было сделать зарядку.
И всё остальное.
– Ничего, потерпим, – сказал Мак. – Пошли-ка.
……
Митанни накрывала на стол. Впрочем, накрывать было особенно нечего: манную кашу и миски с чашками без блюдец, как принято на Аресе.
Мак от кого-то слышал.
– Доброе утро, – сказал Мак от себя и от Пита.
Мария и Митанни одновременно обернулись. Они были в одинаковых длинных платьях с пуговицами на вороте. Под складками серо-зелёных юбок виднелись ноги в светло-коричневых школьных чулках. У девочек были бледно-белые лица с тёмными синими глазами, у одной почти как фиалки.
– Здравствуйте, – сказала Мария.
Она посмотрела на них, чуть закусив нижнюю губу.
В рубку вошёл их седой учитель, мэтр Соколов. Он вышел из своей двери в крайнем левом углу заставленной полукруглой рубки.
– Как спали, рыцари? – бодро осведомился он, покосившись на платья девочек.
Он сел за стол в чёрной рясе, а рядом стояла Мария на одной ножке. Белая борода мэтра сияла как шёлковая. Он был в отличном настроении.
– Ничего, спасибо, – буркнул смущённый Пит.
– А ты, Мак?
– Хорошо, – сказал Мак.
– Давайте выпьем, друзья, – неожиданно предложил мэтр, когда все расселись, и посмотрел на Митанни.
Девушка звякнув достала из стенки три высоких бокала, сунув в них пальцы одной руки. Два уже стояли на полупрозрачном столе. В руке у мэтра появилась пузатая бутылка, оплетённая снизу.
– Выпьем за встречу, – сказал мэтр. – Сегодня день Царства.
– Это эглантин, или яблочный шиповник, – добавил он, повернувшись к Питу.
– Сколько градусов? – поинтересовался тот.
Последний раз он пробовал спиртное у доктора Уэрра на «птице». И то, это был просто чай с ромом. Пит положил себе тогда две ложки.
– Одинадцать, – сказал мэтр.
– А, – понимающе сказал Пит.
В карминном цвете бокала отражался рассеянный свет. Митанни была на вчерашнем месте Марии, а Мария – рядом с Маком. Все осушили бокалы. Пит поставил свой, оставив половину на потом.
– Пей до конца, Пит, – посоветовал мэтр.
Мак почувствовал слегка пьянящий вкус густой ароматной жидкости. Такого напитка он пока ещё не пробовал. Правда, они вообще этим не увлекались.
– Сколько сегодня уроков, мэтр? – спросил он.
Мария молча наложила ему три плошки каши. Плошка была побитая, с погнутой ручкой. От горячей каши чуть струился дымок.
«В сущности, вот и вся разница», – подумал Мак про эту «тарелку». – «Если не считать ещё кое-чего».
Ему вдруг показалось, что мэтр слегка слукавил насчёт градусов. Впрочем, градусы бывают разные. Вот на «Скуллеа» он раз пробовал, из трофейных запасов Эгля, помощника капитана…
– Четыре, – ответил мэтр. – Фоносемантика, молитвословие, музыка, практика. По врачеванию.
На завтрак пили такое же светлое кофе, как вчера, на этот раз – со взбитыми сливками. Мак подумал о своих родителях в Лланмайре. А потом – обо всех остальных. Никто ещё ничего не знал. Звездолёт конечно начал бросок, но будет на месте только через месяц. Он поймал мимолётный взгляд через стол, как фиолетовое пламя. Серьёзные глаза девочки не улыбались, а волосы казались ещё белее, чем прежде.
– Как называется ваш город, Мак? – спросил мэтр.
– Лланмайр… – тихо сказал Мак.
– А вы уроки сделали? – сказал мэтр чуть резковатым голосом, не отрывая от него колючего взгляда.
– Н-ну… – сказал Мак, запнувшись.
– А у нас тетрадей не было, – вывернулся Пит.
– Надо было спросить. Пеняйте на себя, милые, – строго сказал старик.
Девочки притихли.
До начала урока оставалась ещё уйма времени. Но только Мак подумал про себя, что они теперь будут делать, раздался голос Марии.
– Папа, расскажи что-нибудь, – попросила она, нарушив молчание.
– Ну хорошо, – согласился старик, погладив рукой свою белую шёлковую бороду.
«Это было давно, в первый год царствия Арекидаса»,- начал он – «Две златокудрые сестры-близнеца, Литта и Медия, подняли бунт против богини солнца Геи и пустили на неё море огненных стрел. Стрелы вонзались в круглый золотой щит богини и гасли, шипя как змеи. На щите был выкован из белого золота священный знак Воскресения – дело рук древнего царя Авариго, которому Господь дал для этого небесный огонь. Но некоторые стрелы отскакивали от щита, попадая в знак из белого золота, и падали вниз на цветущую страну Семиречья, лежащую к востоку от земного круга под покровом Ночи и Дня. Они отражались от знака на щите, как иголки от стального нагрудника смертных рыцарей, и каждая стрела, падая на землю, сжигала один город или одно селение. Пять прекрасных городов и множество селений из белого камня было сметено огнём и великое множество смертных погибло. Жёны горевали о мужьях, и мужья о жёнах, и дети о родителях, а родители – о детях.
И друзья потеряли друзей.
Но Земля помогла Небу. Она скрыла в себе три самых длинных стрелы Медии, и они превратились в ней в три великолепных царских жезла – Лирикон, Агвидон и Гадалон. Тогда царь Арекидас послал к юным сёстрам-воительницам своего жёлтого сокола – Финиста с предложением выкупа. Литта и Медия в белоснежных туниках приняли сокола на вершине крутой и высокой двуглавой горы, но мнения зеленоглазых сестёр разделились. Младшая, Медия, согласилась принять дары Земли, когда увидела, что из трёх царских жезлов выросли на краю земного круга три чудных города с неприступными стенами вокруг. Квадратные башни городов возносились к самому небу, и они стали служить с тех пор сторожевыми башнями для земных владений царя Гонориса.
Оставшись одна, Литта прекратила войну с насмешливой богиней Геей, но уединилась в крепости на вершине своей горы, иногда спускаясь на просторы Семиречья в земли царя Арекидаса в длинном облачении девушек царства, чтобы не быть узнанной. Но когда она ходила там, все узнавали её по зелёным как трава глазам.
Божественный муж Геи Арес был разгневан поведением Земли, которая вошла в союз с воительницей Медией, и запретил своей супруге выезжать с ней на одной колеснице. Впрочем, он знал, что подругам предстояло ссориться и мириться – ведь они были дети одного Отца, зачатые в тайне, когда они ещё не знали его.
А супруг Земли божественный Марс давно пропадал в странствиях, и не мог укрепить её руку над царством Гонориса и его землями, которые опустошались гордыми Боруссой и Норрой, её служанкой. Снова и снова старая, высохшая от времени Борусса, забывшая своего первого мужа – героя Варанга и вышедшая замуж за великана Гуна, гнала перед собой полчища пяти царей – двух со знаменем овна и трёх со знаменем тельца, и те заливали своими волнами владения Земли, как прибой заливает низкие берега. И снова и снова Земля отступая, превращала их в каменные крепости. Но две крепости обратились против неё, околдованные Боруссой с помощью злой колдуньи Верры.»
– А Станн, папа? – спросила Мария.
Полусказочная планета с живыми драконами и волшебниками. Там, где не действовало оружие. Кроме луков со стрелами и мечей.
Старец посмотрел на неё одним глазом.
– Это ведь не сказка, девочка, – проворчал он.
«Одной крепостью владел полубог Свава, а другой – Венделис. Бывшие друзья поссорились из-за тоненькой как цветок Литты. Они были боевые друзья и двоюродные братья, но стали чужими друг другу из-за любви к одной деве, ступающей по сочно-зелёным лугам в сандалиях из кожи убитого ею буйвола и увенчанной царским венцом из роз. Свава преклонил перед нею колени и стал служить её красоте, а Венделис захотел обладать ею. Тогда на неё снисшёл дух битвы, и она прогнала его силой меча далеко за скалу Гарибду и синее море. Грозный Венделис был изгнан с позором, не в силах бороться с осенённой духом битвы златокудрой девушкой-воительницей, отобравшей у него его гнедого коня Скита. Оседлав его Скита, Медия гнала полубога до самого моря, а Венделис бежал перед ней, сжимая в руках свой боевой меч, прославившийся во многих битвах.
Чтобы отомстить за свой позор, Венделис решил разорить столицу в землях Гонориса, охраняемых Землёй, покровительницей девы Медии. Обосновавшись в древнем заморском царстве Картаго, где раньше жил король-людоед, изгнанный полубог старался умилостивить Вышнего, принося угодные Ему жертвы, и наконец собрал на синем море великую армаду из трирем и дирем. После очередной умилостивительной жертвы подул попутный ветер, и морское полчище Венделиса, добравшись до столицы Гонориса Ромы, разорило и сожгло её дотла. Долгие дни поднимались к Небу дым от её пожаров и вопли её оставшихся жителей, каявшихся перед Небом в своих грехах.
Но Венделис был жестоко наказан внезапно вернувшимся Марсом, который сбил его с ног и обвязал железными путами, закалёнными в водах Забвения. По ходатайству Марса пред Великим, Венделис был лишён достоинства полубога и заточён на островах Дирены до скончания века.»
– До скончания века, папа? – произнесла Мария вопросительно.
Мак посмотрел на неё.
Она зачарованно слушала сказание, сунув в рот пустую ложку от манной каши. Митанни около Пита молчала, не сводя глаз с седого отца.
– До скончания, – буркнул старик, насупившись.
– Прости, папа, – сказала Мария.
Старец внимательно оглядел её исподлобья. Утренний свет в рубке ещё только разгорался, как будто над невидимым горизонтом поднималось солнце.
– Тихо, Маша, – сказал старик.
Пит удивлённо открыл рот. Он ещё не слышал, чтобы старик называл девочек уменьшительными именами. Отчасти в этом не было ничего странного. Ведь они были на работе, да ещё при посторонних.
Пока посторонних.
«А до этого великан Гун, вошедший в богопротивную связь с бессмертной, но иссохшей от времени Боруссой и служивший ей за золото, награбленное в странах Реции и Готы, уговорил её напасть на земли Аустры и Фланты, в которьх обитали на своих лесистых горах полубоги Фаранк и Бургунд, сыновья Варанга. Они подчинялись богине месяца Земле.
Словно крыло ворона, нашла чёрная тень на холмы и леса Междугорья, и весть о бедствии полетела с белым царским ястребом на юг, к прекрасной деве-воительнице Медии. Марс обнажил свой меч Латгард и коснулся им бессмертной девушки в белоснежной тунике и сандалиях из кожи заколотого ею грозного буйвола. Небесный дух битвы сошёл на Медию, и она сошла по зелёному склону с гор перед Агвидоном, Лириконом и Гадалоном.
Уже не раз Фаранк и Бургунд выходили драться с Боруссой, и всякий раз она била их с помощью великана Гуна, заколдованного зельем коварной Верры.
Но не так случилось на этот раз.
Внезапно появившись на своём летучем коне Ромуле перед закованным в железо полчищем Боруссы и её исполинским и безобразным мужем, Медия подняла свой меч Лирикон и рассекла пополам чудовищного Гуна, половины которого рухнули на поле, сотрясая почву до самого Альба и заливая нечистой кровью долину реки Сегены. А Медия пустила своё копьё Гадалон, и оно не могло остановиться, доколе не истребило и не искромсало в клочья половину железного полчища Боруссы. Тогда девушка Медия в зелёном венце из роз стрельнула из своего лука Агвидон, и калёная стрела поразила насмерть Руга, конюшего Боруссы.
Так окончился бесславный союз старой Боруссы и Гуна.
Когда жёлтый Финист царя Арекидаса летал в поднебесье над странами Семиречья, он встретился с белым как снег ястребом, посланнъм Гонорисом за Басконские горы на предел земного круга.
И перо Финиста коснулось белоснежного пера Ястреба, по имени Мириа.
Из этого прикосновения родилось зерно новой жизни, идущей в рассветную даль, не имеющую конца, – туда, где восьмой день становится первым. Туда, где люди помнят всё, что было прежде – но только как сон, как ночное видение, тускнеющее при свете утреннего солнца.
Но после этого ещё долго не кончался седьмой день, который называется Ночь, и велись войны, и сталкивались волны над потемневшей пучиной, и царствовала Буря.»
– А дальше, папа? – спросила Мария.
– А теперь уберите со стола и приготовьтесь к урокам, – сказал мэтр.
– У-у, – разочарованно вздохнула Митанни, тронув свою чашку.
– А как звали перо Сокола, папа? – спросила Мария.
Мак отпил глоток горячего кофе.
Он и не заметил раньше, что чашки были с подогревом. Они были такой изящной формы, что не догадаешься. К тому же из настоящего тонкого фарфора. Мак поднял свою пустую чашку и попытался посмотреть её на свет.
– Неизвестно, – пробурчал старик.
Уже чуть золотистый свет шёл откуда-то из-за Митанни, чуть выше её головы. В сигнальном уступе на сером потолке были светильники, но другие.
А эти…
«Где они?..» – подумал Мак.
– Что, пусто, Мак? – спросила Митанни.
– Не-е, – ответил Мак, опуская чашку, изящную как белый цветок.
– Это он на свет проверяет, – сказала Мария.
– Урок через пол-часа, звездоплаватели, – сказал старик, вставая.
На самом деле свет скрыто шёл снизу из-за спины Митанни и отражаясь, падал на её странную причёску и воротник её платья. Белые волосы мягко поднимались веером к зажиму на обруче и оттуда слетали вниз.
– Ты наелся, Пит? – спросила она у Пита.
Дверь в каюту мэтра мягко захлопнулась. Они остались одни. Без своего убелённого сединами, слегка таинственного Наставника.
И отца.
– Угу, – сказал Пит, переводя взгляд на её лицо.
– А ты, Мак? – тихо спросила Мария сбоку от него.
– Угу, – тоже ответил тот. – Пошли, что ли, – сказал он Питу.
– Ага, – сказал Пит и встал.
– Пока, мальчики, – сказала Мария мальчишеским голосом, повернув к Маку большие тёмно-синие глаза.
……
– Фоносемантика, – произнёс старик, повернувшись на своём кресле спиной к пульту. Все уже были на своих местах. На длинном обзоре было темно, как в омуте. Только внизу горели словно жидкие нефритовые буквы неизвестно какого письма.
– Мария, дай ему табуретку, – недовольно сказал мэтр, увидев Мака снова на холодильнике.
– Сейчас, папа, – сказала она и посмотрела ожидающе на Мака.
– Я сам, – вскочил Мак с холодильника, где ему было не так уж плохо.
– Вы проходили фоносемантику, Пит? – спросил мэтр, чуть наклонившись вперёд, чтобы увидеть Пита.
– Не-ет, – задумчиво сказал Пит.
Мак снял с серой кожаной стенки круглое сиденье складной табуретки и защёлкнул его. Оно было тоже кожаным, под цвет стенной обивки.
Старик перевёл вопрошающий взгляд на Мака.
– Она упоминалась, – ответил Мак, – как одна из спецнаук.
– Ну тогда начнём, помолясь, – сказал мэтр.
Все встали, как в прошлый раз.
Мария шевелила губами, повторяя слова молитвы. Маку вдруг показалось, что икона с левого края как-то особенно заблестела. Он поморгал глазами и искоса оглянулся на Пита.
Пит спокойно смотрел вверх.
– А что у тебя было по пению, Пит? – спросил учитель у Пита.
– Тройка, – ответил Пит.
– А у тебя, Мак?
– Тоже, – сказал Мак, приподнимаясь.
– Отвечай с места.
– Ладно, – сказал Мак.
Мэтр хмыкнул, скосив глаза на Митанни и посмотрев на Марию слева от себя. Он не хотел, чтобы их портили солдатские замашки.
– Отвечай на уроке по форме, Мак, – сказал он.
– Хорошо, мэтр, – сказал Мак.
Мария отвернулась к мэтру. После голубизны летнего неба с белыми барашками облаков в рубке стало как-то темнее.
– Вы видите перед собой, – проговорил мэтр, приглашая их жестом повернуться к экрану, – буквы первобытного письма. Как видите, их всего шестнадцать, из которых восемь гласных и восемь согласных. Гласные, естественно, можно петь…
– Мы это проходили, папа, – сказала Мария, обратив на него изумлённые глаза.
– А Мак с Питом нет, – возразил мэтр. – Маша, назови мне солнечные гласные.
– В какой тональности, папа?
– Как хочешь.
– А-а, э-э, е-е, и-и, – слегка округлив рот, пропела Мария тем же голосом.
Услышав короткое протяжное пение, Пит вздрогнул и поднял голову.
Вообще-то он немного отвлёкся, рассматривая на пульте чуть непривычную росскую надпись под тёмно-красной кнопкой с чёрным ободком: «Не давичь» Пониже стояло «Не нажимать», более мелкими буквами. Кнопка была широкая и вогнутая, как будто для большого пальца.
Так и хотелось её нажать.
Третий звук был как закрытое медийское «э». Скорее даже как мерро-э в четвёртом состоянии. У Мака был довольно хороший слух.
– Смотри на доску, Пит, – сказал мэтр.
Пит внутренне ухмыльнулся.
У них уже давно не применяли этого слова. Во время прозношения соответствующие буквы на экране загорались. Сейчас горели четыре из шестнадцати, наверху. Все знаки уже образовали собой нечто вроде квадрата, по четыре с каждой стороны.
– Теперь лунные, – приказал мэтр.
– 0-o, ы-ы*, у-у, ю-ю*, – протяжно пропела Мария на тон выше.
Как будто укорительно.
Старик посмотрел на неё. На экране одна за другой зажглись левые буквы. Пит смотрел на них, подперев голову кулаками. Все-эти звуки были им в общем знакомы.
– Теперь ты, Митанни, – пригласил старик.
– Что, папа? – спросила девочка, мечтательно глядя на тёмный экран.
– Говори лунные согласные.
– Б, д, г, з-з, – проговорила она нежно.
Звуки были такие же жёсткие, как в древнем на Марисе. Там, где царило Заместительство. Загорелись голубые нижние буквы.
– Дальше.
– М-м, л-л, н-н, р-р, – коротко сказала Митанни.
– А это какие? – язвительно поинтересовался мэтр, повернувшись на кресле к ней лицом.
– Земные согласные, папа, – рассеянно сказала она.
– Что-то у вас сегодня нерабочее настроение, друзья мои, – хмыкнул мэтр, оглядывая всю компанию. – Расскажи-ка нам о знаковых связях, девочка, – обратился он к Марии.
Мария кивнула головой и нажала средним пальцем на клавишу пульта. На экране возникла неровная сетка, связывающая все шестнадцать знаков. Все связи были горизонтальные.
– А какой это язык, учитель? – спросил недоумевая Пит.
Мак с интересом повернулся к мэтру. Учитель не упоминал первобытный язык, но Мак имел некоторое представление, что это такое. Он вообще увлекался лингвистикой.
Золотой век.
– Вы разве не проходили? – растерянно проговорил мэтр, встретившись со взглядом Мака.
– Только в кружке, – сказал Мак. – Это праязык, – добавил он, слегка повернувшись к Питу.
– Праязык, а точнее, небесный праязык, – подтвердил учитель Соколов. – Пожалуйста, милая, – добавил он, повернувшись к Марии.
– А про скриптосемантику тоже, папа?
– Про всё, – сказал тот и пробурчал что-то себе под нос.
– Праязык имеет шестнадцать звуков и соответствующих букв, логически составляющих четырёхмерный сверкуб, – сказала Мария, посмотрев по очереди на Мака и на Пита.
Из-под сетки назад спускались локоны золотисто-ржаных волос. По цвету потемневшая серебряная сетка была как свинцовая.
– Это проекция сверхкуба, – сказала она, посмотрев на Мака чуть дольше, чем надо. – М-м…
Она слегка махнула в воздухе рукой.
Пит прищурился. Сетка действительно походила на наложенные друг на друга изображения кубов. Впрочем, они это проходили в воображаемой геометрии.
Он просто забыл.
Мак на миг пропал в тёмных синих глазах. «Чертовщина», – подумал он, моргая и посмотрев себе на ноги в чёрных спортивных тапочках.
– Ну? – услышал он голос учителя.
– Из них восемь гласных и восемь согласных, – сказала Мария.
Мак нехотя поднял голову от тапочек.
Но девочка давно на него не смотрела. Она стояла около кресла, чуть подогнув ногу и говоря, смотрела на доску с буквами.
Как учительница.
– …горизонтальные связи образуют грани куба в иерархической градации, от первой до шестой. Количество разноцветных граней сверхкуба равно количеству граней куба, – продолжала она, не оборачиваясь и как будто рассказывая сказку.
Мак сидел чуть позади возле белого холодильника. Ему вдруг стало очень интересно. Как всегда, когда ему открывалось что-то новое.
В мироздании.
– Первичные связи образуются между гласными и согласными, а вторичные – между однотипными. Две главные грани – солнечные гласные с лунными согласными и лунные гласные с земными согласными. А-б, э-д, е*-г, и-з, – о-м, ы*-л, у-н, ю*-р, – легко протянула она, плавно перейдя от одной четвёрки к другой. Буквы и связи загорались от её голоса, выделив на экране прямую сетку:

НБ: Начертание древних букв не совсем соответствует современным латинскому и греческому алфавитам – см. отдельную вкладку.

вставить квадрат букв (4Х4)

– Фоносемантика, или внутренний смысл звуков, и скриптосемантика, или внутренний смысл знаков, составляют антелингвистику, науку о небесном праязыке, – сказала она.
Питу что-то подумалось о небесных звуках. Мак не отрываясь смотрел на экран и впитывал голос девочки как влагу Откровения.
Седобородый мэтр одобрительно кивнул.
– По сути знак и звук составляют одно целое и неразделимы друг от друга, – продолжала она. – Поэтому будем называть их как одно целое «буквой». Гласные буквы выражают женскую природу Творения, а согласные – мужскую, или соответственно левую и правую его сторону.
– На левой стороне находится сердце, а на правой – десница, – объяснила она, оглянувшись на Мака. – В Творении.
Мэтр откинулся на спинку кресла, разглядывая её как своё произведение. Пит за шкафом наклонился над партой, записывая всё в своей тетради.
– Сердце Творения – как ядро ореха, а Десница его – как скорлупа, – добавила она, снова оглянувшись.
– Мария, – сказал старец.
– Да, папа, – невинно произнесла она, повернув к нему голову от Мака. – Сердце – это скрытый в Творении Творец*, и из него проистекает отношение и чувство как вкус и влечение, а Десница – открытый в Творении Творец*, и из него проистекает чистый смысл. Сердце связано с левой рукой, а голова – с правой, – добавила она, плавно опустившись в кресло.
– А почему солнце женского рода? – спросил Мак.
– Солнце не может быть женского рода, – поучительно сказала Мария, повернувшись к нему на кресле вполоборота.
– А… – начал Мак, но учитель перебил его.
– Не солнце, а его лучи, Мак, – сказал он.
– А, – сказал Мак, пока ещё не уловив сути.
– А дальше? – спросил учитель.
– Верхний ряд означает фазы солнца, то есть годовой цикл, а левый ряд означает фазы луны, то есть месячный цикл, – сказала Мария, чуть повернувшись в кресле. – Это два светильника – дневной и ночной, солнце и луна как освещающая. Нижний ряд – это отображение фаз солнца на луне как освещаемой, то есть лунные сезоны, а правый ряд – это отображение фаз луны-светила на земле, то есть земные сезоны. В верхнем ряду вы видите две фазы после Восхода, – День и Вечер, и две фазы после Заката, – Сумерки и Темнота. Соответственно, полное солнце, половина, четверть и затмение. Символически они означают Утро, День, Вечер и Ночь.
– А сумерки разве не символически? – спросил Мак, чувствуя, что ему приятно спрашивать у неё.
– А сумерки это практически, – сказала Мария.
– А, – снова сказал Мак.
На этот раз не уловив, серьёзно она ответила или нет. Он застеснялся, и от неловкости у него чуть покраснели кончики ушей.
– Те же четыре фазы вы видите слева, хотя форма развивается по-другому вследствие дифференциации смысла, – продолжила она. – Это фазы Луны-светила. Подробнее о развитии формы говорит скриптосемантика.
Мак вдруг почувствовал, о чём она сейчас скажет. Она рассказывала об этом как девочка, без всяких взрослых ассоциаций. Но он слушал по-другому.
Как взрослый.
      – Луна, находящаяся под солнцем – это Земля как Церковь, или Стоящая, – сказала она. – Это правая сторона Земли, или Светильник, выражающий открытое отношение к Богу*: ум Земли. А Земля, расположенная справа от Луны – это Земля как Нация, или Лежащая. Это левая сторона Земли, или Дерево, выражающее скрытое отношение к Богу*: чувство Земли. Скрытое отношение к Богу означает отношение к себе.
Хм… а это Мак уже где-то слышал.
На каком-то уроке… Пит покосился на учителя и снова откинул голову, смотря на потолок. В таком положении учителю были видны только его руки.
И ноги.
– А как это? – спросил он небрежно.
– Ну, что ты в себе любишь, – сказала Мария, оглянувшись на него.
– Или не любишь, – сказал Мак.
– Или в тебе, – ухмыльнулся Пит.
– Тихо, – сказал учитель.
– Солнце светит умом, а ум – источник знания и Чистоты, которая означает Доброту – продолжала она, чуть помолчав. – А Луна-светило светит чувством, а чувство – источник отношения и Красоты. Луна, или Стоящая, представляет Господствующее, или мужское начало на земле, а Земля, или Лежащая, представляет Царствующее, или женское начало на земле, и они являются правой и левой рукой нераздельной Земли, нашего поднебесного мира. При его разделении, или разделении любого порядка, правая рука лежит на Юге и образует народы морального уклона, а левая рука лежит на Севере и образует народы расового уклона. Потому что любое разделение лежит головой на Запад – Закат.
Мак упивался звуком голоса девочки с тяжёлой сеткой на золотисто-ржаных кудряшках. В нём звучало небесное откровение.
«Вот кому быть учителем», – стыдливо подумал он, не думая так.
– Мария, – сказал он, собравшись с духом и чуть покраснев.
Он поднял руку, повернувшись и обращаясь непосредственно к ней.
– А как же мужские согласные образуют Стоящую и Лежащую? Почему? – добавил он.
– Потому что муж господствует над женой, – ответила она, ничуть не смутившись. – А она царствует над  ним
– Как пластинки кольчуги, Мак, – сказал мэтр. – Ты ведь тоже буква этой бесконечной истории, не так ли?
– Д-да, – покорно согласился он.
– Рассмотрим мужские звуки м-м, л-л, н-н, р-р, – сказала Мария тем же тоном, склонив голову набок и посмотрев на Мака большими глазами. – М-м под солнцем Полного знания означает Весну, или Утро зачатия, символ которого – грудь, источник его чистого смысла.
Отчаянно сопротивляясь и проклиная себя, Мак всё же залился краской. Он завидовал Питу где-то там, за шкафом. Скосив взгляд, он увидел тёмные, как будто фиолетовые очи Митанни, устремлённые на него. Больше никто его не видел.
В данный момент.
– Л-л под солнцем урезанного знания означает Лето, или День созревания, символ которого – левый поворот: левая рука и нога, источник его чистого смысла. Лето – женского рода. – Н-н под солнцем неполноценного знания означает Осень, или Вечер рождения, символ которого – живот, источник его чистого смысла, – продолжала она рассказывать. – Р-р под отсутствующим солнцем незнания означает Зиму, или Ночь отдыха, символ которого – правый поворот: правая рука и нога, источник его чистого смысла. Зима – мужского рода.
– А в чём разница между Ночью и Зимой? – заставил себя спросить Maк.
– Не знаю, – сказала просто Мария и вдруг оглянулась.
Мак мысленно дал себе пинка и выдержал слегка задумчивый взгляд больших тёмно-синих глаз. Его уши ещё не остыли.
– Она это не проходила, Мак, – сказал учитель, поглядев на него синими льдинками.
– Теперь рассмотрим мужские звуки б, д, г, з-з, – сказала она, слегка качнув головой с золотисто-ржаными локонами вокруг шеи. – В них отпёчатлён лунный, или месячный цикл Луны-светила.
Звуки были твёрдые, как дубовые шарики.
Мак ещё с первой встречи заметил, что у обеих девочек была удивительно чёткая дикция. Такой он почти нигде не слышал.
Если не считать ансамбля «Мармелад».
– В Б отпечатлена первая неделя Луны как наполненного чувством отношения, символ которой – грудь: две половины полной луны, или два свидетеля в Церкви…
– А почему у тебя главный порядок логический, милая? – прервал старик, уже долго слушавший с довольно ироническим видом. – Вы заметили, рыцари?
Мак заметил несоответствие, но почему-то подумал, что так надо. По идее, она должна была сначала описывать левую сторону реальности.
А не правую.
– Ага, – виновато кивнул он.
– Ой, папа, – вскрикнула она и пробежала правой рукой по клавишам.
Правый и нижний ряды на экране поменялись местами. Пит за шкафом наклонился над тетрадью, зачеркивая прежний порядок.
Старик покачал головой.
– Я больше не буду, папа, – сказала Мария смущённо.
– Ничего, милая, – успокоил он. – Я вот на них свалю. Мак уже признался.
На лице у Мака отразилось удивление. У них бывали разные учителя. И по возрасту, и по характеру. Но такого он ещё не видел.
Не встречал.
– Ну-с, продолжим, – не стал объяснять мэтр. – Логический порядок, который вы здесь видели, равноценен
симпатическому, где связываются подобные ряды по природе – гласные, или небесные - с гласными, а согласные, или земные – с согласными. В симпатическом порядке связываются подобные ряды по балансу – ум с умом, а чувство с чувством. А над этими двумя порядками главенствует витальный порядок, связывающий противоположные ряды по природе, который и описала нам Мария.
Но не до конца.
– В каждом порядке, естественно, две грани, – добавил старик, кашлянув. – Две главные грани находятся в витальном порядке. – Продолжим его описание, – сказал он и осмотрел всех колючим взглядом из-под седых бровей.
– Учитель, – невпопад поднял руку Мак.
– Что, Мак?
– Мария ведь сказала, что логический порядок первичен, а симпатический вторичен. А почему же они равноценны?
Мария повернулась на широком как чаша сером кресле и посмотрела на него, нагнув голову и округлив тёмно- синие глаза.
– Ну, положим… м-м… – сказал мэтр. – В общем, они равноценны по значению, но не равны по силе. Понимаешь? Скажем так: по смыслу они являются сторонами прямого угла, но треугольник не равнобедренный.
– Да, – сказал Мак.
Мария всё смотрела на него, не отворачиваясь. Она всё так же сидела, отвернувшись от доски и не думая поворачивать своё кресло обратно к учителю.
И к доске.
«Дыру протрёшь», – подумал Мак про себя.
– Все вопросы исчерпаны? – сказал учитель.
– А что это за закорючки после Б и Д? – сказал Пит.
– Это Г и 3, Пит, – вздохнув, сказал учитель. – Запиши и другие, Пит.
– А остальные я уже записал, – сказал Пит.
– Ну тогда помолчите все, – сказал старик. – В Д отпечатлена вторая неделя луны, светящей вполовину света, символ которой – живот: половина луны, или один свидетель в Церкви. В Г отпечатлена третья неделя луны, светящей в четверть своего света, символ которой живот без плода, или отсутствие свидетеля в Церкви. В 3 отпечатлена четвёртая неделя отсутствующей луны в затмении, символ которой – взаимопогашение, или отсутствие Церкви.
Как вы могли заметить, в гранях логического порядка происходит отпечатление небесного в земном, а в гранях витального порядка происходит его зеркальное отражение.
– А в симпатическом? – спросил Мак, подняв руку.
– Отображение высшего в низшем, – пояснил учитель. – Как видите, в витальном порядке уход Солнца отражён как Зима и Ночь, а уход Луны – как Бесплодие. Что касается Года и Дня, это – крайние отпечатки одного и того же понятия, – сказал он, поглядев на Мака. – Стоящая, то есть Луна освещаемая – это свет Земли, а Лежащая, то есть Земля – это его воплощение. Заметьте, как здесь исполняется логика мироздания: где сила, там и слабость, почему сила и перетекает в слабость, а слабость – в силу. Согласные земного ряда мягче согласных лунного ряда, как бич мягче меча. Однако когда меч притупился и изоржавел в прах, удар бича оказался жёстким как сталь. Вы ведь знаете начала лингвистики? Вокальные и невокальные согласные?
«Ага», – молча кивнул Мак.
– Два свидетеля и две составляющих света Земли, – продолжил старик, – которых видим в Б как груди, высшей точке покоящегося Мироздания, – это Ум и Чувство: фотоны и волны Света. В руках, высшей точке деятельного Мироздания, они разделяются, чтобы действовать вместе: в правой руке Ум, а в левой – Чувство. Ум главнее Чувства, потому что подчинён Главе, но Чувство важнее Ума, потому что исходит из Сердца, в котором тайно пребывает Он Сам.
Ряд Б-Д-Г-3 – это ряд Церкви.
Два свидетеля в Церкви – это Ум, воплощённый в священнике, и Чувство, воплощённое в пророке. А соединяются они в царе, вершине Царского треугольника трёх первых призваний. Не считая тайного, конечно.
– Тебе понятно, Пит? – спросил он.
– Да, – сказал Пит, посмотрев влево на учителя. – А какое тайное?
– Монах, – коротко ответил старик.
Мак слышал это на уроке богословия, в десятом классе. Свет в рубке уже незаметно перешёл в дневной. С потолка слабо повеял неровный ветерок с каким-то лесным запахом. У Митанни на вспомогательном пульте Пит заметил жёлтую бумажку фантика с серебристым золотцем, и слегка позавидовал ей.
«И откуда она их берёт», – подумал он рассеянно.
Он отвлёкся, думая о своём.
В основном он вспоминал свои походы с товарищами по зелёным планетам, а иногда и лучшие годы в школе, у себя в Лланмайре.
Он поднял голову.
– …когда увядает жизнь и иссякает чувство в Церкви убывающей Луны, в ней остаётся один свидетель, – говорил седобородый и серьёзный учитель, – Ум священства. Это – время ДЫ*.
И когда усыхает жизнь и иссякает ум в Церкви полумесяца, в ней больше не остаётся свидетеля, и она становится как горькие травы.
Это – время ГУ.
А когда исчезает жизнь в Церкви ушедшей Луны, – она готовится к сожжению как куча соломы. Это – время 3Ю*.
Это – времена Земли как Церкви под луной.
А теперь о земных согласных в сочетании с их гласными:
Два свидетеля и две опоры Земли, которые видим в М как груди, – это Доброта и Красота, воплощение Ума-знания и Чувства-отношения. Доброта нужнее, а Красота – выше, но действуют они вместе – до времени разделения. Их действие – Мораль и Раса.
Это — время МА.
А когда увядает жизнь и иссякает чистота в Нации опускающегося Солнца, то в ней остаётся один свидетель – Красота.
Это – время ЛЭ.
Когда же усыхает жизнь и иссякает красота в Нации клонящегося Солнца, в ней не остаётся уже свидетеля, и она становится как зеленеющая смоковница без плода.
Это – время НЕ*.
И когда исчезает жизнь в Нации ушедшего Солнца, – она готовится на сожжение как груда сухих сучьев под пасмурным октябрьским небом.
Это – время РИ.
Таковы времена Земли как Нации под солнцем. Но есть и другие…
– Валентин Росгардович, – поднял руку Мак.
– Что, Мак?
– А мироздание – это всё Творение или только земля?
– Руки – везде руки, а голова – везде голова.
Но у Мака было много вопросов.
Большая часть из того, что он пока что слышал на этом странном уроке лингвистики, требовала пояснения.
Они этого не проходили.
– А когда будем петь, папа? – вдруг спросила Мария с ноткой порицания.
– Петь? – переспросил мэтр. – А вы можете сами. После обеда.
– А они тоже будут? – спросила она.
– Мария, – покачал головой мэтр.
– А вы будете? – спросила она, повернувшись на кресле лицом к Маку.
На него смотрели бездонные тёмно-синие глаза. Как ночное небо над снежной равниной. Бездонное и усыпанное звёздами.
– Угу, – хмыкнул Мак, не зная что ответить.
– Тихо, товарищи, – сказал мэтр.
Мак робко поднял руку.
Он не любил, когда на любом уроке что-нибудь оставалось для него непонятным. И поэтому всегда спрашивал об этом учителя.
– Что тебе, Мак?
– Я хотел спросить, а когда Церковь становится без свидетеля? Примерно? И что значит нация без Красоты? Расово неполноценная?
– Всё по порядку, Мак, – сказал учитель, погладив свою белую бороду. – Церковь Земли, Эуропы, остаётся без свидетеля в начале нового времени, при переходе к капитализму в 1750 году. А нация без Красоты – это Земля, белая сверх-нация с центром в Эуропе, без чувства Красоты, то есть лишённая чувства расы. Как целое. А фазы, естественно, совпадают, – добавил он, предупредив следующий вопрос. – Но у нас сегодня не история, а в худшем случае лингвистика.
– А в лучшем, папа? – спросила Митанни, почти не думая об этом.
Ей захотелось узнать, что Мак скажет в следующий раз. Последний раз они с Марией учились в одном классе с мальчиками почти два года назад. Но эти два года были для них, как вечность.
– Фоносемантика, – ехидно заметил старик. – И больше никаких вопросов. А то наложу взыскание. – Итак, мы остановились на общем значении двух рядов согласных. Давайте доведём дело до конца. Возьмём для примера прошлую, или Образную эру. Вы знаете, почему она называется Образной? – обратился он лично к Маку.
Мак не успел удивиться.
Мария обхватила руками колени, приготовившись слушать. Она не знала. Мак посмотрел на старика, чуть пожав плечами.
– Опусти ноги, Мария, – сказал мэтр.
Она послушалась.
Оглянувшись на Мака, она увидела, что он уже опустил глаза в тетрадку. Мария уставилась на него, в недоумении, кто же будет отвечать.
Про Образную эру.
– Хорошо, – продолжил старик, не желая отвлекаться от урока ради девочек.
Они не проходили историю Земли. То есть проходили, но в основном после Войны 2134 года. Да и то, не так уж подробно.
В контексте истории всего Человечества.
– Образная эра разделяется на четыре периода, как и вся История, – сказал он. – Первая половина, а фактически с 700-го по 1050-ый год – Средние Века, когда Церковь и Нация едины. Я имею в виду в масштабе Земли и Эуропы. Первая неделя. Утро до полудня. Грудь и двуглавая гора Царствия. Отпечаток Золотого века.
Второй период, с 1050-го по 1750-ый год – ведущая вниз лестница Раздвоения, когда Церковь и нация существуют раздельно. Это значит, что в Церкви прекратилось пророчество, а Нация потеряла святость. В целом и как целое. Появились Церкви пророческие и священнические, и народы церковные и национальные. Церковные народы и пророческие Церкви, как имеющие несвойственный их сути уклон, обречены на быстрый упадок. Например, Испания и протестанты. Вторая неделя. День до вечера. Плод во чреве и летний поворот. Отпечаток Серебряного века.
– Вы это проходили? – шепнула Мария Маку, дёрнув его за рукав и подвинув к нему голову.
      Она снова была повёрнута к нему вполоборота.
Ему показалось, что старик их не очень-то муштровал. Он чуть заметно кивнул и перевёл взгляд на седобородого учителя.
– Мария, замечание.
– Я больше не буду, папа.
– Во втором периоде левая рука по местам остаётся без правой, что означает отсутствие стража, ибо жена не дееспособна при живом муже: и эти слабые места открываются для вторжения тёмных сил. Например, Холландия, Англия, Польская Литва, Данмарк.
– Третий период, с 1750-го по 2100-ый год – ведущая вниз лестница Нового времени, когда Церковь бесплодна, а Нация — зла. В целом и как целое. Отпечаток Бронзового века. Но плод – рядом с зеленеющей смоковницей, а осеннее зерно уже перемолото. И закваска положена в тесто: 2134. Третья неделя. Вечер до ночи. Плод рождается: его нет и он есть. Он вне чрева, и он во чреве. И наоборот. Нация в правой руке, Эуропе, рождает после Церкви в левой руке, России. Сначала революция в России: германский ум оплодотворяет чувство, а потом революция в Германнии: русское чувство оживляет ум.
Когда муж умирает, жена рождает новую жизнь: правая и левая рука, Эуропа и Россия.
«Интересно, а что он им говорил на фоносемантихе…» – подумал Мах.
– А зримое Распятие рождает новую жизнь — новую жену и нового мужа, когда старого уже нет. Но Он – тот же самый - Он распят, но возвращается как дождь туда, где гроба нет: новая Церковь и новая нация сливаются в единый невидимый корень внутри новой Романской Империи. Новый корень с прежним началом, как новый кувшин с уже освящённой ручкой. И дикая маслина, привитая к природной. Прежнее начало и природная маслина – вышедшие из Эуропы и Солнечной системы Бланко и Израиль, которые дали имя Гее и Аресу, Реции и Станну.
Четвёртый период, с 2100-го по 700-ый год – начало новой эры, когда старое умирает, а новое прорастает и крепнет. И пока оно прорастает, четырнадцать агнцев приносятся в жертву, как четырнадцать волн мучеников в древней Романской Империи.
– Но не всегда было так… – задумчиво проговорил учитель. – Не всегда так явно. Ведь я рассказал вам лишь о типовом космическом Дне. А большинство космических Дней — типичные, где только одна Обитаемая и одна Полуобитаемая планета, и даты совсем другие.
Это – четвёртая неделя. Ночь до утра – отпечаток Железного века в себе. Затмение и правый поворот, к весне. До 350-го года – луна скрывается, и до 700-го года – безлунная ночь — ведущая к рассвету Золотого века.
– Итак, – проговорил он, – мы рассмотрели два ряда согласных, ряд Церкви Б-Д-Г-3 и ряд нации М-Л-Н-Р. Теперь дополним вкратце то, что нам рассказала Мария об общем значении гласных. Если оба ряда согласных относятся к Земле и Луне как к телам, то оба ряда гласных относятся к Небу, ибо обозначают светила: Солнце и Луну-светило. Но Солнце относится к дневному нeбy, а Луна – к ночному.
Если согласные означают ум и его плод, знание, то гласные выражают чувство и его плод, отношение. Солнечные гласные выражают дневные отношения и чувства, а лунные гласные выражают ночные отношения и чувства.
– Итак, если согласные Луны освещаемой включают в себя свет солнца и луны, – как и согласные Земли, – то гласные Луны-светила испускают лишь лунный свет. А лунный свет ночного Неба тем и отличается от солнечного света дневного неба, что он одинок. Если солнечный свет – чувство Жены, пребывающей с Мужем, то лунный свет – одиночество Девы в заколдованной башне. И её печаль превращается в телесную сторону Лежащей: Земли.
Мак поднял руку.
– Говори, Мак.
– А как же Мария сказала, что Солнце светит умом, и вообще… в вокальных согласных преобладание чувства.
– Ну, не забудь, что чувство и ум — всего лишь две стороны одной медали. Так что ум оплодотворяет чувство, а чувство оживляет ум. Для этого она и показала всё это. – Он нажал пальцем и на экране, мигнув три раза, возник снова рисунок «проекции куба», с тремя лучами горизонтальных связей от каждого знака. – А суть в том, что Творение едино, как един его Творец. Оно едино с Ним. Говоря, что апельсин сладкий, мы не отрицаем, что он кислый или оранжевый. Но если он круглый, то внутри него заключены все мыслимые геометрические формы. Надо только выделить их. Возьмите и разрежьте его на кубики. А с другой стороны, апельсин и яблоко – одно и то же.
Фрукты.
Мак не совсем понял последнюю мысль старика, но постеснялся спрашивать. Итак он только и делал, что показывал свою глупость.
– А почему одни народы становятся церковными, а другие — национальными?
– Это из другого предмета, Мак, – сказал мэтр, вздохнув. – Сам подумай. Витальные народы ночью становятся церковными, а логические – национальными.
– А какие лучше? – спросил Пит.
– Можно я выйду, папа? – вдруг сказала Митанни.
Она смотрела на мэтра как зачарованная принцесса в повёрнутом кресле у пульта. Серое вельветовое кресло было похоже на чашу.
– Витальные выше, – сказал он, застигнутый врасплох, и кивнул девушке. – Но логические долговечней. Впрочем, есть ещё и симпатические. Запасной огонь. А вообще, здесь много измерений. У вас это должно было быть в генеалогии.
Мак покачал головой.
По генеалогии у них был только один полугодовой курс, на котором речь шла в основном о генеалогическом перехвате на конкретных примерах.
– Значит, двурогие шлемы на Эрте и в древности – как двуглавая гора? – спросил он.
– Да, – сказал учитель. – Единорог – редкое животное… Но особенно редок единорог с витым рогом.
– Козёл? – сказал Мак, вспомнив урок символической логики и Александра Македонского.
– Нет, баран, – ответил учитель. – Чем выше, тем реже. Как Жмудь.
– А почему с витым? – спросил Пит.
– Это рог расы, – сказал мэтр.
– «Какая жмудь?», – подумал Мак.
– А как печаль превращается в телесность? – спросил он.
– А как падают с Неба, ты знаешь? – возразил старик с добродушной усмешкой в бороду. – Но это мы отложим на потом.
Он явно не хотел говорить.
Мария не удержалась и оглянулась на Мака. Когда они сидели лицом к экрану, ей было никого не видно. На лице у Мака было немного растерянное выражение.
– Папа, пора делать кофе, – сказала она.
– Правильно, милая, – сказал старик. – Вольно.
Мария встала и оглянулась на Мака. Её серо-зелёное платье с расширенной юбкой было на две ладони ниже колен. Мак только сейчас заметил, насколько Мария ниже него. Она была как пятнадцатилетняя девочка. И тоненькая как тростинка.
Он послушно встал.
– Клади сахар, Мак, – сказала она, вытащив из стены пузатый кувшин с ручкой.
Он был из глины.
Пит покосился на явно доисторический кувшин с тонкой чёрной росписью. Такие он видел в музее. Он уселся на белый холодильник, ожидая горячего кофе с молоком.
– А сколько? – спросил Мак.
– По две ложки, – сказала Мария.
Они стояли у тяжёлого откидного столика с широко округлённым сверху краем. Столик был из полупрозрачного материала, кроме серого кожаного низа, и толщиной в том Имперской энциклопедии.
– Это с чем? – спросил Мак.
– Сегодня какао, – сказала она, начав ставить чашки на поднос.
– А у вас кружек нет? – спросил он.
– Нет, Мак, – сказала она. – Бери.
– Ну неси же, – сказала она, видя, что он стоит.
Мак с непривычки не сообразил. У них во Флоте всегда подавали девушки. Не то, что бы они обслуживали, а просто по обычаю.
– Так не обращаются с мальчиками, милая, – сказал мэтр, увидев лёгкое замешательство. – Сама неси.
– Хорошо, папа, – сказала она и взяла из рук Мака круглый поднос.
Какао ещё дымилось.
Открылась беловатая дверь в тамбур, и Митанни прошла на своё место, почти задев рукавом поднос с белыми чашками. Мария посмотрела ей вслед, не обнаружив и тени беспокойства. Как будто Митанни была бесплотна и не могла ничего задеть. Взгляды больших глаз встретились.
Мак ощутил еле заметный запах фиалок.
«Неужели духи?» – подумал он.
Духами у них во Флоте было как-то не принято пользоваться. Хотя, наверно, существовало негласное правило. А может, и нет…
Он не знал.
«Да-а…» – подумал он неопределённо.
Мария, чуть нагнувшись, стояла возле мэтра. Мак сделал два шага и сел на свою круглую кожаную табуретку. Рядом у пульта уже стоял Пит.
– Берите, – приветливо улыбнулась Мария и подала им чашки, на этот раз прямо на подносе.
На гладкой бронзе с серебряными узорами не было ни единой капли. Только четыре белые чашки с дымящимся какао и кувшин.
– Ну-с, дайте мне передышку, – сказал мэтр и отвернулся к пульту.
Перед ним на утопленном столике дымилась белая кружка, похожая на раковину. Впрочем, это и была раковина. И ручки не было.
«Наверно, пористая», – подумал Мак.
– Ты любишь какао? – спросил он Марию.
– Не-а, – сказала она. – Я сок люблю.
– Какой?
– Клюквенный.
– А у вас на Мее холодно?
– Невообразимо, – сказала она.
Старик хмыкнул.
Он посмотрел на тёмно-рыжую девочку с тяжёлой тусклой серебряной сеткой из-под кустистых седых бровей.
– У нас тоже снега полно, – сказал Пит. – Вообще-то. Особенно в горах.
– А какие там горы?
– Холмы, – сказал Мак.
– Хе, – саркастически выдохнул Пит и занялся какао.
Он считал, что горы вполне нормальные. Особенно когда смотришь вниз с излома стометровой стены на вершине Пендрагона, а дальше неслышно шумящие лесом извилистые складки гор спускаются к далёкому, еле заметному Чёрному хутору в узкой долине горной речушки Пней. Вообще говоря, Пит его видел хорошо, но Мак с Крисом – только как чёрную точку на клочке зелени среди туманных сине-зелёных круч.
Зимой они туда не лазили.
– Да ну его, – сказала Мария. – Сне-ег. У нас на море жара двадцать пять градусов. Вы любите купаться, мальчики?
Мак с удивлением посмотрел на девочку. Он не представлял её нигде кроме поиска. И Митанни тоже. Может быть, из-за их какого-то неземного акцента. У них во Флоте никто не говорил с таким явным акцентом. Особенно интонация. Кроме отдельных легионов, где говорили по-германски.
– А какой язык у вас родной, Мак? – спросила она, как-то по-особенному смотря на него.
«Странно», – подумал он.
– Вообще-то одинаково, – ответил он. – Сейчас.
– А у нас – мерро, – сказала она. – Кроме папы. Нам папа рассказывал, что у вас есть разные страны…
– У вас ведь тоже есть, – сказал Мак.
– Не страны, а земли.
– Какая разница?
Она остановилась, хлопая ресницами, как будто он сравнил кофе с жидким водородом. Ему стало немного неловко под синим вопросительным взглядом девочки.
– А-а, – только и успел произнести Мак.
…
– Ну, приступим, – произнёс учитель.
Его молочно-белая кружка стояла на том же месте, но уже не дымилась. Мак с досадой закрыл рот. Он так и не понял, в чём тут дело.
– Перейдём к собственно фоносемантике, – старик посмотрел на часы под потолком напротив пульта. Они были с зелёными стрелками. – Если время позволит.
– Итак, гласные, – сказал он. – Выражают чувства, которые застывают в отношении. Начнём поэтому с отношений. Солнечные гласные выражают четыре положительных отношения на дневной стороне, а лунные гласные выражают четыре отрицательных отношения на ночной стороне:

вставить буквы

порицание
неодобрение
отмщение
противление

вставить буквы

одобрение
сорадование
сочувствие
поощрение


На экране появилась новая схема из четырёх пар букв и слов. Старик сидел лицом к экрану и с удовольствием её рассматривал.
– Наш язык довольно беден в сравнении с ангельским, – проговорил он наконец, покачав головой. – В отличие от праязыка. М-м… Давайте уточним. Определяемые понятия ближе к корню вещей и более чётки, строго гранича между собой и занимая всё пространство смыслового круга. Смысловой круг можно представить как срез дерева, разделённый ими на восемь секторов.
Итак, одобрение означает положительное отношение к тому, что ты что-то получил, а порицание – наоборот.
Сорадование означает положительное отношение к тому, что ты что-то имеешь, а неодобрение – наоборот.
Сочувствие означает положительное отношение к тебе, когда ты что-то потерял, а отмщение – наоборот.
Поощрение означает положительное отношение к тебе, когда ты чего-то не имеешь, но хочешь получить, а противление – наоборот.
Как видите, они перемежаются. Два в активе и два в пассиве. Всё ясно? Тогда пойдём дальше, – сказал седобородый учитель, получив безмолвный ответ. – В отличие от согласных, гласные звуки объёмны. Они выражают как отношения, так и чувства, а вместе это звучит как тембр души. Отношение выражается видом звука, то есть артикуляцией, а чувство выражается тональностью.
Существует восемь основных тональностей, но фактически их восемь пар, так как в голосе человека как творения две октавы.
– А почему у нас семь нот? – спросил Мак.
– В этом есть свой смысл, Мак, – сказал учитель. – Но не будем отвлекаться.
В основе интонация делится на мажорную и минорную, поэтому у нас восемь пар основных положительных и восемь пар основных отрицательных чувств. Поскольку чувство содержится в самом звуке, а не в его артикуляции, то положительные и отрицательные чувства свободно сочетаются с обоими рядами гласных, то есть с положительными и отрицательными отношениями.
– А вы изучали структуру Творения? – прервал старик сам себя.
– Да, – сказал Мак, чуть не встав по многолетней привычке.
– Ну-ка, Пит, покажи нам свои знания, – сказал учитель, улыбаясь.
– У Творения есть форма и содержание, – сказал Пит, встав и нескладно сгорбившись.
Серый кожаный потолок у пульта был чуть низковат. По крайней мере, для него. Вот для Митанни он был в самый раз.
Она его не замечала.
– Говори сидя.
– Да, учитель, – сказал Пит по уставу и опустился на сиденье. – Э-э… у содержания есть четыре стороны – святой Дух, символически выражаемый невоплощаемыми сотворёнными духами, и три цвета кастовой силы.
– Отлично, – сказал учитель, потирая руки. – Какие?
– Белый, жёлтый и чёрный.
– А роль святого Духа?
– Созидательная сторона и творческое начало в Творении, а Сын – Божественная личность в Творении.
Мак небрежно стучал пальцами по коленке. Звездолётчик – это тебе не какой-нибудь срочник. У них во Флоте учили на совесть.
– Ну и?.. – сказал учитель.
– Созидательная сторона коренится в Жене, а творческое начало – в Муже, – сказал пожимая плечами Пит.
Это он хорошо усвоил ещё на первом курсе, у Алана Мура. Учитель удивлённо посмотрел на него. Он думал, что у солдат более практический курс.
Особенно у Пита.
– Вы это изучали? – только и сказал он.
Подумав немного, он что-то записал в своей записной книжке. Это был толстый красный ежегодник, с картинкой снежного зимнего леса на глянцевой первой странице.
– А дальше? – спросил он у Мака. – Садись, Пит.
– Сын являет Отца, а святой Дух – творит от Отца, – сказал Мак, вставая. – И на земле Они – одно в душе и духе.
– Ну хорошо, – проговорил учитель медленно. – Садись.
«Возможно, я и не прав..» – пробормотал он. – Мы отвечаем сидя, потому что здесь неудобно стоять, ребята, – сказал он. – Только мы говорим не «содержание», а «субстанция», Пит. – Субстанция в творении первична, а форма — вторична. Субстанция оплодотворяется, а форма оплодотворяет. Творение порождается Движением, а Движение – единством Чувства/Смысла, в котором проявляется то одно, то другое, – что мы называем «качели Творения» и что является самим понятием и источником Движения как такового: качели Творения называются «Чувство-Смысл». – Вы это проходили?
– Нет, – покачал Мак головой.
Две пары глаз устремились на него.
Пит вспоминал, как они в отряде Рогова высаживались на Лаэрцию. Их было тогда двенадцать человек. Он зажмурился, пытаясь вспомнить лицо Джонни.
– Не отвлекайся, Пит, – заметил седобородый учитель. – Тогда продолжим.
Логический ряд Бытия: Бог/1 – Творение/2 – стороны/4 – форма/8-8-8 и так далее, идёт по линии формы, но основан в Творении на трёх субстанциях и Святом Духе, незримых лучах присутствия Божия. Основан по линии содержания, потому что слова «основание», «содержание» и «субстанция» означают тут одно и то же: субстанция первична, а форма вторична. Сначала глина, а потом Адам. И глина называется Лилит. Три – число Чувства, а четыре – число Смысла в Творении. А за ними следуют все чётные и нечётные: смыслы и чувства.
И перед ними – числа Единого, Создателя и Творца: Один и Два.*
Мак этого никогда не слышал.
Во Флоте был действительно более практический курс, особенно если сравнивать со странными предметами старого учителя.
– А почему нам этого не говорили, учитель? – сказал он.
– Потому что вы теперь в Миссии «А», – пробурчал старик.
«Ну и что?» – подумал Мак.
– А что это значит? – спросил он.
«Вляпались», – подумал Пит.
Старик как будто не заметил вопроса. Во-первых, ответ отнял бы слишком много времени от урока, а во-вторых, он и не собирался этого делать. У миссии «А» была четвёртая степень доступа.
А у Мака — только вторая.
– Четыре стороны Творения: по нисходящей, существительное – глагол – причастие – деепричастие.
Четырёхсторонняя логическая форма даёт разнообразие трёхмерной субстанции Творения, проявляющей трёхмерность Бога, – ибо Его измерения не равнозначны, как неравнозначны глубина, длина и ширина или высота, ширина и толщина, по нисходящей.
Пит опустил руку.
Он хотел поинтересоваться, в чём разница между глубиной, длиной и шириной, но потом решил спросить об этом у Мака.
После уроков.
– Внутри апельсина много форм, но только одно содержание – вкус, запах и цвет, – продолжил старик. – Порядок чувств здесь обратный: по близости к Творцу. – «субстанция в степени формы», но – не «форма в степени субстанции». Форма не возводится в степень, а – только содержание. Потому что не содержание сочетается с другим содержанием, а – форма сочетается с другой формой.
– Второй принцип Творения? – сказал Мак.
– Верно, – сказал учитель. – Почему и полигамный брак менее соответствует небесам, чем моногамный, – не удержавшись, добавил он.
Его учительское призвание было сковано как река подо льдом. Он вспомнил, с какой безнадёжностью пытался утвердить команду поиска. И только после разговора со старцем на Станне всё неожиданно разрешилось.
– Что, папа? – спросила Мария, услышав незнакомое слово.
– Это для них, дочка, – сказал он и вдруг подмигнул Питу.
Пит немного удивился и кивнул головой, чувствуя симпатию к старику. Он сидел у себя за шкафом, опираясь локтем на парту.
«Интересно, а Библию они читают?» – подумал Мак.
Он даже хотел спросить, ещё вчера. Но как-то не решился. Вчера было так давно… Он вдруг почувствовал стыд, что так легко привыкает к новому окружению. И забывает своих товарищей на Фиалле. Но это ему только показалось.
Он о них не забыл.
– А второй принцип вытекает из первого, – строго произнёс мэтр. – Скажи, Мак.
– Первая степень формы – субстанция, – сказал Мак. – Согласно закону Бытия, что пустота не существует.
– А именно? – спросил учитель, из любви к порядку.
Впрочем, и учительство имеет свои законы. Старик был прирождённым Наставником. Но судьба не была благосклонна к его призванию.
Как это обычно бывает.
– Отсутствие света – тьма, и наоборот, – сказал Мак.
– Итак, начиная с четвёрки субстанция не мыслится отдельно от формы, – продолжал учитель кивнув. – И с этого момента дуализм содержания «есть-нет» неотделим от дуализма формы «туда-сюда», будучи двумя измерениями зеркала Творения.
«Методический старик», – подумал Мак.
– Четыре стороны, или грани Творения развиваются в восемь форм Творения, которые далее возводятся в степень, – добавил тот.
– А гласные и согласные – это первый дуализм формы? – спросил Мак.
– Подожди, Мак, – сказал учитель. – Потом спросишь.
– Осталось три минуты, папа, – сказала Митанни, следя за стрелками с полуоткрытым ртом, как будто видела их в первый раз.
– Я знаю, Митанни, – отмахнулся от неё мэтр. – Первичный дуализм формы кроется уже в частях речи, только в неразвёрнутом виде.
Митанни удивлённо посмотрела на него.
До этого папа никогда не спешил на уроке и спокойно соблюдал распорядок дня. Но у него почти никогда не было настоящих учеников.
А теперь…
– А именно, существительное – местоимение, глагол – возвратный глагол, причастие – прилагательное, деепричастие – наречие.
– А дуализм содержания? – вдруг брякнул Пит.
– Делать – не делать, кто/что – никто/ничто и так далее, – сказал мэтр спокойно. – Ну, идите на перемену и охладите свой пыл. – Уже девять пятнадцать.
Мария повернулась на кресле и без слов подошла к мэтру, сделав два неуловимых шага. Маку всерьёз показалось, что она не коснулась пола. Сиденья были серые и мягкие как пуф, в форме чаши, но с выступающей спинкой. Нагнувшись, она нежно обняла старика и оглянулась на Мака. В огромных синих глазах как будто наступала ночь.
Яркая и звёздная.
«Сколько же ей всё-таки лет?» – подумал Мак.
Поцеловав старика в лоб и на секунду закрыв его собой, Мария поднялась и взяла за руку сестру. Они стояли рядом, и льняная головка была рядом с золотисто-ржаной. Обе были повёрнуты в сторону Мака, и у каждой – короткая чёлка на белоснежном лбу.
– Мария, – с упрёком сказал мэтр.
Она спутала ему бороду.
Да и вообще, он с детства не любил нежностей. Тем более при посторонних. Во всяком случае, ему всегда так казалось.
– Пойдём, – сказала Мария, протянув руку в сторону Мака и Пита. – Я больше не буду, папа.
Серо-зелёное платье было с длинными рукавами, а на плече чуть заметно выступали похожие на пуговицы матерчатые кнопки такого же цвета. Пройдя металлический тамбур, ребята зашли в каюту девочек. Пит не ожидая приглашения устроился на тахте.
– А интересно, какие обычно команды на этих тарелках? – спросил он вслух.
– Два солдата, координатор и начальник, – сказала Мария. – Правильно, Митанни?
– Ага, – кивнула Митанни, скакнув на одной ножке к столу по полу из серой плитки.
«А под ним – бездонная пустота», – подумал Мак.
Ну, не сразу под ним, есть ещё служебный отсек. Но это всё равно… От бесконечной чёрной бездны их отделяла лишь метровая начинка оболочки.
И то не везде.
– А у вас координаторы тоже девушки? – спросил Пит.
– Конечно, – сказала Митанни. – А у вас?
– Ну, – подтвердил Пит.
Он был несколько озадачен.
С самого начала он не мог понять, с кем он имеет дело. Просто с помощницами старика или с настоящими практикантками Флота.
Как Кира.
– А я слышал, что в экспедиционные группы НУ девушек не берут, – сказал Мак. – Подвинься, – подтолкнул он Пита.
– Враньё, – самоуверенно сказала Мария, как будто ей сообщили, что в подполе вырос мухомор. Возле выпрямителей главного сердечника. – Правда, Митанни?
– Ага, – сказала Митанни.
– Их везде берут, – сказала Мария, сев на другую тахту к самой стенке и вытянув ноги.
– Кроме штурмовых отрядов, – сказал Мак.
– Ну, – сказал Пит.
– А что это? – спросила Мария, с интересом уставясь на Мака.
– Это? – протянул Мак, не зная, что сказать.
Пит посмотрел на него сбоку, ожидая, что он скажет. Мак ведь тоже так и не понял, с кем он разговаривает. В смысле их уровня доступа.
– Специальные войска, – сказал он.
– A, – сказала Мария и взглянула на него выжидательно.
– Слушай, ты не врёшь? – сказала она.
Митанни шагнула как балерина и опустилась на тахту возле Марии. Длинное серо-зелёное платье слегка завихрилось у её ног.
– А чего? – спросил Мак, краснея.
– Из тебя шпион не выйдет, – с сожалением заключила Мария.
– Ага, – сказала Митанни.
Мак криво улыбнулся.
Он всегда стеснялся в обществе очень красивых девушек. Но особенно незнакомых. Или малознакомых, как эти две.
– Я и не собираюсь, – сказал он.
Мария посмотрела на него немного. В каюте было слегка прохладно, и она забралась на кровать с ногами.
– Ты не обиделся? – сказала она, помолчав. – А, Мак?
– Не-е, – сказал он, склонив голову набок и невольно улыбаясь.
Улыбка получилась глуповатой.
Он перелез через Пита к тёмно-серому окну без занавесок и раскрыл рот, собираясь что-то сказать. Пит толкнул его в бок.
– Иди ты, – сказал ему Мак.
– Ребята, давайте дружить? – предложила Мария.
Она села, вытянув ноги на тахте и накинув на них синий плед. Ноги торчали над полом только на две ладони. В школьных чулках и тапочках.:
– Как это? – спросил Мак, слегка оторопев.
– Вы не знаете? – удивилась она. – Ну, чтобы всегда быть вместе.
– А-а, – протянул Мак.
– А у вас разве так не делают?
– А если пошлют в другое место? – сказал Пит.
– Хм, – пожала плечами Митанни. – Скажешь, что не можешь.
– У нас на Мее такой обычай, – пояснила Мария.
– А у нас нет, – брякнул Мак.
– Вам не хочется? – жалобно сказала Мария.
Её глаза были полны слёз.
Мак этого вовсе не ожидал. Конечно, он ляпнул это сдуру, но совсем не ожидал таких последствий. Он слегка покраснел.
– Хочется, – упавшим голосом сказал он.
Ему вдруг тоже стало страшно грустно. Но неизвестно отчего. Хотя… у него вдруг появилась смутная догадка. Он пристально посмотрел на Марию с крупными слезами в тёмных синих глазах.
Прозрачными, как роса.
– Конечно, хотим, – вполне искренне подтвердил Пит. – Но только нам без Криса нельзя.
– А кто он? – спросила Мария.
Слёзы уже начали высыхать.
Вместе с почти улетучившейся грустью в голосе тоненькой тёмно-рыжей девочки с потемневшей серебряной сеткой на голове сквозило неподдельное любопытство.
– Наш товарищ, – сказал Мак. – Мы всегда вместе летали. До прошлой осени. Когда «Мириа» погиб.
– И он тоже? – спросила Митанни с ужасом.
– Нет, его в другую когорту послали, – сказал Мак.
– А как же?.. – сказала Мария, не понимая. – Разве так может быть?
– Что? – спросил Мак.
– Что вас разлучили?
– А ты думаешь, у вас по-другому?
– Да, – искренне сказала она.
«Надо у старика спросить», – подумал Мак.
– Точно, – сказала Митанни. – Согласно Правилу номер триста сорок три бис Уложения.
– Откуда ты знаешь? – спросил Пит.
– Мне папа давал читать.
Митанни тоже уселась в глубине тахты, облокотившись на большую подушку с вышитой наволочкой. Подушка была неполная и явно из пуха. На белом фоне по краю были вышиты красные петухи и цветы вроде маков. Мак сочувственно посмотрел на тоненькую девушку, обхватившую руками колени под серо-зелёным платьем.
Но Уложение её явно не тяготило.
– И что оно говорит? – с интересом спросил он.
Интерес был двоякий.
Во-первых, он никак не мог поверить, что она всё помнит. Хотя, конечно, догадывался ещё с утра. А во-вторых, было интересно, что это за пункт триста сорок три.
– Принявших клятву дружбы не разлучать, а определять в одну группу, экспедицию, отряд или центурию. А также по обстоятельствам, – с непередаваемым выражением проговорила Митанни, аккуратно выделяя точки и запятые.
«Нам бы так», – подумал про себя Пит.
«Мне бы так», – подумал Мак.
Все замолчали.
Митанни уставилась на ребят бездонным тёмно-синим взглядом, а Мария опустила голову, теребя кончик своего кожаного ремня на серо-зелёном платье, с тёмно-зелёной эмалированной пряжкой.
– А что это за клятва? – спохватился Мак.
– Просто обещаем, что будем всегда вместе, и сейчас, и потом, – сказала Мария, подняв голову.
– Когда потом? – спросил – Пит.
– В вечной жизни, – сказала девочка.
– А, – сказал Пит.
– Я обещаю, – сказал вдруг Мак.
– И я, – повторил Пит, чувствуя, как будто ныряет в пропасть морской глубины.
Как у него было недавно во сне, когда его окружили гуманоиды какого-то странно агрессивного вида. Но тут был немного другой случай.
– И мы, – сказали Мария и Митанни в один голос.
Он был тонкий и певучий.
Голос девочек прозвучал совершенно одновременно, полностью соединившись. Мак такого ещё не слышал.
– Жалко, Криса нет, – сказал Пит.
Он вспомнил десант на Уэльфе и помрачнел. Ему стало немного не по себе. Оттого, что он не вспоминает своих товарищей.
Всё время.
– Больше нельзя, Пит, – серьёзно сказала Мария. – Только четыре человека.
Пит осёкся.
Он вдруг смутно понял, что они сделали. Тут было что-то не то… Он хотел кое о чём её спросить, но постеснялся и передумал.
«Опять вляпались», – подумал он и повернулся к Маку.
– Слушай, Мак, – сказал он. – А как же мы…
У Мака было немного обескураженное выражение лица. Ему смутно почудилось, что имеются в виду пары. Но это было явно не так.
«Мистика», – подумал он.
Откровенно говоря, он не знал, что теперь делать. Питу вспомнились вылазки, десанты, разведзадания, кафе, буфеты, новогодние балы, дискуссии в салонах, ночные проказы, вечерние сеансы, воспитатели, хохмы, ребята, друзья.. И даже утренние линейки в большом зале и полные классы с белыми потолками.
И хруст камней под сапогами товарища, ради чего только и стоит жить.
– Не убивайся так, Пит, – участливо сказала Митанни. – Что-нибудь придумаем.
Она сидела всё так же, обхватив колени руками.
Раздался протяжный звон с серого потолка над дверью в тамбур. В отличие от других дверей, она была толстая и почти овальная сверху.
– Папа зовёт на урок, – сказала Мария, не шевелясь.
– Пойдём? – сказал Мак.
Он всё ещё дивился тому, что случилось, и это была странная смесь чувств. Он почему-то не жалел об этом. У него было странное состояние.
«Там видно будет», – подумал он, как богатырь у камня на распутье.
– Ага, – сказала Митанни, и вскочила с кровати словно перышко, поднятое ветром.
– Не спеши, – сказала Мария и тоже встала на ноги.
Мак не заметил, как она дотронулась до своего плеча. Беловатая дверь сдвинулась, открывая ребристый тамбур. Он был овальной формы, и довольно просторный, метра три в длину.
«Кому это она?» – подумал Мак уже в тамбуре.
Прозвенел второй удар.
…
– Ну что ж, – сказал мэтр. – Отложим молитвословие. – Раз вам пришлось нагонять.
Он перевёл колючий взгляд синих как льдинки глаз с Мака на Пита. Они сидели на своих местах, выкладывая тетрадки из парт.
– На чём мы остановились? – спросил он Мака.
– На восьми формах Творения, которые возводятся в степень, – сказал Мак с места.
– И на дуализме формы и содержания, то есть субстанции, – напомнил мэтр. – Скажи-ка, Мак?
– Дуализм субстанции – есть-нет, и дуализм формы – туда-сюда, содержатся уже в четырёх гранях Творения, ответил Мак, поднявшись.
Учитель ждал.
– …Существительное-глагол-причастие-деепричастие, – продолжил Мак.
– Дуализмы субстанции и формы будем называть двумя измерениями духовной глади зеркала Творения, – начал старик, посадив его кивком головы. – Соответственно первым и вторым. Назовём основу костяка, или смысла, или формы Творения, так сказать, код Творения: существование – степень – цель – порядок – участие — роль – отношение – направление, по нисходящей. Как видите, внутри этой симметричной восьмисторонней основы Творения есть деление на первичные и вторичные стороны: без существования нет степени, без цели нет порядка, без участия нет роли, и без отношения нет направления. Понятно?
Все кивнули.
После утреннего урока в рубке был солнечный день. Но они все сидели в тени, и весёлый солнечный свет никому совсем не мешал. Не считая зайчика на сером потолке над Митанни.
– Лучше назвать эти стороны углами: восьмиугольная основа Творения, – продолжил старик. – Первое измерение вам ясно, причём заметьте, что оно вытекает прямо из первого угла основы:, «субстанция – первая степень формы».
Укажем второе и последующие измерения:

Существование: есть – нет,
Степень: больше – меньше,
Цель: добро – зло,
Порядок: причина — следствие,
Участие: вовлечённость – отстранённость,
Роль: активность – пассивность,
Отношение: положительное – отрицательное,
Направление: к себе – от себя.

– Учитель, – спросил Мак, – а какое отношение имеет это отношение к тому, которое из чувства вытекает?
Старик остановился и задумался.
Он посмотрел на Мака, пронизывающим взглядом синих как льдинки глазок, а потом оглядел всех остальных учеников.
– Вы ведь знаете, что цель этого урока и вообще всего обучения не знание как самоцель, а знание как инструмент, так? 3нание как самоцель алогично, то есть является злом, и недостижимо, ибо и весь мир не уместил бы книг, если описать все действия Господа. Поэтому ты, надеюсь, не ждёшь от меня всезнания или даже передачи моего знания тебе в полном объёме. Ты ведь пока не хочешь занять в будущем моё место?
Мак немного смущённо покачал головой. Он не понял, почему старик тянет. Не хочет отвечать? Или вообще, не знает ответа?
– А какое, ты ещё не решил?
Мак снова покачал головой.
Он ещё не решил, какое место ему хочется занять и в каком Управлении. Но старик явно ушёл от темы. Так ему показалось.
– Это хорошо, – погладил бороду старик. – Всё хорошо в своё время. У тебя ещё есть лет шесть, с Божьей помощью. Сначала посмотрим, как существительное возводится в форму, по нисходящей:
существо – предмет, действие - явление, качество — свойство, чувство – состояние.
– А понятие, мэтр? – спросил Мак.
Старик посмотрел на него, пожевав губами.
– Понятие – это сверхформа, охватывающая все остальные формы, потому что находится на уровне Творца. – Не отвлекай меня, Мак. – добавил он.
Как вы видите из того, что сказано ранее, чувство и соответствует отношению. Мы говорим,, что чувство застывает в отношении. Так же, как существо застывает в существовании, а действие – в цели. Причём это застывание – всегда в четырёхугольной, восьмисторонней форме, как мы видели у отношения. Иначе говоря, мы можем взять чувство и возвести его в степень, а можем посмотреть, как оно застыло. И это же относится к любой формализации вообще.
То есть к любому понятию.
– А чем отличается свойство от качества, учитель? – поинтересовался Пит.
– Качество отвечает на вопрос «для чего?», а свойство – «от чего?», – ответил старик, улыбнувшись в бороду. – Второе, или следующее измерение этой формы будет:

Существо: доброе – злое,
Предмет: эффективный – неэффективный,
Действие: полезное – вредное,
Явление: постоянное – временное,
Качество: хорошее – плохое,
Свойство: закономерное – случайное,
Чувство: положительное – отрицательное,
Состояние: активное – пассивное.

В сущности, вся структура, костяк всего Творения и состоит из сочетания всех возможных смыслов: то есть первичных граней Формы, возведённых в определённую степень и находящихся в естественной гармонической, логической, разумной связи между собой. Число этих смыслов очевидно равно числу состояний материальных частиц, или числу мыслечувств в Вечности. Потому что из видимого мира мы познаём невидимый, как и сказал Господь. Откуда имеем возможность и вычислить искомую степень.
– Если хотите, можете заняться этим на досуге, – сказал старик, посмотрев на Мака хитрым взглядом.
Его лицо было серьёзно, но в глазах мелькнула искорка веселья. Мак промычал «угу» и отвернулся от учителя, почесав за ухом.
– Да ну её, папа, – сказала Мария. – Им будет некогда.
– Хм, – хмыкнул старик и снова взглянул на Мака.
Мак покорно молчал.
Сейчас он уже достиг той степени, когда влюблённому кажется, что все догадываются про его состояние. И стыдится этого.
Почему-то.
– Надо разобраться.. – пробормотал мэтр про себя. – Итак, мы рассмотрели основу Творения в его двух измерениях: как субстанция – структура, или материал – логика, или содержание — форма. Теперь перейдём к чувствам и смыслам, выражаемым и означаемым гласными и согласными звуками в их чистом виде. – Повернись, Мария.
Девушка послушно повернулась на своём крутящемся сиденье. Мак ей немного позавидовал. На кресле было гораздо удобней, чем на табуретке.
Хоть и мягкой.
– Берём пару чувство – состояние и возводим её в степень, – сказал учитель. – Получаем, как я уже сказал, восемь пар основных положительных и восемь пар основных отрицательных чувств, которые на деле являются основными чувствами и состояниями души. Их иерархия соответствует расположению во втором, то есть смысловом, измерении. Мажорные чувства и состояния растут от низкой к высокой тональности, а минорные – от высокой к низкой. Давайте их назовём, как чувство – состояние, и положительное – отрицательное: начиная с радости – грусти по линии чувства, то есть «положительное – отрицательное», и так далее, и блаженства – скорби по линии состояния, то есть «актив – пассив», и так далее:

      – Вера – Забота, ---- Безмятежность – Беспокойство;
– Надежда – Разочарование, ---- Предвкушение – Досада;
– Изумление – Ужасание, ---- Сочувствие – Равнодушие;
– Умиление –-Пренебрежение, ---- Удивление – Смущение;
– Вдохновение – Томление, ---- Увлечение – Скука;
– Любовь – Ненависть, ---- Симпатия – Антипатия,
– Очарование – Отвращение, ---- Восхищение – Омерзение.

Чувства сочетаются с чувствами, а состояния – с состояниями, хотя и имеют подобную природу. Поэтому всего при вторичном возведении имеем 128 чувств и 128 состояний, в принципе отражённых в нашем языке. Дальнейшее возведение застывшей лексикой уже практически не отражается. Ну конечно, учтите, что я назвал вам, как и всегда, лишь приблизительные соответствия. Ибо, увы, не владею ангельским языком.
Мэтр взглянул на Митанни.
Она как очарованная смотрела куда-то вдаль. В темнеющих как нежно-синий лепесток фиалки очах скрывались тайны неба.
– А вот они уже могут, – похвалился старик. – Чуть-чуть.
Мак повернулся от матовой текучей зелени букв на экране. Конечно, были автоконспекторы толщиной с тонкую тетрадку, вместо тетрадей по шестьдесят страниц. Но в учебной части Флота считали, что самому записывать куда полезнее.
Там они воообще не любили ЭВМ.
– Скажи, Мария…
– Что, папа?
– Что хочешь.
– Нигэллы*-гедэ-аза-дибелла-ммаго, – протяжно пропела она с неподражаемой интонацией.
В которой была чудесная мелодия. Согласные были твёрдые и звонкие. Маку показалось, что в конце она назвала его имя. Но он не был в этом уверен. А вообще, певучая фраза действительно походила на небесный язык.
На него повеяло лёгкой грустью.
– Что это? – спросил он.
– Сама не знаю, – сказала она. – Это непередаваемо.
Мак повернулся к учителю в поисках поддержки. Мария искоса посмотрела на Мака, наблюдая, какое впечатление произведут на него её слова.
– Два глагола, остальные существительные, – проговорил старик. – Маго – это твоё имя, Мак.
Мак внимательней заглянул в глаза повёрнутой к нему девочки. Она сидела и просто смотрела на него. Ничего такого не заметив, он снова повернулся к учителю.
– Мне кажется, здесь было сочувствие с изумлением, увлечение, забота и нечто ближе к блаженству, – продолжал мэтр. – А тембры я различать не умею, – прибавил он с сожалением.
– Чувство номер семь, – невозмутимо сказала Мария.
– Ты права, дочка, – согласился старик, задумчиво потеребив бороду. – Но наши бесчувственные враги так и определяют их, уверяю вас.
– Какие? – спросил Пит.
– Карлики, – сказал Мак.
Мария всё ещё любовалась им, иногда оглядываясь на своего папу. Она не хотела, чтобы он сделал ей замечание. Потому что любила его.
Больше жизни.
– Чего тебе? – сказал Мак, собравшись с духом.
Она повернулась к папе, ничего не ответив. Мак посмотрел на золотисто-ржаные кудряшки девочки, и ему стало обидно.
Он сам не знал, почему.
– Мак, тихо, – сделал замечание мэтр.
– А я не понимаю, – сказал Пит, – при чём здесь тембр?
– Что-то вы разошлись, – заметил мэтр. – Оставлю без чая.
Пит закрыл рот.
Старик был добрый, как волшебник из сказки про Золушку. Но несмотря на это Пит понимал, что он запросто оставит его без чая.
И глазом не моргнёт.
– Тембр – это и есть те 256 вариаций, в которых сливаются чувства и состояния – умиление и очарование, радость и надежда, предвкушение и симпатия и так далее, – пояснил старик. – А в реальности – ещё больше. Ведь голос человека – почти как отпечаток пальца. Отдельный человек не охватывает всех вариаций, но все люди вместе – охватывают.
Мак поднял руку.
– Пожалуйста, – пригласил учитель.
– А возведение только на положительной/активной стороне происходит?
– Конечно, – чуть улыбнулся старик. – Ведь другая сторона – всего лишь отражение этой, измерение.
– А куда относится отвага? – спросил Пит, подняв руку.
Мария чему-то улыбнулась про себя.
На Пита подействовало предупреждение. Ей давно хотелось посмотреть, как папа будет управляться с солдатами.
Оказалось, что просто.
– Отвага, свобода, подъём относятся к вдохновению, а желание, интерес, энтузиазм – к увлечению.
– А страх, учитель? – спросил Мак.
– А страх в основном значении этого слова – это не чувство, а эмоция. Правда, страх за кого-то относится к беспокойству. Но не всегда. Отрицательные эмоции бывают очень похожи на чувства. И они, собственно говоря, сделаны из чувств. Эмоция – это чувство плюс злоба. В нашей терминологии, разумеется.
«Какая же тут злоба?» – отразилось на честном лице Пита.
– А злоба бывает разная, – добавил старик, глядя на него. – Митанни, повтори нам две октавы чувств и состояний.
Девушка с водопадом льняных волос за головой пропела слог «ма» снизу доверху. Её низшая нота была как у Мака средняя и получалась таинственно, чуть с хрипотцой.
Почти незаметной.
«Действительно, две октавы», – подумал про себя Мак.
Но за этой мыслью была другая, без слов. В чистом как утро голосе крылись все небесные чувства. Как будто перед ним открылось Небо.
– Прекрасно, – сказал учитель. – Осталось только добавить, что гласная впереди слова выражает женский род, солнечный ряд гласных на конце слова выражает соответственно существительное, глагол, причастие, деепричастие, а лунный – их антиподы, и у каждой согласной есть гласная, которая следует за ней.
Перейдём к значению согласных.
Он снова обвёл глазами свой маленький класс. В полукруглой рубке разведкосмолёта, загромождённой допоборудованием.
Миг-21.
– Собственно, значение в ряду существительных мы уже определили:

БА – Существо,
МА – Предмет,
ДА – Действие,
ЛА – Явление,
ГА – Качество,
НА – Свойство,
ЗА – Чувство
РА – Состояние.

И местоимения, внутренне тождественные этим понятиям:


БО – мы с Богом                МО – мы с вами
ДО – ты                ЛО - он
ГО – я                НО - мы без вас
ЗО – вы                РО - они
      
      
      Давайте объяснимся.
С БО всё ясно. Это слово – более древнее, чем слово Бог, которое появилось в более языческие времена, то есть во времена раздробления понятия о Боге.
МО – мы с вами, то есть всё Творение, то есть – предмет. Заметьте, что при разделении на «мы» и «вы» речь сразу идёт о Творении, так как в Боге нет разделения.
ДО – это Действие в аспекте порицания, когда ты что-то получил: то есть, «дай». Дай и ты – одно и то же слово, и это тождество сохранил русский язык. Кстати, в отличие от глагола ДЫ*, то есть возвратного действия «давать» в аспекте неодобрения, когда ты что-то имеешь: «даваться». Ибо если ты получил, то можешь дать, а если имеешь – то можешь только даться. Dotter and wife.
– А почему именно ты, а не вы или он? – спросил Мак, подняв руку.
– Он сразу отпадает, потому что ты можешь сказать «дай» только второму лицу Творения. Первое – ты сам, а третье – отсутствует. «Вы» – просто раздробленное «ты», то есть толпа, тело без головы. Потому оно и находится в самом низу активного ряда, как вы могли заметить.Ты не можешь сказать ему «дай». Я имею в виду «вам». И не будешь, если есть «ты». Это всё равно, что обращаться к толпе вместо её представителя.
ЛО – это Явление в аспекте порицания, когда ты что-то получил: то есть, «нет в наличии«. Близкие по смыслу и происхождению слова – лён, отлынивать, слинять, лень. И главное, он, в котором, в отличие от латинского, пропало переднее «л» – впрочем, оно ещё слышится в «его», «ему».
– Папа, я не знаю, что значит «wifе», – выговорила Митанни так, как будто знала английский язык.
– Ещё бы, – проворчал мэтр. – Это язык, на котором иногда изъясняются Мак с Питом, когда хотят, чтоб их никто не понял.
– А-а, – протянула она. – А что это?
– Спроси у Мака на досуге.
Тёмные синие глаза девочки обратились на Мака. Словно небо в двух экземплярах. Мак не стал испытывать судьбу и опустил глаза.
– ГО – это Качество в аспекте порицания: маленькое «я»: мне дано качество для исполнения дела, но оно – не моё. Я имею в виду качество. Впрочем, и дело тоже: «я» – это самоотрицание, «не своё качество», «назначение вне Себя». Кстати, то же самоотрицание относится и к МО, которое означает собственно «мы с вами не свои», и к БО, которое точнее означает «мы с Богом, но не Бог»: Бог вне Себя. Так же, как слово БА означает Бог в Себе: Существо.
НО – это Свойство в аспекте порицания, то есть исключение свойства, данности чужих: «только свои». Заметьте распределение местоимения мы в застывших языках: БО – в германских, МО – в славянских, и НО – в романских. – Вы ведь о них слышали? – прервал сам себя седовласый старец, остановив свой взгляд на Маке.
Он был похож на Св.Сергия Радонежского на иконе в походной церкви на «Мириа». Синие глаза, прямой нос и рот, скрытый под длинной бородой с усами.
Мак молча кивнул.
– 30 – это Чувство в аспекте порицания: «вы» – толпа в отличие от «ты». Когда я говорю ты, я вижу в тебе другого «я», а когда я говорю вы, я просто констатирую, что вас много. 30 означает – «я откладываю в сторону чувства к тебе и тебе, чтобы обратиться к вам обоим». Ведь каждый ангел – отделен.
– Учитель, – спросил Пит, подняв руку, хотя учитель её и не видел за Марией. – А разве лён и лень – однокоренные?
– Конечно, – ответил невозмутимо старик. – Не мечтай на уроке.
– Наконец, РО – Состояние в аспекте порицания: если ЛО нет как явления в наличии, то РО – нет как состояния: это не личность, а «они». РО означает: «я не вижу их как состояния, но они есть».
Мария.сидела впереди чуть сбоку от Мака и шевелила головой. Только теперь он почувствовал, что значил вопрос мэтра, «она вас не отвлекает?» В то утро, когда Митанни сидела на ручке кресла.
«Позавчера», – вспомнил он.
– А в чём разница, учитель? – спросил он не очень вразумительно.
– В каком смысле? – спросил мэтр, поглядев на него.
– Он имеет в виду 30 и РО, папа, – сказала Мария, тоже оглянувшаяся назад на Мака.
– 30 – в активе, а РО – в пассиве, – ответил мэтр. – чувство ты чувствуешь сам, а состояние видишь в собеседнике. Если нет чувства, то у тебя, а если нет состояния, то у него. То есть нет его самого.
– Всё ясно, – сказала Митанни.
Голос был спокойный, как ручеёк. Все повернули к ней головы. Девушка сидела, чуть нагнувшись вперёд. Она была так красива, что у Мака от неожиданности защемило под ложечкой. Пит всё держал руку, ожидая, что учитель его увидит.
– Папа, – сказала Митанни, – Пит поднял руку.
– Ну что ж, пусть выскажется, – сказал мэтр, повернувшись назад.
– А почему ЛО – он, а РО – они?
– ЛО более определённо. Слева – актив, справа – пассив. И чем выше, тем определённей. Посмотрите на доску. ЛО ты знаешь конкретно, но его нет в наличии. А конкретно и значит в единственном числе. А РО ты знаешь обобщённо, и поэтому их неизвестно сколько. Понял?
– Угу, – сказал Пит.
– Вы сейчас не очень улавливаете непосредственный смысл звуков, и поэтому воспринимаете всё это больше как абстракцию. Но если бы вы прошли определённую духовную подготовку, то начали бы понемногу воспринимать непосредственно перетекание смысла из звука в звук.
– Как мы, папа? – спросила Мария.
– Да, – сказал мэтр. – Но полное погружение в живой язык возможно только под благодатью. Перейдём к глаголам.

БЭ – быть / МЭ – иметь,
ДЭ – давать / ЛЭ – позволять,
ГЭ – брать / НЭ – получать,
ЗЭ – ждать / РЭ – существовать

Вопросы есть?
– Какая разница между быть и существовать? – спросил Мак, по инерции подняв руку.
– Есть Творец, а существует Творение. – Возьмём слово “рага”. Это существительное означает «состояние, вытекающее из качества»: корень слова находится в его конце, а вершина – в начале. Потому что Господь действует от причины к следствию, а мы – наоборот, – сказал мэтр, предупредив вопрос Мака. – Иначе говоря, это состояние, вытекающее из вовлечённости с Богом: царь. Впрочем, царь можно сказать по-разному, и «царь» означает разные вещи в себе. Живой язык свободно образует больше двух миллионов трёхсложных слов только из логических, то есть согласных звуков. А ведь есть ещё смысловые звуки, то есть артикуляция голоса в отношение. Рега – царь, вызывающий сочувствие, или руга – царь, вызывающий злорадство.
В языке Хомера у древних эллинов, который образовывал слова подобным способом, было до трёхсот тысяч слов. Но это уже не райский язык.
Мак поднял руку.
Он уже начал привыкать к этой загромождённой оборудованием рубке. Ему почудилось, что он находится не на маленьком хрупком судёнышке размером со шлюпку в звездолёте, а в обычном классе.
Только небольшом.
– Что больше, дистанция между нашим языком и древне-эллинским, или между древне-эллинским и первобытным?
– Первая дистанция несколько больше. И ещё больше в случае с латинским. Не забудьте, что нет движения без ускорения. Движение без ускорения равно покою. Впрочем, иногда и с ним тоже.
Губы Пита сами собой расплылись в улыбке.
– Нет, серьёзно, – сказал старый учитель, поглядывая на Пита. – Всё это весьма относительно. Мы с вами тоже падаем в бездну глубиной в 3300 парсеков.
Мария сидела лицом к экрану, и не загораживала Пита своей спинкой от кресла. На мгновенье воцарилась тишина, как будто ангел пролетел.
– Теперь заметьте возвратные формы: здесь отрицание ещё более наглядно, чем в местоимениях:

БЫ* – быть-ся ----------- МЫ* – иметься,
ДЫ* – даваться ----------- ЛЫ* – позволяться,
ГЫ* – браться ------------ НЫ* – получаться,
3Ы* – ждаться ------------ РЫ* – существоваться.

Только в первом и последнем случае у нас нет соответствующих глаголов, ибо они замыкают круг Бытия-Существования, смыкаясь между собой. Это указывает на то, что нельзя не быть – и следовательно, нельзя не существовать. Нельзя быть и не существовать, и нельзя существовать и не быть. Нельзя быть и не иметь отражения, и нельзя быть отражением и не иметь перед собой того, кто отражается. Иначе говоря, в точке Б-Р первое измерение Творения «есть-нет» переходит во второе «туда-сюда», а чистое отрицание Субстанции «не» – в возвратное отрицание Формы «ся».
– А если я скажу «как тебе существуется»? – поднял руку Мак.
– Ты признал, что Б-Р является одной точкой, а не двумя. Р не видно за Б. «Бера» означает бытие, выведенное из существования: Бог, увиденный в Творении: Вера и Veritas.
Итак, БЫ* или «быться» означает бытие, обратное Богу: небытие, а РЫ* или «существовать-ся» означает существование, обратное Творению: несуществование, – Ничто и Ничего, анти-бог и антимир. Абсурд и фикция. Кстати, некоторые считают, что антимир существует. В известных пределах, конечно. А вы как думаете?
– Наш учитель говорил об одной статье в «Вопросах философии». Но он в это не верит, – сказал Мак.
– Комиссар Похлёбкин, – добавил Пит.
Мария фыркнула.
На её втором родном языке это слово звучало ещё смешнее, чем на русском. Родители её папы жили на Земле, в Белой Роси.
Но они давно умерли.
– Чего ты? – немного обиделся Пит.
Он вспомнил добродушное лицо всегда весёлого Ивана Ивановича, и как он поехал на «капле-н» искать Петьку Симакова в Заполярье Алькамессы. Не послушав примула.
«Вот это планета так планета», – подумал он без слов.
Даже дух захватывало.
Как в сказке… особенно в Заполярье. Когда они пробирались на вездеходе по прозрачным как хрусталь торосам, ему вспомнилась «Снежная королева».
«А вдруг она там и была?» – пришло ему в голову.
Он почувствовал холодок в спине.
Хотя он был совсем далёк от мистики. Наоборот, Пит не признавал никаких сверхестественных явлений. Правда, он их повидал, и немало.
Только не признавал за таковые.
– Не забывай, Пит, что у твоих одноклассниц родной язык рос, – пожурил его старик.
Пит немного потускнел, молча уткнувшись в свою тетрадь. Он ещё не привык ещё к этой мысли. Да и вообще… не только к этой.
«Одноклассницы», – подумал он. – «Как будто в школе».
Ивана Ивановича ректор за это понизил в ранге. Но он и не думал унывать. Он относился к жизни совершенно по-философски.
И весело.
– Эти возвратные формы, друзья мои, являются наклонениями, а наклонения — временами. Вы проходили первичные наклонения? – обратился старик к Маку.
– Нет, – ответил Мак. – Только в кружке.
– А, – понимающе кивнул головой мэтр. – А мы уже давно… так что можно повторить. – Верно, Пит?
– Угу, – сказал Пит.
Его не увлекала лингвистика. Из всех предметов его увлекали только боетактика, походные навыки и физподготовка. А после них литература, на которой можно болтать что хочешь.
Почти.
– Тогда начнём, сказал старик. – Сказать «Меня нет как Творца» – всё равно, что сказать «Я могу», ибо иначе некому было бы говорить. Обратная логика Бытия, не так ли, Пит?
Пит кивнул.
Про обратную логику Бытия он слышал, только мельком. На лекции по философии. А с уроком ему повезло. Он заболел гриппом.
Но у него была хорошая память.
– Если я есмь, то Я есмь, – проговорил он, почувствовав, что от него ожидают. – А если Я есмь, то небытия – нет.
– Хорошо, – довольно сказал учитель. – Далее. Сказать «я имеюсь» – всё равно, что сказать «я позволяю». Итого, БЫ*- могу, а МЫ*- позволяю. «Я даюсь» – всё равно, что «я хочу», а «я позволяюсь» – всё равно, что «я имею право». «Я берусь» – всё равно, что «мне надо», а «я получаюсь» – всё равно, что «я обязан», – спокойно продолжал старик. – «Я ожидаюсь» – всё равно, что «я должен», а «меня нет как творения» – всё равно, что «мне можно». Согласно той же логике бытия. Если нет небытия, то нет и несуществования. Есть абсолютный Свет, но нет абсолютной тьмы. Итак, мы начали с «я могу», а кончили – «мне можно». Посмотрите на доску:

БЫ* – могу --------- MЫ* – позволяю,
ДЫ* – хочу --------- ЛЫ* – имею право,
ГЫ* – мне надо ---- НЫ* – я обязан,
ЗЫ* – я должен ---- РЫ* – мне можно.

Только на самом деле – это неопределённые формы, в другом наклонении – добавил он. – Слева – актив, справа — пассив. Как вы наверно знаете, время – больше земное, чем небесное понятие. А ещё больше — преисподнее. Поэтому в нашем праязыке оно прямо не присутствует, а передаётся через наклонение: настоящее и будущее – чередуются в активе, а страдательный залог и прошлое – чередуются в пассиве. Соответственно,

БЫ* и ГЫ* – настоящее, ДЫ* и ЗЫ* – будущее,
МЫ* и НЫ* – страдательный залог, ЛЫ* и РЫ* – прошлое.

Чтобы осмыслить связь наклонений и времён, вы должны представить себя на месте ангела. Это трудно, но в принципе возможно. Для начала вам надо усвоить, что «я делаю» – потому что могу или мне надо, «я сделаю» – потому что хочу или должен, «со мной что-то сделали» – потому что я позволяю или обязан, и «я сделал» – потому что имею право или мне можно.
– А сослагательное наклонение? – спросил Мак.
– Ангелы в шестьдесят раз чувствительнее нас, и соображают в шестьдесят раз быстрее, но сами при этом – очень простые существа. Такие же простые, как Господь на земле. Поэтому сослагательного наклонения нет, Мак.
– А повелительное? – спросил Пит.
– Повелительное можешь образовать, если поставишь наклонение «надо» или «должен» во второе лицо. – Успокойтесь, братцы, – сказал учитель в чёрной рясе, заметив на лице Мака следующий вопрос. – Потом спросите. Возвратная форма образуется особым возвратным местоимением после глагола, так же, как и у нас – только само местоимение не редуцировано, естественно. А местоимение это образуется из слова ЗА и любого из восьми обычных местоимений. То есть, означает буквально «чувство-я», «чувство-мы» и так далее.
Логическое отрицание бывает двух видов: отрицание действия и отрицание отношения. Грубо говоря, когда вы замечаете: «Он не дурак», вы имеете в виду или своё отношение к нему, или его действия, не так ли?
Отрицание действия образуется любым наклонением, лишённым своей гласной – причём не только в глаголах, но и в любой части речи. А отрицание отношения образуется соответствующей гласной в начале слова как части речи.
Итак, образуя глагол, вы сначала, то есть в самом конце, ставите соответствующее отрицание, если оно есть, потом – лицо в виде соответствующего местоимения, потом – наклонение, а потом – основу с глагольным окончанием на «э», ибо все эти суффиксы может иметь также и существительное, и причастие, и деепричастие. Впрочем, в более простых словах их может и не быть – как в глаголе, так и в остальных активных частях речи. Слово с окончанием на «э» – просто неопределённая форма глагола.
Таким образом, нигэллы* – неопределённая форма глагола нигэ в наклонении «иметь право» и в отрицании «не надо». Если вы понимаете, что я имею в виду.
– А вам не кажется, друзья мои, что мы что-то упустили? – сказал вдруг старик, осмотрев по очереди двух девочек и двух солдат. – Мы ведь должны ещё рассмотреть падежи. Так что давайте-ка вернёмся немного назад.
Мария оглянулась направо и фыркнула. На лице Пита отразилось безыскусное огорчение. Она определённо чувствовала к нему какую-то симпатию. Ей так нравилось наблюдать за ним…
– Тихо, Мария, – сказал мэтр. – Смотри на меня.
– Хорошо, папа.
– Вы не задумывались, почему мы говорим колесо, колеса, колесу, о колесе, но – колесо-м? Ведь, между прочим, «м» – самый стойкий согласный звук.
Maк поднял руку.
Старик объяснял всё очень сжато, и ему не всегда удавалось вовремя ухватить суть того, что он говорил. Но на этот раз он решил спросить.
Учитель кивнул, утвердительно опустив веки.
– Ведь первый согласный — Б? Самый твёрдый?
– Я сказал – самый стойкий, Мак, – ответил старик, крякнув. – Самый твёрдый – чугун, а не сталь. – А вообще, вы разве не знаете, что такое вокальные согласные? В отличие от невокальных? Ну ладно…
Вокальная согласная – это пара муж-жена, в которой рыцарь служит даме. А невокальная - это пара муж-жена, в которой дама служит рыцарю. Поэтому-то первая – более стойкая, а вторая – более твёрдая.
– А что лучше? – спросил Пит.
– Ты выбираешь между выносливостью и силой, между прочностью и твёрдостью, между долговечностью и крепостью, – сказал старик. – Что тебе больше нравится.
Мария с интересом посмотрела на Пита. Митанни за учителем витала где-то в облаках. Мак задумался, сидя на своей серой кожаной табуретке.
– Крепость, – неуверенно сказал Пит в ответ на вопросительную интонацию последней фразы.
– Вообще говоря, выносливость, прочность и долговечность ставятся выше, чем сила, твердость и крепость, – потому что первые представляют собой цель, а вторые – средство. – Не так ли, милые? – добавил мэтр, посмотрев в глаза Маку.
Мак машинально кивнул головой. Ему надо было немного времени, чтобы переварить последнюю мысль седобородого старца.
– А в чём разница между прочностью и крепостью? – сказал он чуть погодя.
– В данном случае – в том, что прочность означает противостояние длительному воздействию а крепость — сильному. Например, наша тарелка – прочней, чем танк. Но танк – крепче.
– Но тогда у него больше шансов, – сказал Мак.
– Больше-то больше, – сказал мэтр, поглядев на него из-под седых бровей. – И у щита больше шансов, чем у рыцаря за ним. Только ведь тебе важнее не щит.
– Хм, – немного удивлённо хмыкнул Мак.
«А как же тогда главенство мужа?» – подумал он.
Мария стала с интересом разглядывать его. Под её настойчивым взглядом он немного поглупел и не сразу смог собраться с мыслями.
– А что значит «любить больше жизни», Мак? – ответил старец на невысказанный вопрос и взглянул на девочку возле него. – Кого ты больше любишь, её или себя?
Этот вопрос застал Мака врасплох. Он не сразу понял, о чём идёт речь. Вопрос имел некоторый двойной смысл. Вместо ответа он слегка покраснел.
– Тайна Бытия состоит в том, что обе Его половины не могут жить друг без друга, и потому равноценны, – сказал старик. – Я же сказал, «тайна», – добавил он мягко на повисшее в воздухе недоумение.
Митанни тоже уставилась на Мака большими и тёмными как вечернее небо глазами. Она ещё не видела его таким смущённым и озадаченным.
Да и Пит вообще-то тоже.
– Всё ясно, – брякнул он.
– Конечно, – сказал мэтр задумчиво. – Главный не значит «самый важный», и наоборот. Вы это знаете на опыте.
– Уже перемена, папа, – сказала Митанни, следившая последние три минуты за зелёными стрелками круглых часов над дверью в тамбур.
– Спасибо, милая, – сказал старик в чёрной рясе с шестиконечной серебряной звездой на толстой цепочке. – Сделай мне чаю.
На часах было десять минут одинадцатого.


*********


– Пит, это ты сырок, стырил? – сказала Митанни приторным голосом.
Холодильник был пуст.
Все три стеклянные полки и узкие белые полки на дверце сияли бесполезной холодной чистотой. Холодильник работал бесшумно.
– А ты в буфете посмотри, – посоветовала Мария, слегка раскачиваясь на подлокотнике кресла.
Ребята болтались без дела в рубке. Последнее время старик сразу после ужина удалялся в свою каюту, и никто его не видел до самого утра.
До отбоя было ещё два часа.
– Я к ним не питаю пристрастия, – заявил Пит.
Он сидел на полу возле двери в тамбур и от нечего делать в третий раз разбирал свой свольвер. Первые два раза были в понедельник и в среду.
Вчера вечером они смотрели «Весну на Заречной». А сегодня было воскресенье, и оно уже кончалось. Питу было немного жаль.
– Чего ты с ним возишься, – проговорил в сердцах Мак.
– А где же он? – растерянно сказала Митанни, стоя перед раскрытым холодильником и накручивая себе на палец шнурок на поясе.
Обе девочки были в своих серых домашних байковых костюмах. Мягкая байка почти не выдавала невесомую как травинка фигуру.
– Это я, – признался Мак, чуть покраснев и привстав с табуретки возле буфета. – Случайно.
Толстая серая табуретка немного отъехала. Она была на одной ножке. Митанни повернула к нему большие глаза, полные детского удивления.
– Зачем? – спросила она.
– Ну… – пожал он плечами.
– Это он с голоду, – съязвил Пит, снимая со ствола осевой блок и разглядывая его, как булыжник, о который он споткнулся по дороге.
Темновато блеснул подающий диск. Свольвер был устроен довольно просто, не считая электронного блока, который не разбирался. А если надо, просто заменялся. Он был размером с детский стеклянный шарик.
– Я так просто, – сказал Мак.
– Понятно, – сказала Мария, качнувшись.
Мак чуть отъехал к стене, прислонившись к ней спиной. Митанни всё смотрела на него, слегка наклонив голову набок. Тяжёлые льняные волосы поднимались от тонкой шеи к серебряному обручу и спадали оттуда вниз до плечей. Как водопад из белой меловой воды, который они видели на Линке в скоплении Сторожевого.
«Интересно, почему этот обруч блестит, а у Марии сетка тёмная…» – подумал Мак.
Посмотрев в синие ночные глаза девочки, он на мгновение потерял нить своих мыслей. Он о чём-то собирался спросить…
– Давайте мечтать? – сказала Мария чуть тягучим голосом, снова качнувшись.
Иногда она растягивала гласные, выговаривая их как на мерро. Вообще, старик тоже чуть растягивал слова, но не так заметно.
Наверно, научился от них.
– Как? – не понял Мак.
Пит поднял голову.
В полутёмной рубке было прохладно, как в осеннем лесу с устеленной жёлто-красными листьями влажной землёй.
– Как все мечтают, – сказала Мария, выпятив губу. – Ты что, не знаешь?
– Не-а… – сказал неуверенно Мак, не совсем представляя, что она имеет в виду.
– Ну научишься, – утешила она его. – Чур я первая.
– Убирай своё барахло, Пит, – сказала она, соскользнув с подлокотника в чашеобразное кожаное кресло серого цвета.
Её байковый костюм был чуть потемнее кресла, но того же оттенка. Митанни уселась на холодильный ящик, поджав под себя одну ногу и болтая другой.
– Лучше я, – предложила она, так же растягивая слова. – А то ты опять про волшебный горшок начнёшь.
Её голос был тоньше, как у двенадцатилетней девочки. Впрочем, разница была небольшая. Скорее в выражении, чем в остальном.
– Ну и что? – возразила Мария. – А ты про летающий торт. – «Я еду на кареты», – подтрунила она.
Пит защёлкнул обратно распределитель и поднял с пола осевой блок. Мак взглянул на Митанни. Но девушка на белом эмалированном ящике уже унеслась куда-то далеко-далеко. В далёкоё детство в старом доме с причудливой крышей, у синего как индиго моря. На экране позади Марии сверкали невыразимо красивые звёзды. У самого края, возле двери в их каюту, мерцала розоватая Альтаира.
– Где бы ты хотела очутиться, в один миг? – спросила она.
– У тётушки Виллины, – сказала Митанни, не раздумывая. – А ты?
– А я – в сказочной стране, – сказала Мария. – Там, где Буратино.
– Тогда я тоже, – сказала Митанни. – Или в «Незнайке».
– В Солнечном городе? – невинно спросила Мария, косо взглянув на Пита.
Он всё сидел на полу перед ней на беловатом плиточном полу с осевым блоком в руках. Пол был довольно тёплый, с подогревом. Пит был немного измазанный, от свольвера.
Как Пёстренький.
– Да ну тебя, – сказала Митанни – В Цветочном.
– А я – в Зелёном.
– А я – в Лланмайре, – сказал Пит. – Когда я был маленький.
– А прошлое тоже считается? – спросил Мак.
– Угу, – подтвердила Мария, кивнув. – Всё считается.
– И будущее?
– Угу.
На Мака обратились распахнутые тёмно-синие глаза. На этот раз они распахнулись так широко, что длинные тёмные ресницы чуть подрагивали над синей бездной.
– Ты думаешь, оно лучше, Мак? – серьёзно спросила девочка.
– Не знаю… – сказал он.
– А я знаю, – сказала она. – Только не скажу.
– Почему? – буркнул Мак, пожав плечами.
– Нельзя.
Она серьёзно смотрела на него. У него появилось ощущение, что она и вправду знает, что с ними будет через много лет.
По крайней мере, с ним.
– Здрасьте, – певуче сказала Митанни. – Это не по правилам.
Пит хохотнул и уставился на Мака круглыми зелёными глазами. Он не глядя автоматическим движением защёлкнул ствол.
– А откуда ты знаешь? – спросил Мак, с недоверием глядя на невозмутимую девочку с золотисто-ржаными локонами под тусклой серебряной сеткой.
Полукруглая сетка с большими ромбовидными ячейками удлинённой формы была из кручёных серебряных спиц. Прижатые к голове тёмно-рыжие волосы спускались из-под неё, касаясь тонкой шеи.
– Оттуда, – сказала она. – А ты где хочешь очутиться, Мак?
– А-а… – протянул он. – Нe знаю… наверно, в прошлом. Когда не летали в космос.
– А чего там хорошего? – хмыкнул Пит.
Он любил походную жизнь.
Особенно настоящие путешествия в прошлое, на новые планеты. В основном в кайнозойскую эру. Но заходили и дальше, в древнюю эпоху. На всех четырёх геоорбитах. Он уже побывал в трёх новых геосистемах и в двух старых, и ещё в одной ксено-системе. И на Венде. И надеялся увидеть ещё много всего, до своего ухода в Имперскую Стражу.
Жениться он пока не собирался.
– Ну-у… – сказал Мак. – Везде были леса и мало людей. А города маленькие, и окружённые стенами… Из белого камня. В лесах водились великанские вепри и лоси, стояли могучие замки с башенками в синем небе, а иногда встречались разбойники. Целыми шайками.
– А города в дубовых лесах? – спросила Мария, качнувшись в кресле.
– На море, – сказал Мак. – Ещё там были рыцари, колдуны, неизведанные земли, заводные дубовые самолёты длиной с ладью, Змей Горыныч, парусники, деревянные вёдра с коромыслами, медовое варенье, шишаки, волшебные дрожжи, святые отшельники и разноцветное войско с длинными вымпелами.
– Когда это? – спросила Митанни.
Она уже видела всё это как будто наяву.
Особенно войско из тридцати рыцарей на росистой зелёной поляне перед тёмным лесом, в ярких разноцветных плащах. Из-под блестящих стальных шишаков вились белокурые волосы. Один сбоку был в белом плаще с красным крестом в круге.
– Наверно, в Серебряном веке, – сказала Мария. – Помнишь, папа рассказывал?
– А сколько он может пролететь? – спросил Пит.
Он знал, что это сказки, но всё же было интересно. Про дубовые самолёты он слышал в первый раз. С пропеллерами, что ли?..
– Самолёт? – сказал Мак. – Часа четыре, самое меньшее.
– На резине, что ль?
– Не, – сказал Мак. – У него пружина из металла язь.
– Врёшь ты всё, – сказал Пит.
– А это всё и так есть, – сказала Мария.
Она сидела, перекинув ноги через подлокотник. Мак говорил о далёком прошлом, а ей почудилось настоящее. Прямо сейчас.
– Где? – спросил Мак.
Он так не думал.
Глупо было верить, что где-нибудь даже на малонаселённой планете сохранились парусники или деревянные вёдра.
Не говоря уже о рыцарях в разноцветных плащах.
– Везде, – невинно сказала она. – Только понемножку.
– А галеоны с окошками? – спросил он иронически.
– На Станне, – сказала она. – Только не язь, а вязь.
– Ты же про это не говорил, Мак, – сказала Митанни. – А что это такое?
– Это такие корабли, – вставил Пит.
Он защёлкнул держатель и поднялся с прохладного пола. Со своим внушительным свольвером и в домашних тапочках он выглядел как-то нелепо.
– Давай в дурака сыграем? – предложил он.
– Сиди лучше, Пит, – сказала Мария. – Сейчас будет твоя очередь.
– Галео-оны? – протянула Митанни. – А я читала про галеоты. В книжке «Красный цветок».
– На Станне? – удивился Мак. – Откуда ты знаешь?
Он каждый раз удивлялся, слыша от девочек что-нибудь совершенно неизвестное ему. Как будто они были октябрята, а не суб-практикантки с двухлетним стажем.
Пит хмыкнул и чуть сгорбившись пошёл зацепить свой автомат.
– Мы это учили, – сказала Мария. – Давно-о уже. Мак удивился ещё больше.
– По какому? – спросил Мак.
Ему представились три галеона в густо-синем темном море, разворачивающихся в сторону красного заходящего солнца. Тёмные гладкие бока поблескивали в мягком закатном свете, а на высокой корме развевалась полоска алого вымпела.
– По географии.
– Экзогеографии? – уточнил Пит от «вешалки» на стене над горбатым деревянным сундуком анализатора.
– Нет. Просто географии, – сказала утонувшая в большом кресле девушка с тёмными синими глазами.
Серые кожаные подушки были мягкие, как пух. По бокам округлых боков кресла блестели в пазах автозахваты, по два с каждой стороны.
– Расскажи ещё, Мак, – попросила завороженная как сказкой Митанни. – А я тебе конфету дам.
– У тебя же нет больше, – сказал он, прыснув.
– Ей папа ещё дал, – подтвердила Мария, опустив ноги и повернувшись к Маку лицом. – Только рассказывай по-настоящему.
– А про чего? – снова удивился Мак.
– Ну, про то, что ты там делал, – деловито сказала девочка.
– Я? – чуть растерянно повторил он. – Ну ладно…
– Сначала купил бы лошадь… – проговорил он, задумавшись. – Только три. Для Пита и Криса тоже.
– А для нас? – враз спросили девочки.
– А вы разве тоже?.. – опять удивился он.
– Сначала надо денег достать, – хозяйственно заметил Пит.
– А разве нет? – сказали девочки, уставив на Мака большие глаза.
Как потемневшее синее море.
Он сидел на табуретке между ними, а Пит уселся в кресло старика, чуть покручиваясь ногой об пол то в одну, то в другую сторону.
– Ну… вы тоже, – сказал Мак, совсем смутившись. – Только потом.
– А, – промолвила Мария.
Митанни не отводила от него больших глаз. Он уже не видел тёмно-серого костюма сидящей на холодильнике девочки.
И всего остального.
– Да-а, – протянул он, стряхивая с себя наваждение и глубокомысленно посмотрев на потолок, плавно переходящий в экран обзора.
В нём сверкали звезды.
Малый аппарат дальнего плавания тормозил в расстоянии недели от системы Агни. Цифры в окошечке с блестящим бронзовым ободком показывали «1,06». Такова была сила тяжести на Агнимессе.
– Ну вот, сначала достанем денег… Лучше всего вступить в войско местного короля, а потом – уйти и стать странствующими рыцарями.
Мак говорил и ему почему-то казалось, что это и есть его настоящее призвание. И что когда-то так оно и было. А может быть, прямо сейчас.
– А куда вы поедете? – кротко спросила Мария.
– Вас искать, – сказал Мак, немного покраснев.
Он совсем забыл об их клятве.
Правда, говоря о странствующих рыцарях, он смутно подразумевал ещё какую-то цель. Но пока не знал, какую. А теперь догадался.
Навсегда.
– А где вы будете? – спросил Пит.
– Где-нибудь, – сказала Мария. – Там же.
– Почему? – тупо спросил Мак.
– Просто так, – сказала Мария. – Рассказывай, Мак.
Она сказала это так, как будто он только для этого здесь и сидел. Свет в рубке мигнул, и вместо плафонов на потолке включились боковые светильники. Стало ещё темнее и таинственнее.
Старик включил подзарядку.
– А я буду в замке жить, – сказала молчаливая Митанни, смотря куда-то вдаль сквозь дверь в каюту на том конце рубки. – Среди зелёных миндальных лесов за горами и долами.
«Это точно», – подумал Мак.
А Пит почувствовал то же нутром.
Поглядывая на сидящую на белом холодильнике девушку с ниспадающими льняной волной волосами под блестящим серебряным обручем, он подумал, что ей больше пошло бы быть принцессой.
Чем охранницей в НУ.
– Потом поедем по пыльной вечерней дороге прямо в сторону красного заходящего солнца, – сказал Мак. – Я в старой кожаной куртке, а Пит с Крисом – в побитых и потемневших кольчугах. И на ужин у нас будет только одно печёное яйцо и корочка хлеба.
По лицу Митанни пролетела лёгкая тень. Она хорошо представила себе эту картину, с заснеженными горами на заднем плане. Кроме того, где они будут ужинать.
И чем.
– Яйцо курицы? – спросила она, раскрыв большие и тёмные как фиалки глаза.
– Тогда можно кабана подстрелить, – предложил Пит.
– Можно найти заросли лесного крыжовника, – сказал Мак. – Красного. Он такой круглый, с ворсинками.
– Крыжовник кислый, – недовольно поморщился Пит.
В данный момент ему не хотелось крыжовника. В частности, он был бы не прочь отведать сейчас поджаристой баранины.
С дымом от костра.
– Кабана есть вредно, – певуче сказала Мария, качнув головой. – Смотрите не заболейте.
В её голосе был укор.
Пит саркастически хмыкнул. Он лично имел на этот счёт другое мнение. Особенно сейчас, после вечернего чая с манной кашей.
– А если попадётся гном? – спросила Митанни. – Что вы будете делать?
– Надо его поймать, – сказал Пит.
– Ты ведь ловил уже, – сказал Мак. – Забыл, что ли?
– Надо было стрелять, – сказал Пит.
– Фиг в него попадёшь, – хмыкнул Мак:.
– Как это? – уставился на него Пит круглыми зелёными глазами.
Мак пожал плечами.
Он читал кое-что о гномах и прочем лесном народце. Впрочем, иногда это были огромные злые тролли или гоблины.
Высотой с дерево.
– Настоящего гнома не поймаешь, Пит, – серьёзно сказала Мария. – Но можно проследить, куда он скроется. Там бывает сокровище.
Она сказала это серьёзно, но Мак почувствовал смех. Ей нравилось подтрунивать над Питом. Он был такой простодушный...
– Золото, что ль? – спросил Пит.
Он тоже про это слышал. Среди стрелков, разведчиков и охотников Отдельного истребительного легиона ходили разные легенды.
– Самоцветы или золото, – сказала она. – Гномы же разные.
Теперь Мак не мог понять, шутит она или нет. В её голосе появилась нотка сожаления. О чём-то сказочном и несбыточном.
– А в какой они ходят одежде? – спросила Митанни. – Ты не знаешь, Маша?
– Карлики? – ответила Мария. – Смотря какие. Одни в зеленых штанах с жилетами, а горные гномы – в кирпично-красных камзолах с деревянными пуговицами. И в швабских войлочных шляпах.
– А, – очарованно сказала девочка на холодильнике.
Теперь она сидела по-турецки.
Она наполовину пребывала в дремучем бору с зарослями дикого лесного крыжовника с трепещущими листочками и красными ягодами в полоску. Сквозь густую листву наверху просвечивали туманные золотые лучи, и заливисто щебетала красногрудая птичка.
Мак посмотрел на неё с некоторой завистью.
– А где вы будете спать? – спросила Мария. – На траве?
– Сделаем шалаш из веток, – сказал Мак, не успев спросить у неё о том, что она говорила раньше, перед этим. – И разведём огонь. А кони, в случае чего, разбудят.
Мария слегка хмыкнула, заметив его недоумение. По её лицу скользнула улыбка. Он не понял, в шутку она сказала о разных гномах или нет.
– А искры от костра летят и гаснут в чёрном небе… – мечтательно проговорила она.
«Откуда она знает?» – подумал Мак.
Впрочем, это было глупо.
Не родились же они тут в тарелке. За спиной у Марии горели звёздные россыпи. Чуть правее клубилось оранжевым светом облачко звёздного газа в скоплении Риведера. Маленький как избушка межзвёздный аппарат приближался к системе Агни. В ней были две разведанные новые планеты верхнего палеолита, по названию Агнимесса и Агнилена. Система была в скоплении Обручева, в зоне действия 7-го Дальнего легиона Западного царства. И группа поиска НУ сейчас тоже.
– Где-то в темени за шалашом у костра хрустят под зверем сухие ветки… Совсем тихо доносится уханье филина, – проговорил Мак. – А Пит ворочается на ложе из пахучих листьев двухсотлетнего вяза.
– А Крис дрыхнет как убитый, – ухмыльнулся Пит.
– Ой, нам пора укладываться, – сказала Мария, посмотрев на часы на стене. – Уже скоро отбой.
На часах было без двадцати минут десять. Старик никогда не проверял, как девочки соблюдают распорядок. В этом не было необходимости.
– А, – небрежно махнул Пит. – Старик уже спит всё равно.
Он знал, что мэтр любит вставать чуть свет, в четыре часа утра. Как будто здесь не тарелка, а дача тётушки Элли. Старый побелёный дом с черепичной крышей был на зеленом склоне крутого холма, а выше шёл тёмный лес. На самом верху был округлый как макушка луг, с ветхой сторожкой скраю.
Оттуда был хороший вид.
– Не говори так, Пит, – упрекнула его Митанни, дернув за короткую солдатскую стрижку за неимением косички.
Пит вытаращил на неё глаза. Тоненькая девушка в мягком сером костюме уже встала с холодильника и сделала это невзначай, проходя мимо.
– Надо вовремя ложиться, Пит, – поучительно сказала Мария, не поднимаясь с места. – А то получишь тройку по поведению.
– Хм, – скептически хмыкнул Пит. – А может чаю попьём?
– Не упрямься, Пит, – сказала Митанни, взявшись за спинку его кресла.
– Ладно, – вздохнул Пит, пожав плечами.
Ему просто не хотелось идти спать.
Укладывают ещё… как маленьких, в пионерлагере. Вообще-то он привык к отбою в десять часов. Но там было совсем другое дело. В каюте на шестерых ребят, прошедших вместе огонь и воду.
– Спокойной ночи, мальчики, – сказала Мария, оглянувшись.
Митанни уже не было.
Дверь тамбура в тени задвинулась, и снова стало темнее. Мария чуть потянулась у кресла и незаметно исчезла вслед за Митанни. Засыпая, Мак вспомнил ночную синь по-детски больших глаз. Пит долго ворочался с боку на бок и не мог уснуть.


*********


Когда Пит открыл глаза, было уже светло. В каюте горел неяркий свет, как будто от ненастного летнего утра. Когда небо обложило серыми тучами, и вот-вот пойдёт дождь.
– Пора вставать, – сказал Пит сам себе, и посмотрел на дверь в соседнюю каюту.
Он никак не мог привыкнуть, что она никогда не запиралась. Как и все двери в разведзонде Восточного царства ГV-10.
Почти.
Как-то они её заперли, но девочки очень удивились. Как будто нашли у них в чемодане деньги или бутылку шотландского рома.
Во время отдыха на Мее они с папой иногда ездили на стареньком автомобиле тётушки в уездный городок. Он был дальше в горах, и не больше их родной Арки с извивающейся полоской диких белых пляжей пустынного синего моря. Центр города был правда ниже, у пристани и ресторана «Алые паруса». Папа говорил, что от драндулета попахивает ромом. На самом деле это был просто спирт.
Денег у папы они почти не видели. Он был на полном госдовольствии. Как и тётушка Виллина, его ближайшая родственница.
А «Фиалка» обычно валялась за садом на покатой поляне среди кривых кизиловых деревьев.
Пит потянулся.
От пустого серого экрана раздался одинокий и протяжный звук свирели. Пит поднялся и сел на кровати с одеялом на плечах.
Было зябко.
На часах под иконами было семь минут восьмого. Будильник на столе показывал на одну минуту больше. Мак наверху похрапывал.
…
– Ну-с, девицы и рыцари, – сказал мэтр, чуть насмешливо обводя всех колючими синими глазками. – Готовы к трудовым будням?
Впрочем, Пита он видел, только когда тот нарочно высовывался, налегая животом на пульт. А сейчас Пит сидел и спокойно разглядывал свой рукав.
– Готовы, папа, – сказала Мария смешливым голосом.
Её жизнь была как разноцветная галька в прозрачной речной воде. И она помнила каждый камешек, как будто он был у неё в руке.
И вчерашний вечер тоже.
«Таня», – произнесла она в жёлтом свете двух медных ламп на стене. – «Кто тибе велее мил?»
«Пит.»
Они обнялись, прижимаясь друг к другу, как два сплётшиеся побега вьюнка с фиолетовыми глазками. Вьюнки, которые растут на стене старой крепости.
«А мне – Мак.»
Они стояли обнявшись и смотрели друг другу в большие глаза. А ночью Мария видела сон. Она его почти не запомнила. Сон был не тревожный, но что-то в нём было не так…
– Тогда начнём спецкурс по Истории, – сказал мэтр. – Извольте слушать и делать заметки.
Митанни на секунду замерла с откусанной конфетой во рту. Зелёный фантик валялся на утопленном столике пульта. Красные губы на овальном лице образовали букву «о».
– А геология, папа? – спросила Мария, повернув к нему голову с голубыми бантами.
Банты висели на двух спускающихся из-под тусклой сетки косичках. В глубине души она считала, что косички гораздо красивее её золотисто-ржаных локонов.
– А геология во вторник, – ответил мэтр. – Запишите новое расписание.
На экране перед ними появилось недельное расписание уроков. Пит вынул из папки дневник и принялся аккуратно его переписывать, навалившись на пульт и слегка высунув кончик языка.
– А для чего, папа? – спросила Митанни, начав жевать конфету.
Это была «Белочка». Папа покупал их в уездном городке Ромске, утопающем в буйной зелени среди гор. До него было три часа езды по горной дороге.
– Для чего История? – повторил старец задумчиво. – Чтобы не было сомнений, – сказал он, помолчав. – Ведь сомневается ум, а не сердце. Достали тетради?
Митанни рассеянно кивнула и полезла в папку за толстой тетрадью в коленкоровом переплёте. У неё была красная.
Про дневник она забыла.
– Не больше шести вопросов за урок, – предупредил старик, поглядев на Мака из-под седых бровей. – А остальные после урока.
Мария обернулась на Мака. Он нагнулся, понижая свою табуретку до нужного уровня. После этого он придвинулся к серому пульту.
Возле самой Марии.
– История – это круг, состоящий из кругов до седьмой степени, – начал старец в чёрной рясе. – Круг этот называется Год Вечности, состоящий из кругов Сезонов, Месяцев, Недель, Дней, Времён Дня и Часов. В Вечности два полукруга Полугодий, семь Сезонов, в Сезоне триста шестьдесят Месяцев, в Месяце пятьдесят Недель, в Неделе пятнадцать Дней, в Дне четыре Времени, и в каждом Времени – своё число Часов: в Утpe – шесть, в Полдне – четыре, и в Вечере — по два. К Сезонам и Временам мы ещё вернёмся. Да, только не путайте Недели с количеством заселяемых систем, которых пятьдесят две.
– А в ночи? – спросила Мария, видя, что он остановился и снова задумался.
Старик покосился на Пита. Пит наклонился над партой, усердно записывая всё, что он говорил. По тетради он лучше запоминал, чем на слух.
– А в Ночи – двенадцать, – сказал старик, погладив белую бороду. – Но только очень коротких: когда мы спим, время проходит быстро. И во сне видим всё, что было на закате и всё, что будет на восходе. То есть, вечером и утром в космическом смысле. Ибо Ночь – это не только отпечаток предыдущего Дня, но и будущего утра.
Мария хотела что-то сказать, но оглянувшись на Мака, подняла руку. Старик сунул руку под пульт, сделав воздух прохладнее.
С морским привкусом.
«Семейственность», – подумал Мак с завистью.
Он часто скучал по дому и особенно по своей прошлой жизни в Лланмайре. Когда они с Kpисом и Питом ходили в школу.
– Ну? – сказал старец.
– А провидческие сны, папа?
– Одно не мешает другому, – сказал старец. – Иногда.
Он пожевал губами.
Он прекрасно знал свою дочку. Что за провидческий сон она видела прошлой ночью? Всё, случилось с ней раньше, он знал.
Давно.
– Реальность — одна, – ответил он. – А всякое целое является таковым благодаря частичной тождественности его частей. Частичная тождественность – это то, что связывает их воедино. И связь эта называется отражения, отпечатки и тени: иной тождественности в Творении нет. Что и естественно.
Человек и зеркало – одно целое, когда он в нём видит себя.
Ухо и нога относятся к одному телу потому, что у их клеток – одинаковые гены.
И тень человека – одно целое с ним, потому что без него её нет.
Итак, те же связи видим и в Истории: круг Вечности – одно целое, потому что связаны как звенья одной цепи: одно в другом. И наоборот…
Девочка рядом оглянулась на Мака большими синими глазами. Он вдруг понял, что так он никогда не влюблялся. Никогда в жизни.
– …в круге Вечности всё связано, потому что он – одно целое: единое отражение единого Творца. Но сначала – немного о времени.
В Дне Вечности 14700 лет. Это – основной цикл, ибо жизнь состоит из дней, а не из часов или лет. Впрочем, наши годы – лишь отражения единого Года.
Как вы понимаете, из этих 14700 лет 12600 являются Днём, а 2100 – Ночью. В Ночи отпечатывается её День и Утро следующего Дня. Ибо в Творении всё связано.
Двенадцать старцев – Днём, и двенадцать старцев – Ночью. Это – двенадцать Апостолов двенадцати колен Земли. Первые – Днём наяву, а вторые – Ночью во сне. Каждое колено царствует один Час, и он же месяц. Ибо День – полное отражение Года: всего пять степеней видим в отражённой Реальности, а две – скрыты под её зеркальной гладью. Пять степеней от Года до Дня, его отражения: ибо пять означает Конец: число Творения, означающее Завершение или Смерть.
Мак вспомнил дерево с двенадцатью плодами на каждый месяц. Из того, что говорил старик, он знал только половину.
– А тринадцатое колено, Валентин Росгардович? – спросил он, подняв руку.
Старик с довольным видом поглядел на него. Он давно понял, что Мак – первой касты. И думал, что Бог послал ему ученика.
– Правильно, – сказал он. – Двенадцать колен видимы в дневной половине Земной сферы, и одно колено невидимо в ночной половине Земной сферы. Дневная половина Земной сферы – Земля и её ветви, а ночная половина Земной сферы – Марс и его ветви. Но, конечно, и те, и другое присутствуют друг у друга как отражения, отпечатки и тени. Ведь Земная сфера – тоже едина.
– Но не будем отвлекаться, – продолжал мэтр, степенно поглаживая свою бороду и оглядывая всех колючими синими льдинками. – Итак, каждый Час – по 1050 лет, но царствуют колена попарно, по 2100 лет. Как и положено свидетелям Творца, – добавил он, заметив вопрос в глазах у Мака. – А 2100 лет – это одна седьмая Дня как Недели: ибо каждое сердце содержит ум, и каждый ум несёт в себе сердце.
Шесть пар – и шесть дней.
Как вы можете догадаться, нижняя и верхняя триады обоих кругов времени имеют мужскую природу, а середина, или ось времени, – женскую. Которая и является определяющей, так как число Времени – семь: число сердца, а не ума. Хотя… – пробормотал мэтр, увидев простодушное лицо Пита. – Возможно, и нет.
Пит выглядывал из-за зелёного эмалированного шкафа “Оки», лёжа боком на сером пульте и положив голову на ладонь.
– Ну что ж, – сказал мэтр, вздохнув. – Время состоит из целого и частей. Целое – это Единица, или: Единый круг, а части – это единицы, или единичные круги. Единым кругом измеряется Вечность, а единичными кругами измеряется человеческая жизнь. Единый круг иначе называется кругом Вечности. Он никогда не повторяется, ибо он – один, а единичные круги повторяются, ибо их много. То есть они разные, – пояснил он, взглянув на Пита.
Тот старательно писал в своей тетрадке. Старик поглядел на других учеников. Все делали то же самое. Кроме Митанни, которая зачарованно смотрела сквозь стенку куда-то вдаль.
Но она всё запоминала из конспекта Марии.
– Конечно, единичные круги являются различными отпечатками Единого круга – так же, как сотворенные духи являются различными отпечатками Творения. И все круги времени имеют в основе число семь, то есть имеют семь степеней, образующих две триады и середину, или ось времени. Каждая триада имеет форму треугольника с двумя цельными мерами в основании и одной дробной мерой в вершине. Обе триады отражают одна другую. Нижняя триада – это час, время дня, день, а верхняя триада – это месяц, время года, год. И соответственно с большой буквы в Едином круге. А ось круга – неделя.
Неделя – женское основание Времени, а две триады вокруг неё – мужская основа Времени.
– А седьмой день, мэтр? – спросил Мак, подняв руку.
Он тоже записывал всё в тетрадь. Этому их научили ещё в средней школе. Которая осталась в таком далёком прошлом…
– А седьмой – выходной, – серьёзно ответил седобородый старец.
Пит хохотнул и откинулся на спинку кресла, чтобы его не было видно. Старец заглянул за шкаф, слегка наклонившись над пультом и подняв брови. Мак не удержался и фыркнул. Ему вдруг вспомнился кот из мультфильма «Том и Джерри». Старец перевёл взгляд на него. Обе пары больших тёмно-синих глаз сделали то же.
– Ну-с, – поджал губы старец.
Мак слегка порозовел под взглядом его колючих глаз. Пит за шкафом молчал, зажав рот рукой. Чтобы не смеяться, он прикусил себе язык.
– Он больше не будет, папа, – насмешливо сказала Мария.
Она повернулась на кресле к старцу. Мак смутился чуть больше. Он не понял, о ком она говорит. Он вообще-то и не смеялся.
По-настоящему.
– Хм, – хмыкнул мэтр с сомнением.
Он не стал уточнять.
Он никогда не служил учителем в настоящем большом классе. Но зато у него было настоящее призвание. Быть наставником.
– Итак, мы видим, что ночь и выходной, то есть седьмой день, – понятия сходные по смыслу, так как означают отдых, – спокойно продолжил он.
Это Мак с Питом проходили ещё в школе, в начале символики. Но тогда это звучало как сказка. Особенно в восьмом классе.
– Поэтому Ночь – именно седьмая часть Дня Вечности, или 2100 лет, – добавил старик.
Он поглядел на Марию и немного задумался. Он знал, что Митанни позади него витает в облаках. Но она хорошо училась.
– Если вы бросите в реку камень, то по воде пойдут круги, – сказал он задумчиво. – И эти круги только внешне не связаны между собой. А связывает их то, что они подобны один другому, переходят один в другой и зависят один от другого. Конечно, от причины к: следствию, от начала к концу, от центра к периферии и от субъекта к объекту.
Первое является отражением, второе – отпечатком, а третье – тенью,
– А четвёртое? – спросил Пит, подняв руку.
– А четвёртое — просто порядок вещей в Творении, – невозмутимо ответил старик. – Логика ума в Творении двоична, а логика чувства – троична. Творение состоит из ума, но связано чувством. Поэтому суть двоична, а связь троична.
А в Истории отражение, или связующая Линза, является швом Вечности. Самый мелкий шов, пятой ступени, соединяет Дни Вечности, шов четвёртой ступени соединяет недели Вечности, третьей – Месяцы Вечности, а второй – Сезоны. Швы первой ступени, или Швы двойной Вечности, соединяют конец и начало двух Полугодий Вечности.Это – Конец/Начало Творения, отражённый сам в себе Весной и Осенью Вечности.
Все швы приходятся на Ночь и являются Ночью, ибо Ночь – связующее звено между кругами, и впадина между волнами. У всякой ночи есть начало и конец, и поэтому все швы Вечности – двойные в себе. В них как в зеркало смотрятся волны одна в другую.
Это – природа подобия, или отражения: причинно-целевой связи в Истории.
Что же касается природы перехода, или отпечатка, то она является причинно-следственной связью, ибо следствие – отпечаток причины. Поэтому мы говорим: что посеешь, то и пожнёшь. С точностью до атома.
Отпечаток принимает две формы: как зерно в земле, и как зёрна в колосе. Первое – последовательный отпечаток, а второе – одновременный.
Представьте себе положение человека, который в первый раз видит зерно и колос без стебля. Примерно в таком положении и находятся люди во времена Ночи, когда темно: мы не видим настоящей связи между зерном и колосом, и между зёрнами в одном колосе. Ибо связь эта – на Небе, а наше небо – во тьме. В свете луны и звёзд.
Она на Небе, потому что причина по определению выше следствия.
В чём же эта связь? – В том, что все зёрна этого колоса происходят от одного: того, которое было раньше, и которое есть сейчас на Небесах.
– И ты не видишь, папа? – чуть удивлённо спросила Мария, подняв руку в тёмно-сером байковом рукаве.
Он был стянут широким манжетом у кисти.
Мак заметил на локте фуфайки маленькую заплатку. Посмотрев повнимательнее, он увидел, что тёмно-серый костюм довольно поношенный.
Раньше он как-то не обращал внимания.
– Я знаю, дочка, – сказал мэтр.
– А что такое эхо, Валентин Росгардович, – спросил Мак, – Отпечаток или тень?
– И то, и другое, – пробурчал старик, довольно улыбаясь в белую бороду. – Ну а природа зависимости, или тени – это отсутствие подобия, то есть зеркала: иначе говоря, волна глядится во впадину как в своё отражение, но видит в ней свою тень. Потому что суть отражения – зеркало, а суть тени – отсутствие такового. А глядеться и видеть – две разные вещи, милые, – добавил он, увидев недоуменное выражение на честном лице развалившегося на пульте Пита.
Пит выпрямился и сел ровнее.
– Значит, отпечатки тоже отражаются друг от друга? – спросил Мак, не поднимая руки.
– Только одно отражение и один отпечаток, Мак, – сказал мэтр. – Все остальные наполовину недействительны и потому являются тенями: первичные наполовину, вторичные на три четверти и так далее. Действительны только дела Божьи. Раз кроме них ничего нет, – добавил он, помолчав.
– Значит, в каждой тени есть свет? – спросил Мак, не думая.
– А ты как думаешь? – спросил учитель, выжидающе смотря на него.
У Мака порозовели уши.
Это был первый закон логики. Есть абсолютный свет, но нет абсолютной тьмы. Потому что тьма обозначает то, чего нет.
– Тогда продолжим, – сказал седобородый мэтр. – Сначала рассмотрим вкратце то, что нам нужнее – Линзу, или двойной шов Вечности.
Линза вогнуто-выпуклая, с гармоническими параметрами 2-1-3 и абсолютным размером в 2100 лет на каждой стороне, или одну седьмую Дня, равную длине Ночи. За пределами видимости недействительна.
Шов, или Линза, бывают двух видов: с неравным стежком и с равным – то есть, сжатая и полная. Сжатая Линза бывает при переходе с раздельным, или частичным утопанием шага Истории. Утопание зависит от тяжести шага, а в тяжести шага проявляется инертность Истории, отражённая в темпах роста человечества и реализованная в его размере. Физический размер человечества – это количество глины, а от количества глины и зависит глубина утопания. Круг замыкается, – ибо он является переходом одного и того же понятия из одного состояния в другое. Ведь на деле Творение с человечеством в своём подножии утопает само в себе - потому что не является абсолютным светом.
Сжатая Линза получается именно оттого, что духовное состояние Земли в конце ночи – точно такое же, как и в её начале: потому что коэффициент сжатия, то есть сокращения периода обращения к Свету, является коэффициентом воздействия видимого Пришествия в начале Ночи и Зримого пришествия в её конце, который и составляет около 4,38.
Пришествие Видимое в начале Ночи является вечерней Жертвой, а Зримое в её конце – утренней Жертвой по закону Моисееву. Но при этом Жертва – одна и та же: Агнец. Тебе всё понятно, Пит? – спросил старец, вперив в него колючий взор.
Пит захлопал глазами, подняв голову от тетради. Он срисовывал линзу с экрана перед собой. Точно такая же была на экране между Маком и Марией.
– Если непонятно, потом спросишь у Мака, – произнёс старик, задумчиво пожевав губами.
Пит закрыл рот и кивнул, чуть откинувшись назад. Митанни на другом конце рубки отвернулась от него. Она его отвлекала.
Немного.
– Сейчас Утро, папа? – спросила Мария.
Когда они с Митанни были маленькие, он им рассказывал про это сказки.
Всё детство они провели в волшебной стране.
– Да, – сказал старик.
Стало совершенно тихо. Только большие часы на стенке еле слышно тикали у Мака за спиной. Старик настроил их на тиканье будильника.
– Кхм, – кашлянул мэтр, переводя взгляд с одного на другого и закончив на Марии.
– Сейчас Утро в конце Праздника, – загадочно сказал он.
Мак хотел спросить, но вспомнил о чём-то и опустил руку, не подняв. Седобородый учитель покосился на него из-под густый бровей.
– Ну-с? – молвил он, зыркнув на него колючим как льдинка глазом. – Инертность Истории – это ускорение падения человечества, то есть темпы роста его массы, а инерция Истории - это скорость падения человечества, то есть его масса. Первое и означает духовное состояние человечества. Ускорение, а не скорость. Влечение духа вверх или вниз.
Законы духа – те же, что и законы материи, так как материя – продолжение духа: его отражение, отпечаток и тень. Красота человека, красота природы и отсутствие того и другого. Поэтому ускорение – всё, а скорость – ничто, – заключил мэтр, посмотрев на Мака с лукавством.
«Откуда он знает?» – подумал Мак.
Это было из мультфильма про инспектора Гаджета.
– Итак, – произнёс мэтр, – Год, или круг Вечности, занимает всю нашу Галактику, которая имеет форму Огненного колеса с четырьмя хвостами.
Сезон занимает одну из четырёх веток Огненного колеса, в котором чередуются две Северные и две Южные ветки. В Северных ветках человечество движется от ядра Галатики к краю, а в Южных – от края к ядру. Иначе говоря, от начала к концу ветки и наоборот.
Первые четыре Сезона Вечности – восточные: в это время Галактика и вся Вселенная на подъёме, то есть расширяются: Восход мироздания, когда ветки загибаются влево, потому что Небо смотрит на Галактику с её северного полюса.
Вторые три Сезона Вечности – западные: в это время Галактика и вся Вселенная на спаде, то есть сжимаются: Закат мироздания, когда ветки загибаются вправо, потому что Небо смотрит на Галактику с её южного полюса.
Восточные Сезоны движутся от начала ветки к концу и от конца следующей ветки к началу, а западные Сезоны движутся от начала ветки к её середине и от середины следующей ветки к её началу, – то есть по тем участкам четырёх веток, которые отросли от ядра после первого прохода по ним человечества. И к моменту завершения седьмого Сезона, проходящего по новому участку третьей ветки, Вселенная в результате катастрофического свёртывания исчезает, а Галактика превращается в колесо без ядра и хвостов.
Поэтому вместо начала восьмого Сезона с середины уже не существующей четвёртой ветки, начинается вновь первый Сезон, движущийся по первой ветке вместе с ростом новых веток, которые – те же самые, что и были в начале, ибо Вечность – одна.
Месяц занимает одно шаровое скопление, и в каждом скоплении пятьдесят две инициированных геосистемы, из которых одна или две не реализуются, в том числе по причине неполной реализации на тринадцатой Неделе Месяца, при так называемом ППЧ — преждевременном переходе Человечества в другую систему.
Пит со знающим видом поглядел на обзор. Он сидел, опёршись локтем на пульт и положив голову на ладонь. На обзоре перед ним горели три голубоватых звёздных вихря.
В Галактике было известно много нереализованных геосистем, обычно по две в скоплении. Одна погибала в Обитаемом состоянии, а вторая — в населённом, с замковой цивилизацией. По до конца не выясненным причинам.
Существовало несколько теорий.
– Обратите внимание на количество точек жизни в нормальном скоплении, которое является основой бытия нашей Галактики, – сказал старик. – Это средняя цифра между положительным числом сорок восемь и отрицательным числом пятьдесят два, и означает она Смерть или Завершение плоти. Иначе говоря, при числе сорок восемь люди не имели бы плоти и все оставались бы на небесах, а при числе пятьдесят два – не имели бы Духа, то есть не имели бы связи с Небом – не были бы людьми. В обоих случаях мы имеем дело с абсурдом, так как Человечество, то есть Земная сфера, является по определению стеной и мостом между преисподней и Небесами, причём спасаемое человечество несёт идею Стены, а погибающее – идею Моста.
Идея Стены сфокусирована и концентрируется в действующих геосистемах, которых минимум одна и максимум – тридцать, а идея Моста расфокусирована и концентрируется в новых и старых геосистемах, которых – от десяти до ста тысяч в пределах Вечности. Иначе говоря, идея Стены едина, а идея Моста – распылена.
Мак поднял руку.
Старик замолчал в ожидании. Мария наклонилась над партой, дописывая последние слова старика красивыми синими буквами.
«Давно пора», – подумал он.
– А как определяется третий тип связи, мэтр? – спросил Мак. – Причинно-зависимая?
– Да, Мак, – коротко ответил старик. – А я разве про это не сказал?
– Нет, папа, – сказала Мария, понизив голос и сделав большие глаза.
Она взмахнула ресницами, подняв голову от своей тетради. Мак скосил глаза, читая, что она написала. Но не разобрал.
– Хорошо, милые, – сказал старик, погладив белую шёлковую бороду. – А вы знаете, что полюса Галактики меняются в середине Вечности? – обратился он к Питу.
Пит поднялся с пульта и сел прямо. Он устал записывать и нарисовал в тетради избушку в лесу. Всё равно у других всё есть…
Кроме Митанни.
– Да, мэтр, – сказал он хрипловато.
Митанни отвернулась от него, обратив на старика большие тёмные глаза. Ей было интересно, растеряется Пит или нет. Сбоку от неё на утопленном столике валялась серебряная бумажка.
- В конце Вечности, во время свёртывания веток в Кольцо, третий участок накрывает нереализованный восьмой участок, все новые системы которого гибнут. При складывании 7-3 ветки, начинает появляться 5-1, и поэтому кольцо никогда не бывает совсем без отростков.
     После прохождения седьмого участка, первый участок оказывается свободен, – и человечество начинает Год с противоположной точки Галактического диска.
     Старые системы остаются в Кольце, постепенно заменяясь старыми системами в ветках, с упреждением в один Сезон. Во время прохождения первого Сезона старые системы второго участка ещё в кольце и близки к уничтожению, а после прохождения второго Сезона они появляются вновь, уже снова в ветке.
      - Это и есть переход от Восхода мироздания к Закату, – закончил мэтр. – Ну а Неделя занимает одну Солнечную систему. В середине всякой недели – «восьмой День», праздник первых плодов. Восьмой День, которого на самом деле нет.
Мужское начало неотделимо от женского, и поэтому каждый День и Год являются Неделей, а каждая Неделя является Днём и Годом. Но в Дне и Году Вечности Неделя больше проявлена, чем в дне и годе малого круга. То есть, в Дне и Году ясно видны не только четыре Сезона-времени, но и семь Сезонов-дней.
Впрочем, структура Времени скрывает в себе всю логику Творения. Вот например, сколько времён в астрономическом дне, Пит?
– Четыре… – промямлил Пит, поднявшись и немного сгорбившись.
У него был такой вид, словно он мнёт в руках свой картуз. Полюбовавшись на него с полминуты, учитель посадил Пита кивком головы.
– Хм, – иронически хмыкнул он. – Нет уж, мой милый.
У него в глазах промелькнуло веселье. Пит откинулся на спинку своего кресла, чуть отодвинувшись назад, чтобы больше не попадаться.
– А сколько, папа? – спросила Митанни.
Она снова отвернулась от Пита и смотрела на старика, поставив локти на тумбочку с серебряной оплёткой и подперев голову руками. Наверху тумбочки было зелёное стекло экрана.
Это был опознаватель «Нева-3».
– Посчитайте сами на досуге, – проворчал мэтр. – Садись, Пит. Кстати, номинальная структура Времени соответствует тёплому субполярному климату с минимальной длиной ночи три часа двадцать шесть минут и средней продолжительностью зимы чуть меньше половины лунного месяца.
Зима означает замерзание почвы.
Мак вспомнил уроки географии в далёком четвёртом классе. В то время он был влюблён в Нину Ковригину. Она об этом так и не узнала.
Хотя и догадывалась.
– Итак, Год начинается с Весны, а Весна начинается с оттепели, – продолжил мэтр. – Весна занимает три Сезона по два месяца, до летнего солнцестояния.
В середине Года – первые плоды. Это означает, что пройдена половина Года - цикл жизни, и Древо жизни дало семя, из которого оно будет рождено. Но прежде – вторая половина Года - цикл смерти. Ибо нельзя родиться, не умерев.
– А почему восьмого дня нет, Валентин Росгардович? – спросил Мак поневоле.
Он уже поднял руку и потому отступать было поздно. Хотя всё было ясно… Старик посмотрел на него из-под кустистых седых бровей.
– По-моему, ты уже исчерпал свой лимит, – сказал он скептически. – Ну что ж, спрашивай за Пита. Если он не против.
Пит поднял голову от тетрадки, расплываясь в улыбке.
Половину из того, что говорил учитель, он знал из лекций по астрономии, богословию и символике. А другую половину собирался подучить по конспекту.
– Потому что в неделе только семь дней, – сказал мэтр. – Но мы ещё к этому вернёмся. А сейчас лучше вспомним, что я ещё пропустил, по вашей милости.
Сказав это, он закончил писать в своей тетради, обведя что-то кружочком. Она была большая, как детская книжка про Айболита.
– По-моему, их было пять, папа, – сказала Мария с сомнением.
– Чего пять? – полюбопытствовал старец в чёрной рясе.
– Его вопросов.
– Обсудите это на перемене, – посоветовал он. – А пока больше ничего не спрашивай. Ты тоже уже исчерпала лимит, милая. – Потому что реплика считается вопросом, – добавил он в ответ на удивлённо наморщенный лоб девочки. – Во-первых, духовное состояние Человечества одинаково в начале и в конце ночи, если эта ночь – такая же, как предыдущая, то есть разделяет собой только два Дня, и в принципе одинаково, если эта Ночь разделяет ещё и две Недели.
Почему так?
Если ночь разделяет только обычные, то есть типичные Дни, то её начало равно её концу, а если она отделяет последний День Недели от первого, то её начало будет как у обычного Дня, а конец – как у последнего Дня Недели: ведь последний День начинается как обычный, и оказывается последним, только когда заканчивается.
Количество переходит в качество.
При этом Дневной шаг Истории означает утопание Творения по щиколотку в конце Дневного круга, а Недельный шаг Истории – утопание Творения по колено в конце Недельного круга, то есть утопает не вся нога: духовное состояние Человечества в принципе одинаково. А на этом уровне количество ещё не перешло в качество.
Поэтому Дневные и Недельные шаги Истории разделяет двойной шов с неравным стежком, или сжатая Линза, в которой начало Ночи отражается сжато в её конце, с коэффициентом 4,38: период обращения к Небу после видимого Пришествия в 34-700 г.г. равен периоду обращения к Небу после зримого Пришествия в 1948-2100 г.г.
И оба этих периода находятся внутри Ночи.
Старик повернулся к экрану и начертил на нём волнообразную линию. На маленьких экранах перед Митанни, Маком с Марией и Питом появились точно такие же, только маленькие:

вставить линию

– полдень –
– полночь –

– Вот смотрите, – сказал он, положив указку. – Ночь занимает одну седьмую Дня, но относится и к предыдущему Дню, и к последующему. Это видно из книги Бытия и родословия в Евангелии от Луки.
Поровну и в равной степени.
Поэтому, если Дни одинаковы, то духовное состояние Человечества в начале и конце ночи тоже одинаково; а если День начинает или кончает неделю, то духовное состояние Человечества в начале и конце этой Ночи в принципе одинаково: как в принципе одинаково утопание по щиколотку и по колено.
Это мы видим из книги Закона, где празднование субботы мало отличается от празднования обычного дня.
Месячный шаг Истории означает утопание Творения по бедро в конце Месячного круга, Сезонный шаг Истории – утопание Творения по пояс в конце Сезонного круга, и Годовой шаг – утопание по грудь в конце Годового круга, то есть в конце/начале Вечности. Во всех этих случаях утопание достигает туловища, и духовное состояние Человечества в начале и конце такой Ночи разное: как в принципе не одинаково утопание по щиколотку и по бедро, пояс или грудь
Теперь и на этом уровне количество переходит в качество.
Поэтому Месячные, Сезонные и Годовой шаги Истории разделяет двойной шов с равным стежком, или полная Линза, в которой начало ночи отражается один к одному в её конце, без уменьшения: период обращения к Небу после видимого Пришествия в 34-700 г.г. равен периоду обращения к Небу после зримого Пришествия в 2134-2800 г.г., то есть в 34-700 г.г. следующей эры – первого сезона восхождения, или Утpa после предыдущей Ночи.
Из чего видим, что в этом случае только первый период обращения к Небу находится внутри Ночи, а второй – сдвигается на следующее Утро. Тем самым это Утро – темнее Утра обычного Дня, и не случайно: ведь это – Утро целого Месяца, или Сезона, или Года. В начале Утра всегда бывает немного темно, но начало Утра целого Месяца, Сезона или Года длиннее, чем начало Утра одного Дня или Недели.
Это – так называемое Туманное утро в начале длинной единицы Времени, к которым относятся космический Месяц, Сезон и Год. А к коротким относятся День и Неделя.
– А время Дня? – спросил Пит, завозившись.
Мак слушал, не шевелясь. Мария сидела, повернув голову к старцу. Возле её уха покачивалась золотисто-медная прядь. Чёрная авторучка валялась на тетрадке.
– Время Дня и Час – дробные единицы Времени, а минута и ниже – производные, – объяснил старик. – Поскольку мы имеем два воплощения Пришествия – Видимое и Зримое, то поэтому имеем и два вида цельных единиц Времени – длинные с туманным Утром в начале, и короткие с обычным Утром, – соответственно двум масштабам Времени, полному и сжатому.
В туманное Утро коэффициент видимого и зримого Пришествия сжимает в принципе большую массу Человечества, сохраняя масштаб времени, а в обычное Утро – этот коэффициент сжимает в принципе ту же массу Человечества, сжимая тем самым и масштаб времени.
Духовное состояние Человечества реализовано в его массе и связано с Историей через Видимое и Зримое воплощение Пришествия, и поэтому переводится только в два масштаба времени, в конце своего шага - полный масштаб в размере Видимого Пришествия в полной Линзе, и сжатый масштаб в размере Зримого Пришествия в сжатой Линзе, с соотношением, обратным их коэффициенту воздействия, или 4,38:1.
Туманное Утро в начале Месяца имеет единичный характер, то есть приходится только на Утро первого Дня Месяца, а туманное Утро Сезона или Года имеет сводный характер, то есть приходится на Утро первых десяти Дней Сезона или первых восьми Дней Года в рождественском и первых семи Дней Года в пасхальном Шве двух Полугодий. В последних двух случаях — со сменой системы в конце каждого Дня.
      Туманное Утро весеннего полугодия описано в книге Закона как Пасха, а туманное Утро осеннего полугодия – как праздник Кущей. Потому что первый месяц относится к началу, а раз к началу – то Года как Весеннего полугодия; а седьмой месяц относится к концу, а раз к концу – то Года как Осеннего полугодия: заметьте, что «начало» означает повтор, а «конец» — повтор наоборот. Ибо начало всего – вне Творения.
А конца — нет, по определению.
Поэтому Пасха начинается в четырнадцатый День и завершается седьмым днём, что означает Владение и Дух, то есть обладание и жизнь в исходной точке: Конец/Начало. А праздник Кущей начинается в пятнадцатый День и завершается восьмым – что означает Недород и Круговорот, то есть нехватка и возвращение к исходной точке: Конец/Начало.
Его обратная сторона.
Внешне глубина утопания шага проявляется во времени и пространстве – то есть, в ночной Линзе, которая бывает полной или сжатой, и в количестве планет Земной сферы, которое отражено в книге Закона как количество приносимых жертв, от двух в обычный день до… Сколько жертв приносится в первый день праздника Кущей, Митанни?
Тоненькая как василёк девочка встала, отложив откидную крышку серого пультового стола. До этого она сидела вплотную к столу и выводила свои обычные вензеля, красивые, как древнерусская вязь. Из-под крышки выглядывала пунцовая обложка захлопнувшейся тетради.
– Тринадцать тельцов, два овна, четырнадцать однолетних агнцев и один козёл, сверх всесожжения постоянного, – сказала она, держась рукой за пульт и слегка оттолкнув коленом кресло.
Девочка вытащила тетрадь из-под крышки пульта. Та была такая же красная, как её губы. Митанни не любила беспорядка в своих вещах.
– А на Пасху? – спросил старик.
– Два тельца, один овен, семь однолетних агнцев и один козёл, сверх всесожжения постоянного, папа, – сказала Митанни.
«Вот для чего…» – подумал Мак, вспомнив десятый класс.
Их классный руководитель Джонатан Смиф заставлял учить эту главу наизусть. Он был каноником, и с тех пор, с восьмого класса, это слово связывалось у Мака с желчным и тощим как жердь стариком в круглых железных очках с толстыми стёклами. Впрочем, на деле ему было лет пятьдесят пять.
– Правильно, – довольно хмыкнул старик Соколов. – Как видите, Осенний шаг тяжелее, чем Весенний. Не так ли, братцы? – хитро одмигнул он Маку с Питом.
– Что же касается всесожжения постоянного, то оно отражает Вечернее или видимое, и Утреннее или зримое Пришествие, и приносится на Земле, хотя и относится к обеим планетам Земной геосистемы, – Земле и Марсу. Как вы знаете, постоянный размер Земной сферы – одна геосистема.
На лице Пита отразилось недоумение. Он никогда не слышал, чтобы человечество обитало только в одной системе. Не считая Замковых цивилизаций, конечно.
– Вы что, это не проходили? – спросил старец, остановившись.
– Нет, мэтр, – сказал Мак.
– М-да, – сказал старец, посмотрев на него и Марию.
Он совсем позабыл…
Мак стушевался. Мария оглянулась на него, и он забыл обо всём иа свете. Он видел только её глаза. В них была потемневшая синь неба.
– Ну, тем лучше, – донёсся голос учителя как будто издалека. – В таком случае, буду спрашивать по конспекту. Итак, в обычный День мы имеем жертву Вечернюю и Утреннюю в начале и конце ночи на Земле, в субботу к ней присоединяется такая же жертва на Марсе, что означает конец Недели, когда Левый шаг соединяется с Правым, начиная малую Космическую эру Недельного шага: ведь Марс и Земля – левая и правая стопы Творения – а в Новомесячие левый шаг соединяется с правым, начиная большую Космическую эру Месячного шага, с открытым применением гравиротора и симулятивной ЛМИ*, в новый Сезон левый шаг соединяется с правым, начиная большую Космическую эру Сезонного шага, и в праздники Пасхи и Кущей - левый шаг соединяется с правым, начиная большую Космическую эру Годового шага двух полугодий конца/начала Вечности.
Малая Космическая эра начинается и заканчивается в конце ночи после Утренней жертвы: начинается в 1948 году и заканчивается в 2100 году субботнего Дня, последнего Дня в данной системе.
Малая Космическая эра служит в основном для переселения Человечества в новую геосистему на двух астероидах, оставленных возле Марса с прошлого переселения. Эти астероиды с реактивными двигателями на ядерном топливе используются в течение всего Месяца, при переходе с одной системы на другую внутри данного шарового скопления.
Большая Космическая эра начинается раньше и заканчивается позже: начинается ночью до Утренней жертвы и заканчивается Утром после неё: в единичном туманном Утре начинается незадолго до 1750 года и в сводном туманном Утре – незадолго до 1665 года, и заканчивается к 2800 году, то есть к 700 году туманного Утра нового Дня.
Иначе говоря, большая Космическая эра в семь, восемь или десять раз длиннее малой Космической эры, причём по расчётам Рематора, в туманном утре Месяца, Сезона и Года в аспекте массы человечества это соотношение равно 7, 7,5 и 8, если считать по линиям события. Как вы знаете, каждый процесс является событием, и каждое событие является процессом, с порядковым соотношением 1:7, – добавил старик, покосившись на Пита с Маком. – Пит, как называются определяющие точки процесса?
– Начало, зенит и конец, – сказал Пит, нехотя поднявшись.
– А события?
– Э-э… линия начала, линия конца и линия… э-ээ…
– Линия события, – докончил мэтр.
– Ага, – сказал Пит.
Старик хмыкнул, погладив свою белую бороду. Пит продолжал стоять, чуть сссутулившись под понижающимся серым потолком.
– Линия события, – повторил мэтр чуть резковатым старческим голосом. – Садись, Пит.
- Следовательно, туманное Утро Месяца должно начинаться в 1736 году, туманное Утро Сезона – в 1660 году, а туманное Утро Года – в 1584 году. Начало космической эры считается началом туманного Утра.
Кроме того, есть ещё псевдо-космическая эра, с которой начинается Утро обычного, или типичного Дня. Поскольку корень любого Утра идёт от Распятия, когда воскресает Господь, то начало псевдо-космической эры приходится на 1948 год, как и начало малой Космической.
Пит поднял руку.
«Ага», – подумал мэтр.
– Ну, Пит?
– А почему медное яйцо Лосева вылетело на Марс в 1611 году?
– По двум причинам… Во-первых, линией события здесь является не вылет аппарата, а начало его постройки. А во вторых, в сводном туманном Утре имеет место эффект сводного шага: длина Космической эры достигает максимума в первый день праздника. Это особенно заметно в туманном утре Года, что и отражено в книге Закона. А максимальная длина Рассвета и является его номиналом в данном Утре, не так ли?
Рассвет же – небесное название любой космической эры.
- Отметьте себе пока, - посмотрел на Мака старик, - что 1750 и 1665 года ночи – это конец Серебряного Века в раздвоенном отпечатке: по линии неформального цикла угасания и формальных ступеней упадка. Мы ещё к этому вернёмся, – пообещал он.
– Пора делать кофе, папа, – сказала Мария.
На часах было девять пятнадцать.
– С удовольствием, – сказал старец, весело посмотрев на неё.
В его глазах блеснули синие льдинки.
Текучие зелёные цифры в углу экрана показывали ровно 45 секунд после девяти пятнадцати. Мерно тикали часы за спиной у Мака. Их было слышно только в тишине. Вот как сейчас.
– Пойдём, Мак, – сказала Мария, поднимаясь.
Мак послушно встал с сиденья. Он уже привык к более домашней обстановке в тарелке НУ Восточного царства. Без особых церемоний.
– Я сейчас, папа, – сказала Митанни и скрылась за сдвижной дверью в тамбур.
Маку на секунду показалось, что в рубке невесомость. Сегодня было снова какао, на этот раз с белыми зефиринками.
- С пенопластом, – ухмыльнулся Пит, принимая у Марии с подноса оставшуюся чашку. – Подвинься, – слегка подтолкнул он Мака в бок.
Чашка отсвечивала матовой белизной, как белая лилия.
«Откуда у них столько…» – подумал Мак, глядя на лёгкие пузырьки зефиринок, плавающие на поверхности совсем светлого какао.
Он встал с белого холодильника со своей чашкой в руках, собираясь пересесть на табуретку рядом. Странно… еды нет, а кофе с какао навалом.
Со взбитыми сливками.
– Это их тётушка наготовила, – пояснил мэтр резковатым стариковским голосом. – Она увлекается кофеем и тартинками.
Он держал свою белую кружу в обеих руках, повернувшись спиной к пульту.
Вошла Митанни и неслышно села на серую кожаную табуретку.Мак заметил её, но было уже поздно. Пытаясь не опрокинуть на девочку своё какао, он крикнул «ой!» и грохнулся во весь рост у её ног. Митанни вовремя убрала ногу. Мак поднялся красный как рак. Чашка была у него в руке, но горячее какао дымилось на полу и частично на стене. Митанни, чуть отодвинувшись, посмотрела на Мака с непередаваемым выражением.
Мария на секунду застыла с чашкой какао в руке и вдруг расхохоталась.
– Вот умора, – сказала она, слегка порозовев.
Она была похожа на ангела.
Валентин Росгардович чуть улыбнулся, глядя на красного и взъерошенного Мака. Тот не знал, куда деться от стыда за свою неуклюжесть.
«Хорошо, хоть Митанни не облил», – подумал он.
– Не расстраивайся, милый, – сказал старик. – У этой барышни слишком острое чувство юмора.
– Ну тебя, папа, – сказала Мария.
– Ты чего, Мак? – запоздало спросила Митанни, чуть приоткрыв рот.
Она смотрела на него так, словно он вдруг выкинул фокус. Как в цирке… Мак всё ещё стоял, не зная, что делать с лужей какао.
– Ну вытирай, – сказала Митанни, подогнув ногу и ожидая.
Пит молча таращил глаза на товарища. Последний раз он видел, как Мак падает, в том походе на Риамелло. Когда его хлестнула ребристая лиана. Но он был далёк от мысли, что Митанни сделала ему подножку.
Достаточно далёк.
– Митанни, – неодобрительно покачал головой Валентин Росгардович.
Она вопросительно обернулась, раскрыв по-детски большие глаза. Мария встала, очутилась у буфета и достала из нижней дверцы в стене мокрую тряпку. Согнувшись как жница, она стала вытирать с пола светлое какао с белыми зёрнами зефиринок.
Митанни смотрела на неё, приоткрыв рот.
– Спасибо хоть чашка цела, – одобрил мэтр. – налей ему ещё, Митанни.
Давай, Мак, – сказала девочка и взяв у него чашку, склонилась над Марией к пузатому кофейнику на выдвинутом из стены верхнем столике.
На миг образовалась чудная фигура, похожая на диковинный живой цветок с длинными спадающими лепестками и двумя головками с тёмными синими глазами. Одна – золотисто-медная под тусклой серебряной сеткой, а другая – льняная в блестящем как ртуть обруче.
Валентин Росгардович крякнул от удовольствия и грусти. Дух момента сошёл на всех, и девочки одновременно обернулись на глазеющих на них Мака с Питом, распахнув темную синь бездонных глаз.
Мэтр отвернулся и стал что-то писать в своей большой чёрной тетради.
- Садись, Мак, – тихо сказала Митанни, встав с серой табуретки.
- Я не хочу, – пробормотал он, отступив и прислонившись спиной к выступающему углу стены возле буфета.
Верхний столик с кофейником был всё ещё выдвинут. Он был узкий, как маленькая книжная полочка мутно-белого цвета. Пит задумчиво прихлёбывал из чашки какао.
Оно было такое же горячее.
– Горячее, – сказал он.
- Угу, – кивнул Мак.
Он посмотрел на своё дымящееся какао. Небольшой осадок со дна кофейника ещё не совсем улёгся, медленно крутясь посреди чашки. С тех пор, как Пит попросил добавку, девочки всегда делали шесть чашек. Больше в этом кофейнике не помещалось.
Ярко начищенный кофейник блестел как золото. Это был старый бронзовый кофейник с длинным носиком и такой же изогнутой ручкой.
Он был без крышки.
«Из одного набора с подносом», – только сейчас догадался Мак.
На подносе он его никогда не видел.
Пол после Машиной тряпки почти совсем высох, и Мак решил сесть, сняв со стенки ещё одну складную серую кожаную табуретку на одной ножке.
Он пригладил волосы.
- Расскажи ему сказку, Маша, – тихо попросила Митанни.
- Про Красную Шапочку? – спросила Мария, снова севшая в своё кресло.
Кресло было повёрнуто к буфету. И ко всем остальным, кроме мэтра. Мэтр сидел чуть дальше сбоку от неё, и что-то писал в тетради на пульте.
      - Ну ладно, – протянула Мария, искоса посмотрев на Мака.
Мак остановил свою чашку на полдороге ко рту. Пит слегка хрюкнул. Он подумал, что они пошутили, но не стал смеяться в присутствии мэтра.
На перемене.
- Жила-была Красная Шапочка, – певуче начала Мария, не обращая внимания на Пита. – Она была ещё маленькая, и часто ходила в красной шапочке. Один раз у неё заболела бабушка…
Заболе-ела? – так же певуче протянула Митанни с сомнением в голосе.
- Не морочь мне голову, – сказала Мария. – И мама решила послать к ней с гостинцами Красную Шапочку.
Рассказчица чуть задумалась.
Девочка чуть облизала красные как вишня губы, задумчиво рассматривая серую кожаную стенку над Маком около двери в тамбур.
- А бабушка жила в дремучем лесу, в избушке с красными наличииками и высокой соломенной крышей. На крыше был красный конёк, в форме кобылиной головы.
- Конёк? – спросила Митанни.
Пит снова хрюкнул. На него напало смешливое настроение. Пишущий в тетради мэтр на минуту поднял голову, посмотрев на него.
- Ага. А спереди было три маленьких окошка. И в них заглядывали ветки яблони с большими зелёными яблоками.
Митанни хихикнула.
Мария подозрительно посмотрела на неё. Мак поймал себя на том, что он захвачен рассказом. Он и сам не знал, почему. Хотя мог бы и догадаться.
- Тогда мама позвала Красную Шапочку и говорит ей, – продолжала девочка, отвернувшись от Мака на табурете. – «Отнеси бабушке гостинцы, только берегись Серого Волка». Она дала ей корзинку с пирожками и сметаной, и Красная Шапочка пошла в лес.
Пит поставил чашку рядом с собой на холодильник. Маку начал представляться старый мультфильм про Красную Шапочку, который он не видел с детства. Округлённый угол стенки мягко упирался ему в спину.
- Конёк – это гребень крыши, – наставительно поправила Митанни, окунув тонкий палец в какао, чтобы проверить, насколько оно горячее.
Мак тоже так думал.
Но он не был уверен. Точнее, он знал, что такое конёк крыши. Но ведь и Мария была права. Так что смотря как посмотреть…
- Да ну тебя, – сказала Мария. – Шла она, шла по тропинке среди коренастых дубов… а вокруг всё было усыпано большими коричневыми желудями. И вдруг навстречу ей Серый Волк-Зубами Щёлк.
- Это из другой сказки, – поправила Митанни.
Она помнила наизусть все сказки, которые им рассказывали с детства. Но Мария всё рассказывала по-своему, и поэтому Митанни любила её слушать.
И всегда по-разному.
- Не мешайся, – сказала Мария, качнув головой с золотисто-ржаными прядками. – А волк ей и говорит: «Ты куда бежишь?»
Мак смотрел на ещё качающиеся золотисто-медные прядки, вылезающие из-под круглой сетки на её голове. Сетка была тусклого серебряного цвета.
- Она говорит: «К бабушке».
– «А зачем?»
– «Гостинцы в корзинке несу».
– «А что там у тебя?»
– «Пирожки с капустой и сметана».
– «И всё?» – спросил волк. – «Дай попробовать».
– «Возьми один», – сказала Красная Шапочка, и дала ему пирожок.
Серый Волк съел его, а потом подумал немного и говорит: «А где живёт твоя бабушка?»
– «Вон там», – ответила Красная Шапочка и показала пальцем.
– «А», – сказал Серый Волк и убежал, махнув своим серым хвостом.
– А разве он не сказал, что тоже пойдёт к бабушке? – спросила Митанни, снова обмакнув пальчик в чашку.
Ей показалось, что подогрев больше не работает. Такого с ней ещё не случалось. Эти чашки с подогревом почти никогда не ломались.
– Так и жди, – сказала Мария. – Что он, дурак, что ли?
– Правда, Пит? – спросила она, выжидательно посмотрев на него.
Она была похожа на ангела в байковом костюме тёмно-серого цвета.
Раздался звонок. Мак вздрогнул от неожиданности. Митанни встала с табуретки и подошла к нему со своей пустой чашкой.
– Давай сюда, Мак, – сказала она, протянув руту.
Мак торопливо в два глотка допил оставшееся какао и отдал ей чашку. Митанни заинтересованно поглядела на пятнышко от какао у него на лбу.
– И наши забери, – сказала Мария.
Пит уже садился на своё место на «Камчатке» за шкафом. Свою пустую чашку он оставил вместо себя на белом холодильнике.
«Словно заместителя», – подумал Мак.
Чашка Марии уже стояла рядом с чашкой Пита. Девочка повернулась на кресле лицом к мэтру. Тот поднял голову от тетради.
– Готовы, милые? – спросил он.
– Сейчас то же самое, папа? – спросила Мария.
– Да, – сказал он. – А ты потом доскажешь. Если зрители захотят.
Он скептически посмотрел на Мака с Питом, севших перед чуть наклонным серым пультом, как за партой, и принявших самый серьёзный вид.
– А как же пение, папа? – спросила Митанни, задвинув столик-полочку и вытирая руки узким вафельным полотенцем.
– Все уроки отменяются, – с раздражением сказал мэтр. – Временно. До дальнейшего распоряжения. А петь пока будете на досуге.
– Хорошо, папа, – сказала Митанни.
Она вытерла руки чуть влажным тёплым полотенцем и затворила узкую дверцу в самом углу буфета. После этого она проследовала к своему сиденью.
«Как пшеничное поле», – подумал Мак.
Когда оно колышется под ветром.
Чашеобразное сиденье слегка покачнулось, и Митанни открыла свою красную тетрадь. Мак вспомнил кота Мурра у командора Забелина. Это был матёрый сибирский кот самой классической окраски. Один раз, когда Мак был «на внушении» в кабинете командора, кот промчался как бешеный по книгам и креслам, и скрылся в каюте. Тогда же он оцарапал большой глобус, который стоял на полу возле резного книжного шкафа из тёмно-красного ореха. Этот глобус был высотой с человека. Говорили, что он трофейный. Он был совсем старинный, и изображал все земные планеты Западной Империи. Командор Забелин тогда ещё сказал, что кот почуял мышь.
Мак не понял, шутит он или нет.
Он поднял голову, и встретился взглядом с Митанни. Тёмная синева начала его затягивать в мир неведомого небесного блаженства.
Из которого нет возврата.
«Нарочно, что ли?» – подумал Мак, по привычке отведя взгляд. – «Сколько же они весят?..» – пришло ему в голову.
Он думал об этом и раньше. Это было интересно само по себе, но спросить было как-то неудобно. В том числе и у мэтра. «Сколько весят ваши дочки?»
Звучит немного невежливо.
Как на базаре… Митанни сидела, положив голову на кулаки и глазея на седого мэтра, как будто видела его в первый раз. Прозвучал второй звонок.
– Ну-с, приятели, – чуть скрипуче проговорил старик в чёрной рясе чуть вкрадчивым голосом. – Вернёмся к нашим баранам. – На чём мы остановились, Мак?
Мария обернулась на Мака.
В тёмныx синих глазах что-то промелькнуло. Маку вдруг пришло в голову, что она дочка священника. «Поповна», – подумал он со странным чувством, как будто он в какой-то неведомой сказке. Которая никогда никому ещё не была рассказана.
– На космических эрах, мэтр, – сказал Мак, встав.
– А точнее?
– М-мм… по-моему, на псевдо-космической эре, – помявшись, сказал Мак.
До него вдруг дошло, что старик пошутил. Типично учительская шутка. Про баранов… Он её уже слышал, когда-то давным-давно.
– А по-твоему, Митанни?
– На том, что 1750 и 1665 годы Ночи – это конец Серебряного века в раздвоенном отпечатке: по линии неформального…
– Достаточно, поспешно прервал её мэтр. – Это пока отложим, милая, – добавил он. – Итак, мы остановились на том, что в сводном туманном Утре длина Космической эры достигает максимума в первый День. Что было связано с вопросом Пита о первом космическом полёте медного яйца Лосева в 1611 году прошлого космического Дня. Поскольку сейчас не первый День праздника Кущей… А скорей наоборот, – добавил он, помолчав. – Итак, пойдём дальше. – Садись, Митанни.
Митанни села на место.
Она только что видела, как Лосев в потёртой кожанке отгоняет наганом тщедушных марсиан от врывшегося в красноватую почву большого медного яйца со слегка помятым боком. Ей было жалко тонких людей с большими глазами, у которых в то время были голод и смута, после отпадения Заокеанского края.
Хотя она и знала, что исторический Лосев был не совсем похож на описание в «Аэлите».
– Псевдо-космическая эра отличается от Космической тем, что в ней не происходит открытого контакта, – пояснил старик, увидев вопрос в глазах Пита. – А теперь пойдём дальше. Как вы понимаете, Месячный шаг всегда совпадает с Недельным, Сезонный – с Месячным, а Годовой – с Сезонным. Ибо как Неделя не может начаться в середине дня, так и месяц не может начаться в середине недели, и так далее. В незамутнённой логике Творения, конечно, – прибавил старец, взглянув на Мака. – Откуда следует, что в большие праздники, а именно в праздники Пасхи и Кущей, которые длятся по семь-восемь Дней и отражают, как вы помните, соответственно Весеннее и Осеннее сводное туманное утро Года, Месяц будет немного длинней, а его дом, то есть шаровое скопление – будет включать немного больше действительных геосистем.
– Почему так?.. Вернёмся немного назад.
Когда Земная сфера, то есть человечество, переходит в новую геосистему, старая «тонет», опускаясь в Преисподнюю сферу. Иначе говоря, становится старой системой, где в течение сорока лет после окончательного ухода Марс становится мёртвой планетой, а оставшееся на Земле человечество вымирает, уступая место гуманоидам, то есть жителям Преисподней сферы. Окончательным уходом считается последний контакт с уходящим человечеством.
Пит поднял руку.
Он до сих недоумевал, как старик догадался, о чём он хотел спросить. В чём разница малой Космичекой и псевдо-космической эры.
– Сейчас, Пит, – сказал мэтр, кивнув. – Во времена больших переходов и соответственно, больших сжатий Вселенной, происходит видовая миграция хозяев Преисподней сферы, переходящих на положение её жителей. Они и занимают б-планеты старых систем. Но это явление является исключением и носит временный характер.
Поскольку массовость миграции зависит от степени сжатия Вселенной, то и количество занятых б-планет при Годовом переходе больше, чем при Сезонном и так далее. Впрочем, при Недельном переходе их, вероятно, всего одна или две. А в начале Годового большинство старых систем в кольце Галактики полностью заняты. Имеется в виду относительное количество, конечно.
Но подробнее – потом.
- Ты заметил, Пит, что все занятые б-планеты старых систем населены низшими видами гуманоидов?
Пит встал, чуть сутулясь. Объяснения старика были довольно просты, но далеко не всегда понятны. Во всяком случае, ему лично.
– Мы это проходили, мэтр, – сказал он, смотря на Митанни за учителем в чёрной рясе.
Она сделала ему большие глаза, чтобы он к ней не приставал. Как будто это не она глазела на него часами. И надоела до чёртиков.
Пит пожал плечами.
– Вот как? – удивился мэтр. – Ну что ж, садись, Пит. А по какому же это предмету?
– По планетологии, – сказал Пит с места.
– Ах да, – вспомнил мэтр. – Ну ладно… итак, при переходе в новую систему старая «тонет». В туманное утро Месяца, и в первый День туманного утра Сезона и Года старая система остаётся в покидаемом скоплении, которое полностью «тонет» вместе с ней. В нём уже не осталось новых геосистем. В остальные Дни туманного утра Сезона и Года начальная базовая система находится уже в новом скоплении, - закончил он. – Теперь вернёмся к Космическим эрам. Как вы уже знаете, каждая космическая эра является утопающим шагом или частью утопающего шага, и они различаются по степени утопания.
Псевдо-космическая эра является псевдо-утопающим шагом, в котором утопает только ступня Творения: человечество не переходит в новую систему, не происходит открытого контакта между двумя планетами базовой системы, и она не «тонет», а остаётся действующей.
Малая Космическая эра является легко-утопающим шагом, в котором утопает не вся нога Творения, а только по колено: происходит открытый контакт между двумя планетами базовой системы, человечество единовременно переходит в новую систему, и старая система «тонет».
Большая Космическая эра является тяжело-утопающим шагом разной степени – Месячным, Сезонным или Годовым. В тяжело-утопающем шаге Творение утопает по бедро, по живот или по грудь.
Большая Космическая эра Месячного шага является единичным туманным Утром и целым утопающим шагом.
Большая Космическая эра Сезонного и Годового шага является частью сводного туманного Утра и соответственно утопающего шага.
Утопающий шаг Сезона состоит из десяти Дней, и делится на две части: одно Утро в старой базовой системе и девять Утр в новой базовой системе, и в каждой части «тонет» её базовая система – в начале первого и десятого Утра.
Утопающий шаг Года состоит из семи-восьми Дней, и делится на семь-восемь частей: одно Утро в старой базовой системе в покидаемом скоплении, и шесть-семь Утр в новых базовых системах в новом скоплении, и в каждой части «тонут» её базовые системы: в Пасху и в Кущи – в начале каждого Утра.
– Кхм, – сказал старик, посмотрев на Мака.
У того на лице было явное недоумение.
– И именно поэтому Годовой переход называется «Пасхой» и «праздником Кущей», – пояснил старик, не отрывая от Мака острого взгляда из-под кустистых бровей. – В празднике Пасхи восемь дней, но празднуются только семь из них. Так что один из них недействителен, как и сказано в книге Закона. В первый день Пасхи приносится только обычная вечерняя жертва, но подчёркивается, что эта жертва вкушается перед дорогой, и в дорогу пойдут только те, кто совершил и принял её.
А поскольку «7», в отличие от «8», число неполное, то и разбивается оно на две части – до черты перехода и после неё. То есть, с базовыми системами в старом скоплении и уже в новом.
А вот «8», как число полное, рассыпается на восемь частей, и в каждой отдельной части «тонет» её базовая система. Откуда и название «Кущи». А с другой стороны, “Пасха”.
Пит поднял руку.
– А почему «7» неполное число? – спросил он, увидев в глазах старца одобрение.
– Ну, – крякнул тот. – Что ж это вы, братцы? И ты не знаешь? – обратился он к Маку.
Мак опустил голову, скосив глаза на соседку с тёмно-рыжими кудряшками. Та повернулась к нему лицом, и он невольно опустил глаза.
– He, – выдавил он.
– Скажи, Мария, – вздохнул учитель в старенькой чёрной рясе.
Он вспомнил, что у них не было нумерологии. Вообще как предмета. А те предметы, которые были, имели не такое содержание.
– В зависимости от чётности, числа делятся на неполные, полу-полные и полные, – встала она и нагнувшись, поправила тёмную резинку байковых шаровар, оглядываясь на Мака.
Одна коленка на шароварах была заштопана.
– Понятно? – спросил старец.
– Да, мэтр, – сказал Пит.
Мак кивнул.
– Тогда пойдём дальше, – сказал учитель. – Поскольку согласно книге Закона, в звёздном Месяце не может быть меньше пятидесяти звёздных недель, то вторая часть Сезонного перехода и прибавляет к шаровому скоплению звёздного Месяца одну реализованную геосистему и шесть звёздных Дней, или чуть меньше половины звёздной Недели. Это не считая тринадцатой расколотой Недели, которая в данном аспекте совсем ни при чём. О ней мы поговорим попозже, – добавил он. – Если время позволит.
Таким образом, в первом Месяце звёздного Сезона будет не пятьдесят, а пятьдесят две реализованных геосистемы.
А вторая часть Годового перехода прибавит к шаровому скоплению звёздного Месяца уже семь реализованных геосистем и семь звёздных Дней, или почти половину звёздной Недели, и следовательно, в первом и седьмом Месяце звездного Года будет уже не пятьдесят две реализованных геосистем, а пятьдесят восемь. И это – самые длинные Месяцы в Году Вечности. Шесть лишних геосистем играют в данном случае роль джокера, который в классической древней игре может принимать только шесть обличий, согласно земному числу Отражения.
Валентин Росгардович заглянул в тетрадь.
Толстая чёрная тетрадь лежала раскрытая на пульте. Красный ежегодник лежал чуть повыше. Там он записывал только личные планы и замечания.
- Теперь уточним кое-что о мостах, – сказал он. – Галактика и вся Вселенная, как часть Творения, не могут существовать без присутствия Бога. А это и значит – без присутствия богочеловека, как он назван в Писании — поскольку младший брат Бога единосущен Ему, как Его действительный образ и подобие. Поэтому Человечество, то есть Земная сфера, исполняет в Творении функцию Стены и Моста.
Моста между Небом и Преисподней в видимом присутствии Божьем.
Ибо Бог присутствует в Творении двояко: видимо в творениях, которые являются Его образом и подобием, то есть жилищем, и невидимо в Духе святом.
Видимое присутствие Божье является основой бытия, а невидимое присутствие – основой существования каждой части Его творения. Иначе говоря, основа бытия – это источник жизни вообще, а основа существования – исток жизни каждой части Творения.
Таким образом, присутствие человека в Преисподней является её видимым питанием, то есть источником её существования от Бога в качестве источника жизни, а присутствие в Земной сфере первичного искажённого тела жителя или хозяина Преисподней является проводником его невидимого питания от Духа Святого, в качестве истока его жизни.
Поскольку материальная пустота является отсутствием Творения, то есть присутствие материи в материальной сфере и является местом присутствия Духа в божественной или отчуждённой форме, то и святой Дух действует в этой сфере не иначе, как в воплощённых творениях. С той разницей, что действуя в Своём неискажённом или временно искажённом жилище, человеке, Бог заглядывает ему в душу или смотрит на неё издалека, а действуя в Своём искажённом жилище, жителе или хозяине Преисподней, Бог смотрит на его душу издалека через очистительное стекло – его первичное искажённое тело в Земной сфере, в виде животного.
Форма первичного тела искажена отсутствием разума в степени, соответствующей искажению сердца, то есть осквернённости данного жилища, каковое отсутствие и служит ему очистительным стеклом. Ибо без разума нет вины: где нет образа, там нет и подобия.
Временное осквернение является временным искажением жилища, а постоянная осквернённость является искажением жилища, запечатанным Судом. Что же касается человека, то каждый из нас бывает и временно искажённым, и неискажённым жилищем Бога, хотя и в разной пропорции. Конечно, людей с не выдохшейся или возрождённой совестью святой Дух посещает чаще, – и эти посещения и являются нашим неискажённым состоянием.
Частота и длительность посещения человека святым Духом, то есть пребывания человека в своём неискажённом состоянии, зависит от его близости к Богу, а эта близость явлена в основном в состоянии его совести и в полноте его натуры, по шкале которой люди делятся на семь категорий – три отрицательных и четыре положительных… как вам должно быть уже известно, – закончил старик, оглядывая Мака и Пита.
Оба солдата были озадачены и уже некоторое время ничего не записывали.
Это было совсем не то, что они проходили по богословию. Хотя Мак вспомнил что-то такое, на уроке символики у Владимира Ильича… Это было недавно, всего два месяца назад.
– Ну-с, мои милые, – произнёс мэтр, помолчав. – Кто не успел записать, спросите потом у Митанни.
Как завуч, к которому привели двух провинившихся учеников. Мак с Питом были тут новичками, и с ними обращались соответственно.
– На каждой обитаемой планете Преисподней сферы в нашей Галактике присутствует некоторое количество людей, продавшихся Сатане, и несколько пленников. И это присутствие первозданно неизведанной души в каждой светящейся в чёрном небе пылинке делает для нас таким таинственным звёздное небо…
Пит с Маком почти одновременно подняли руки.
– По очереди, братцы, – развёл руками мэтр, усмехаясь в густую белую бороду.
Мак оглянулся на Пита и опустил руку.
Мария что-то старательно записывала в тетрадку. Свисающие из-под сетки кудряшки слегка колыхались от движения головы. Они доходили до половины щеки девочки.
– А почему Вселенная сейчас расширяется? – спросил Пит, не спеша подымаясь с места.
– А что вы проходили по космогонии? – подозрительно спросил старик, уставив на Пита колючий взгляд из-под густых бровей.
– Ну-у… – сказал чуть струсивший Пит.
Краткий курс космогонии он давно уже позабыл. В основном у них была астрономия. А ещё основательней — астронавигация.
Она была всегда, с начала до конца.
– Назови-ка мне виды геосистем. По порядку.
Пит немного обиделся.
Он не знал, что практика – это учёба и воспитание. Точнее, знал, но не принимал этого на свой счёт. По части воспитания.
Он просто не знал, в чём оно состоит.
– Нереализованные, – начал он, слегка насупясь. – Те, которые не дошли до стадии обитания человеком… Реализованные делятся на три вида – старые, которые прошли стадию обитания, новые, которые ещё до неё не дошли, и действующие, которые находятся в стадии обитания. Новые и действующие называются действительными, а старые – недействительными.
– Хорошо, – кивнул мэтр. – Вселенная почти всегда расширяется, потому что стадии сжатия гораздо короче стадий расширения – точно так же, как стадии подъёма и упадка в истории человечества. И по той же самой причине. Мало того, это – один и тот же процесс. Быстрый взлёт и медленное парение вниз – вот росчерк пера Создателя. Это во-первых… - Садись, Пит, – добавил он. – Кроме того, видимая Вселенная не идентична существующей. Как вам уже известно, – с некоторой ехидцей прибавил седобородый старец, потеребив белыми пальцами звезду у себя на груди.
Он был похож на волшебника.
- Следовательно, цикл видимой Вселенной не совпадает с циклом существующей. На большом расстоянии вы видите изображение, а не сам предмет… Это во-вторых.
А в-третьих, Вселенная имеет форму поверхности шара, которая расширяется так же, как сжимается - при расширении возникают новые точки на всей поверхности шара. Я имею в виду массовое или равномерное сжатие, которое и означает стадию сжатия.
Мак снова поднял руку.
– Говори, Мак, – сказал мэтр.
– А какая Линза между Днями праздника, полная или сжатая?
– Хм… А я и забыл, – пробормотал мэтр. – Да, конечно.
Он был в некотором смущении.
– Хорошо, Мак, – похвалил он. – Дело в том, что Дни праздника – как ступеньки, а не как дорожка. И поэтому Линза между ними – всегда полная, а не сжатая. Ведь масса человечества проявляется в первую очередь не в количестве планет, а в количестве их населения. Сами подумайте, зачем Дни, если бы они не были ступеньками? И сравните с другими праздниками: в Субботе и Новомесячии – одна ступенька, в Пасхе – семь-восемь, и в Кущах – восемь.
– А куда они ведут, папа? – невинно полюбопытствовала Мария, сунув в рот кончик, карандаша. Карандаш был синий, а кончик блестел красным лаком.
– А ты как думаешь? – спросил старик, хмыкнув. – Праздность всегда ведёт вниз, моя милая.
Она его рассмешила.
Он представил себе на минутку, о чём она сейчас думает. О неровных ступеньках вырубленной в горе лестницы, спускающейся среди зелени к морю.
– А теперь уточним ещё парочку вопросов, – сказал он, снова заглянув в свою тетрадь. – Записывайте, девицы и рыцари.
Первое.
Три вида связей, о которых мы говорили, являются тремя видами любви в духе и тремя видами притяжения в материи, и соответствуют трём видам свидетельства о Создателе, о чём читаем в первом послании апостола Иоанна.
Причинно-целевая связь в логике является любовью к Создателю в себе или «агапе» в духе, тоской по Создателю в материи, и соответствует свидетельству духа в материальном мире.
Причинно-следственная связь в логике является любовью или «эрос» в духе, магнитным полем в материи, и соответствует свидетельству крови в материальном мире.
Причинно-зависимая связь в логике является братством или «филиа» в духе, гравитационным полем в материи, и соответствует свидетельству воды в материальном мире.
Как видите, первый вид логической связи не материализуется, ибо является непосредственной связью с Создателем. В причинно-целевой связи, называемой в логике отражением, на духовном уровне тварь соединяется с Создателем, её сотворённость исчезает, и остаётся только «Я», а на материальном уровне тварь разъединена с Создателем, её сотворённость застывает, и остаётся только одинокое «я».
Духовный уровень соответствует соединению с Создателем, которое называется Любовью, а материальный уровень соответствует разъединению с Создателем, которое называется тоской.
Поскольку эта связь не материализуется, она и является внутренней движущей силой твари в разъединённом состоянии в материальном мире в качестве «я», в том числе и в двух крайних формах этого состояния в Преисподней сфере под землёй. Из чего также видна высшая природа этой связи, по сравнению с остальными двумя видами связи, которые материализуются и становятся внешними движущими силами твари в разъединённом состоянии в качестве материальных атрибутов этого «я», то есть магнитных и гравитационных полей, образующих материю, коей это «я» и обладает в меру своей материализованности, или разъединённости.
В причинно-следственной связи, называемой в логике отпечатком, на духовном уровне две половинки творения отпечатываются друг в друге, образуя парную цельность, что мы и видим на материальном уровне в их совокуплении, образующем такую же цельность.
Старик остановился и взглянул на Мака.
Щёки Мака залились краской под неумолимым взглядом двух пар тёмных синих глаз. Обе девочки смотрели на него, потому что Пит спрятался за шкафом.
После школы всё обучение шло раздельно. Хотя курсанты и практикантки служили вместе по линии Флота, где и имели военные звания.
«Так-так», – с удовольствием подумал Валентин Росгардович.
– Но об этом после, – сказал он. – За чаем…
В причинно-зависимой связи, называемой в логике тенью, на духовном уровне двое или больше участников помогают друг другу, составляя братство или сборную цельность в духе, а на материальном уровне зависят друг от друга, составляя крысиную стаю или сборную цельность в плоти.
– Значит, любовь сильнее, чем дружба, папа? – спросила Мария с места, не подняв руки.
Она повернула кресло к нему, легонько крутнувшись ногой.
«Дудки», – подумал Пит.
Старик покачал головой.
– Не крутись, Маша, – сказал он и посмотрел на Пита. – Полюса магнита не существуют друг без друга, тогда как сами магниты – вполне могут, если придётся. Ясно? Говори, Мак, – добавил он.
– А почему тогда в названии связи неравенство её членов?
– В логике Творения иначе не может быть, так как всегда есть то, что приклеивают, и то, к чему приклеивают. Если, конечно, в этом есть хоть какой-нибудь смысл. А без смысла ведь нет и логики, ибо это в некотором роде одно и то же, – чуть язвительно промолвил мэтр, усмехаясь в бороду.
В его глазах блеснула хитрая искорка. Мария оглянулась на Мака, и он от стеснения стал записывать в тетради подряд всё, что сказал мэтр.
– Но это совсем не означает неравенства участвующих в связи, – добавил тот, – так как связь по определению – явление двустороннее. То есть она обращена в обе стороны.
Поэтому участники связи могут быть неравнозначны, но не могут быть не равны, как таковые. Ибо без одного конца палки нет и другого.
Без тени нет того, кто её отбрасывает, без ноги нет головы и без отражения нет отражаемого. Всё это просто говорит о том, что кроме «Я» ничего нет.
Мария взглянула на Мака, повернув голову, и он вдруг ощутил это. Стало очень тихо… Это было странное чувство, какого он никогда ещё не испытывал. Как будто всё Бытиё очутилось в глазах у Марии.
Вообще всё.
В её чёрных зрачках.
«Вот оно что…» – смутно подумал он, посмотрев на пульт. – «Скрытое в нас Я…»
Это мимолётное ощущение было не чувством или мыслью, а где-то выше их. Там, где они сходятся в одной точке. Он пока не знал, что отражение сливается с Отражаемым при слиянии пары в цельность.
Нa небесах.
И что падение с Неба и есть удаление от Единого, когда из цельности Его отражения возникает разбитая пара. Примерзая к материи в Земной сфере.
В чудесной и страшной сказке.
Мак перевёл взгляд с пульта. Девочка отвернулась и смотрела на мэтра. Золотисто-ржаные завитки всё ещё качались. Маку показалось, что он здесь уже всю жизнь. Карандаш в белых пальцах Марии, Пит за зеленоватым шкафом «Оки» и нестёртое пятнышко какао на серой кожаной стенке внизу возле двери в тамбур…
И колючие синие льдинки в глазах седобородого старца в чёрной рясе.
– Что-то мы сегодня отвлеклись, – сказал мэтр, посмотрев на часы на стене. – Ну что ж, остаток урока посвятим побочным вопросам… В логике Творения неравнозначные связи идут только от Творца к творению, от духа к материи, и от материи к материи. В последнем случае они неравнозначны только по форме. В материи как кромке Творения форма отделена от содержания, порождая формальную неравнозначность.
Эти три типа неравнозначных связей образуют три ступени Бытия, которые отличаются друг от друга как Ступень, ступень и изображённая ступень. Как видите, связи отличаются по ступени или уровню, по виду и по первичности связи. О которой мы уже слегка упоминали. Помните?
Мэтр задумчиво оглядел своих слушателей.
Двое солдат и две девочки. Они были чем-то очень похожи, но и разницы было хоть отбавляй. Даже у Марии с Митанни. Хотя они и были близнецами.
«Ничего они не помнят», – подумал он с лёгкой грустью. – «Кроме Митанни, конечно.»
Просто для них всё это было не таким уж важным. Даже для Мака.
«Старик и юноша стоят
Как дуб и спелый виноград», – вспомнилось старику двустишие, которое сочиняли безвестные поэты в цепочке несчётных миров и цивилизаций Вечности. В том числе и он… Потому что это была правда.
Всегда.
– Не пугайтесь, милые, – сказал он, нарушив затянувшееся молчание. – И нам, старикам иногда полезно задумываться.
Лица Пита и Мака опять приняли обычное выражение, но на лице Пита тень озадаченности держалась чуть дольше. Она была довольно забавна.
Митанни фыркнула.
– Ну-с, – неодобрительно посмотрел на неё старец. – Из всех ступеней и уровней связей для нас представляют интерес только те, которые не выходят за пределы духа, точнее не касаются материи, а именно, Творец-Творение и дух-дух.
Первый вид связи в ступени Творец-Творение является единением с Богом в «Я» и называется Любовью. Эта связь выходит за пределы Творения, уничтожая всякую сотворённость путём единения твари с Творцом, и тем самым неравнозначность: ибо Создатель видит в зеркале только самого Себя. Эта связь означает: Сын и Отец – одно.*
Второй вид связи в ступени Творец-Творение является соединением с Богом в действии и называется милостью. Эта связь означает действие Творца в твари: тварь – отпечаток Творца.
Третий вид связи в ступени Творец-Творение является объединением с Богом в воздействии и называется правдой. Эта связь означает воздействие Творца на тварь: тварь – тень Творца.
Первый вид связи на уровне дух-дух – это отражение отец-сын, которое является вторичным отражением связи Отец-Сын в ступени Творец-Творение.*
Второй и третий виды связи на уровне дух-дух – это любовь и братство, о которых мы уже говорили.
– А вторичное разве не тень, папа? – вдруг спросила Мария, мельком посмотрев на Мака.
Она подняла руку, прислонившись к пульту и поставив на него локоть. Мак перестал писать, повернувшись к седому учителю.
– Конечно, тень, – ответил Валентин Росгардович. – И поэтому отношения отца с сыном являются не «агапе», а братством в форме «агапе». Что, возможно, и ставит любовь к сыну немного выше по форме, чем любовь к брату, – но в пределах той же категории братства. Откуда и проистекает градация близости в законах всех времен и народов, – добавил старик, чуть подумав. – Муж – жена, родители – дети, братья и сестры.
     – А почему Сын относится к Творению, Валентин Росгардович? – спросил Мак.
– Сын является порождением Отца в творении, не так ли? – добродушно ответил старик. – И поэтому как Порождение говорит «Я и Отец – одно», а как Творение – «Авва, Отче».
«Не Моя воля, но Твоя да будет».
Итак, в причинно-целевой связи Бог – Причина и Цель, в причинно-следственной связи Бог – в причине и следствии, а в причинно-зависимой – от Бога – причина и всё, что от неё зависит.
– Второе, – безжалостно продолжил мэтр, перехватив взгляд Митанни на стену. – Четыре Сезона-времени делятся на семь Сезонов-дней следующим образом: Весна – Оживление, Почкование и Распускание, Лето – Завязь и Плод, Осень – Собирание Плода, и Зима – Бесплодие.
– Третье, – сказал мэтр, перелистнув свою чёрную тетрадь. – Представим себе Вселенную в виде большого мыльного пузыря…
Митанни сделала большие глаза. До конца урока оставалось всего четыре минуты. Пит за шкафом сидел, закинув руки за голову.
– Скажем, сто тысяч лет назад он лопнул, – спокойно продолжал старик. – Что вы увидите?
«Ничего», – бормотнул себе под нос Мак.
– Правильно, – сказал Валентин Росгардович, поощрительно кивнув, как будто перед ним были первоклашки. – А через десять миллионов лет вы увидите, как начинает исчезать одна галактика, через одиннадцать миллионов – ещё две, и так далее, сначала по возрастающей.
«Ну и слух», – подумал Мак с небольшим смущением.
– А она лопнула, папа? – спросила Митанни, не отводя от старика широко раскрытых глаз.
Как бездонные озёра тёмного синего цвета. Маку представились горы, холодная вечерняя роса на лугу и тёмно-лиловый закат. Было трудно понять, чему она удивляется больше – тому, что старик начал новую тему, или тому, что Вселенная лопнула.
«Наверно, одинаково», – подумал Мак.
– Конечно, – кивнул головой старец в чёрной рясе. – Наконец, через четырнадцать миллиардов лет вы увидите, как начинают исчезать последние, самые дальние галактики лопнувшей Вселенной. Их будет одна-две, поскольку она имеет форму сферы.
Пит захлопал глазами.
Этого он ещё точно не слышал ни от одного учителя. Он вспомнил теорию Гобла о расширении и сжатии. Но старик явно говорил совсем другое.
- Ну а в последующие четырнадцать миллиардов лет вы будете видеть только Сезонные и малые сжатия, конечно, в тех же космических темпах. И всё это – наряду с появлением новых галактик в уже расширяющейся Вселенной. То есть, с появлением исчезнувших галактик на новом месте и их движением в точки исчезновения. Так как пульсация Вселенной единична, и всё возвращается на свои места.
Как видите, Вселенная имеет два аспекта – видимый и реальный, и существует в двух фазах – расширения и сжатия. Так, что в видимом аспекте эти фазы накладываются друг на друга, а в реальном – сменяют друг друга. Если учесть, что время свёртывания галактики равно её поперечнику, который всегда больше космического Дня длиною в 14700 лет, то налицо ненаблюдаемость этого процесса в пределах одной цивилизации. А остальное можете рассчитать сами, если появится интерес.
Валентин Росгардович закрыл и застегнул свою тетрадь. Мак посмотрел на часы.
Зазвенел звонок, на большую перемену. Неожиданно что-то щёлкнуло, и в рубке стало полутемно, как в погребе. Хотя на часах было всего пятнадцать минут первого.
– Опять чинить, – проговорила насмешливо Мария в полутьме сбоку от Мака. – В потёмках.
– А что? – спросил Пит, поднимаясь со своего места на «Камчатке»
Но вместо «аврала» только замигала красная лампочка на сером кожаном потолке. Мария посмотрела на него исподлобья, как будто он сморозил глупость.
Она пожала плечами.
– Все свободны, – сказал мэтр.
Он посмотрел в полутьме на Пита, но увидел только ноги под пультом. Мария начала складывать в портфель свои тетрадки.
– А что? – тихо сказал Мак, тронув за плечо Марию.
Ему показалось, что стало чуть холоднее. Похоже, дело касалось климатической системы. У него было мало опыта в этой области. Но наверняка больше, чем у Марии.
Или Митанни.
– Ужас, – сказала Мария, обернувшись к нему и надув одну щёку. – Опять вариатор сломался. Пойдёшь чинить?
Мак посмотрел на надутую щёку, бледнеющую в тусклом свете. В неё упирался язык. Она глазела на него с непередаваемым выражением.
– О починке мне доложите, – сказал мэтр, уходя.
Пит приложил ладонь к мягкой обшивке потолка.Через овальные дырочки шёл воздух. Он явно стал чуть холоднее.
– Идёт, – сказал он задумчиво.
– Ага, – сказала Мария, блеснув в полутьме большими тёмными глазами. – Только это ненадолго.
Мак вспомнил сеновал у тётушки Элли. Как он смотрел вечером через щель между потемневшими досками на большую звезду в холодном голубом небе. Это было осенью…
– Пошли, – сказал он.
…
Внизу было так же полутемно.
Как. на сеновале поздним летним вечером. Только пахло грибами. В середине потолка над главным сердечником тускло горел забранный в решётку пыльный плафончик. Обмотка сердечника тихо гудела.
В подполе тарелки было одно помещение в форме неширокого коридора вокруг синих кожухов сердечника. Рядом с железной лесенкой в открытый на потолке люк в рубку, вниз шёл покатый пол запасного выхода. На дверце выходного люка горел красный огонёк.
Второй запасный выход был напротив, с той стороны сердечника.
– Не толкайся ты, – сказала Митанни спрыгнувшему со ступеньки Питу.
Возле узкой железной лестницы стало довольно тесно. Проход вокруг сердечника был всего полтора метра шириной. Вверху в открытом люке сиротливо белел в полутьме край холодильника.
– Мария, – проговорил Мак. – А зачем у тебя эта сетка?
Он невольно оказался прижатым к ней, на секунду почувствовав под мягким байковым костюмом тоненькое живое тело девочки.
– Это аурин, – сказала она, отступая. – Такой оберег. Освящённый. Хочешь подержать?
– Угу, – кивнул в полутьме Мак.
– Вон там, Пит, – сказала Митанни за его спиной.
Мария сняла с головы свою сетку и протянула её Маку. Прижатые тёмно-медные локоны шевельнулись, освобождаясь от груза. На них отпечатались ромбы.
– Чего вы тут встали? – недовольно сказала Митанни. – Идите.
Пит с любопытством оглядывался. Он здесь был только один раз, тогда на Фиалле. Тогда он мало чего заметил, потому что почти сразу выскочил из подпола.
Была боевая обстановка.
– А кто у вас двигатель чинит? – спросил он.
– Мы, – сказали девочки вместе.
У них был немного виноватый вид. Как у малышек, которые запустили свой сломанный автомобиль. В повести про Незнайку в Зелёном городе.
– На, – сказал Мак, отдавая Марии тёмную металлическую сетку, тускло блеснувшую в полутьме. – А из чего она?
Сетка оказалась довольно тяжёлой. Взвесив её в руке, Мак слегка подивился, как её носит тоненькая девочка с золотисто-ржаными кудряшками.
– Я же тебе сказала, – пожурила она его. – Аурин. Серебро с белым золотом.
Мак посмотрел на тонкую шею девочки в тёмно-ржаных локонах. Митанни уже показала Питу шкаф с блоком климатизации. Пит копошился внутри, а Митанни стояла рядом и заглядывала, что он там делает. На маленьком, с ладонь экранчике в руке Пита горела схема с красной точкой сбоку. Схема исчезла и появились буквы «группа А».
Митанни заглядывала Питу через плечо.
Пит с лёгким щелчком вытащил чёрный ящик с литерой «А». Он был размером с кирпич. На экранчике загорелись буквы «стержень 12».
– А на сколько у вас запаска? – спросил Мак, подходя вслед за Марией.
– На двадцать четыре часа, – сказала она.
– А потом что?
– Не знаю, – протянула она в полутьме, слегка пожав плечами.
Тут в погребе они были совсем тёмными. Пит присел на корточки, разглядывая схему на маленьком экранчике ординатора.
– Хм, – пробурчал Мак.
В этих тарелках приходилось экономить электричество. Несмотря на запасные аккумуляторы трёх разных видов. Маховые, гидравлические и плазменные.
Он вспомнил ежедневную подзарядку.
«Ну и ну», – подумал он.
Можно было конечно снять напряжение с двигателя. Но он не любил ненадёжности в таких делах. Он любил основательность.
– Сервомотор отказал, – сказал Пит. – Главный… где он тут у вас?
– Не знаю, – пожала плечами Мария.
«Хм», – подумал Пит.
Он бы тут всё излазил, на её месте. Тарелка была маленькая, но со своей любопытной техникой. Как наверху, так и внизу.
И внутри.
– Вон там, – протянула руку Митанни.
У неё был тонкий напевный голос, как у Золушки, которая пасла гусей в древней сказке о Железном кольце. Пит читал её в пятом классе.
– Ты чего? – спросил он, слегка сбитый с толку странным выражением в голосе Митанни.
Он заглянул ей в лицо.
В нём была странная задумчивость. В прозрачных как тёмно-синяя глубина в колодце очарованных глазах отражался иной мир.
– Слушай её больше, – сказала Мария. – Ты что, ненормальный?
Митанни была в заколдованном подземелье Кьеллимарского предгорья, и уже слышала чьи-то цокающие шаги в дальнем сводчатом коридоре. Из стен по бокам торчали железные лапы с горящими факелами.
Пахло вековой пылью и смолой.
– Ладно, сейчас посмотрим, – сказал благодушно Пит, нажимая кнопки под экранчиком своим указательным пальцем.
Палец был шершавым от кислотных дождей и твёрдой смазки. Пит любил чинить. Почти также, как стрелять из-за скал в двадцатиметровое чешуйчатое чудовище с двумя головами. Чувствуя рядом плечо Криса.
Главный сервомотор климатики был внизу в двух шагах справа.
– Закрывай, – сказал Пит Маку, отстёгивая зажим.
Мак посмотрел в ребристый железный пол служебного отсека. В полуметре под ним была космическая бездна. Он машинально взялся за ручку и опустил деревянную шторку шкафа. Она была из крепких дубовых палочек, слегка потемневших от времени. Пит уже рылся в нижнем отделении соседнего шкафа. Вообще-то Маку здесь было делать нечего, но ему не хотелось уходить. Он опёрся на пыльный кожух сердечника и почувствовал от него зуд в руке. Округлый кожух поднимался к центру, доходя по высоте примерно до груди. Поэтому весь служебный отсек просматривался насквозь.
– Одень перчатки, – посоветовал он Питу.
– Ага, – подтвердила Мария. – А то моментально… и в море.
Она так хорошо собезьянничала, что Мак хрюкнул. Он вспомнил Никулина в тюбетейке, в роскошной даче над берегом далёкого синего моря.
– Море… – пробормотал Пит. – А где они?
– А там разве нет?
– Не-а, – мотнул головой Пит.
– Да вон они.
– Где?
– В щёлке.
– М-мм… – произнёс Пит, тараща глаза в тусклом свете аварийных лампочек.
– Экий ты, – сказала Мария, дёрнув его сзади за складку гимнастёрки. – Вон там. Она показала пальчиком.
«Понравилось…» – угрюмо подумал Пит.
Воцарилось молчание.
Маку показалось, что воздух стал каким-то ненастным. Правда, климатические системы корабля перестали работать.
Но так быстро…
«Чудится, что ли», – подумал он.
– Надо обмотку менять, – проговорил Пит минут через пять.
– А трудно? – озабоченно спросила Мария, потешно наморщив нос в полутьме.
– Не-а, – сказал Пит. – А у вас есть?
– Чего?
– Ну… запасная.
– Не знаю, – помотала она головой. – Надо у папы спросить.
Она нагнулась, заглядывая к Питу.
Её макушка в тёмных ромбах была ему немного выше плеча. Полоски сетки были чуть темнее волос. А волосы почти не отсвечивали медью в полутьме.
«А Крису была бы до плеча», – подумал Мак.
Пит всё возился.
Мак отвёл глаза и посмотрел на Митанни рядом. Она полусидела около него на тёмно-синем кожухе, чуть поодаль от Пита с Марией. Перед тем, как опуститься на кожух, она вытерла ладошкой пыль. На Мака вдруг нашло смущение. Как будто он только что с ней познакомился.
– А ты не знаешь?
Он чуть не сказал «вы».
Она вполне могла. Во всяком случае, надо было спросить до того, как смотреть в ординаторе. Тем более, что там могло быть не всё. Мак вспомнил, как на Линке они с Питом и Крисом нашли в вездеходе немаркированные обоймы к башенному «свольверу».
Он до сих пор удивлялся, откуда они там оказались.
– Я? – удивлённо произнесла девочка тонким голосом. – Не-ет…
Тут нету, – сказал Пит, подняв голову.
Такой запчасти, конечно, не было. Он так и чувствовал. Потому что по опыту знал, что нет всегда того, что нужно до зарезу.
Как сейчас.
– Ну, что будем делать? – проговорил Мак.
У него, конечно, была идея. Но он хотел спросить у Пита… Для обоюдной проверки. Сейчас для этого было самое подходящее время.
– Давай пустим через компенсатор?
– А перегрузки не будет? – спросил Мак.
Идея была та же.
Что было неудивительно. Они вместе служили во Флоте уже почти четыре года, и были отнюдь не новичками. Во всех отношениях.
– Ага, – сказал Пит. – Когда курица грушу снесёт.
Пит иногда выражался нелицеприятно. У Мака появилось желание дать ему по шее. Перед девочками это было неприятно. Не то, а другое. Но он пересилил себя. Приходилось считаться с условностями. И с близостью начальства.
Валентина Росгардовича.
– Ну давай, – сказал он, поглядев подозрительно на Митанни, полусидящую рядом на кожухе.
Тот слегка прогинался под тяжестью Мака. Он чувствовал под собой едва заметное низкое гудение гравимагнитного ротора.
– Плесень какая-то… – пробормотала тоненьким голосом девочка, нагнувшись и проведя пальцем по ячейке железного пола.
Она наклонилась, легко согнувшись вдвое. Как будто у неё в поясе был просто штырёк, как у куклы из стальных трубочек.
Как две стрелки на циферблате часов.
– Видишь, Мак? – сказала она, посмотрев на него снизу и показав вымазанный в чём-то пальчик.
Как тогда у холодильника.
Опрокинутое вниз белое лицо с водопадом льняных волос и холодной тёмной синевой больших глаз. Только теперь тёмные глаза были полны синеватой зимней ночи. Мутно белеющий поток волос рассыпался по потёртым рёбрам стального пола и снова взлетел вверх.
Сталь тускло поблескивала.
– Угу, – кивнул Мак.
Вообще-то можно и перемотать… – сказал Пит задумчиво. – У вас амальгамник работает? Он не помнил, входит ли тот в стандартное снаряжение тарелки МИГ-21. Но по идее должен, раз аппарат автономный…
– Делай и то, и другое, – решил Мак. – Чтоб потом не чинить.
– А старик с урока отпустит? – спросил довольный Пит.
В его голосе было сомнение.
– Наверно, – пожал плечами Мак, оглянувшись на Митанни. – Отпустит?
Она пристроилась за Маком, полусидя на кожухе и нюхая свой палец. Пахло грибной плесенью. В этом погребе не убирались.
Никогда.
– Не говори так, Пит, – сказала Мария, взъерошив ему волосы. – Не старик, а папа.
В другой руке она держала катушку с приводнъм шнуром.
Пит вытаращил на неё глаза. До сих пор она спокойно слушала, как они с Маком называли учителя стариком. Но теперь до неё дошло.
Что-то такое.
– Ты чего? – сказал он, почесав в затылке.
– А можно мне, Пит? – вдруг сказала Митанни. – Я тоже умею.
Пит с трудом понял, что она хочет. Митанни встала с кожуха и подошла вплотную к Питу. Он был не против. Жалко, что ли…
– А мне-то что, – сказал он. – Пожалуйста.
Он ещё слегка ощущал на затылке пятерню девочки. Это было непривычно. Что-то из далекого детства, когда его таскали за лохмы в школе.
Чтобы постригся.
– А мы вам кофе принесём, – сказала Мария. – Хочешь, Мак?
Мак тоже поднялся и отряхнул себя сзади. Мария плавно сделала шаг назад, к лестнице из полутёмного чуть пыльного погреба.
– Топайте, – сказал Пит. – Мне больше сливок.
Он сунул в руки Митанни две насадки. Она стояла около него, держа в руках жёлтые насадки и ожидая дальнейших приказаний.
– А кто у вас всё чинил? – полюбопытствовал Пит, когда Мак скрылся в люке наверху вслед за Марией.
Наверху было тоже полутемно. Люк был открыт, и снизу была видна часть потемневшей рубки с серым потолком и “Невой”.
– Когда мы, а когда папа, – сказала Митанни.
– А вы умеете?
– Немножко, – беспечно сказала она.
– Держи крепче, – сказал Пит изнутри шкафа.
– Ага, – кивнула головой девочка.
Пит возился в глубине большого шкафа, подняв широкую деревянную шторку. Она была из таких же потемневших от времени гладких дубовых палочек.
– А ты скоро, Пит? – постучала она по его спине, видя, что он молчит уже минуты две. Пит почувствовал через гимнастёрку костяшки её пальцев.
– Подожди, – неясно пробубнил Пит.
«Как печник», – подумала Митанни.
Она вспомнила, как тот возился в печи на кухне, когда ей было пять лет. Давным-давно… А сейчас она была в погребе космической тарелки.
С пылесборочной установкой.
«Зачем он туда лазил?..» – подумала она.
Пит всё кряхтел где-то в утробе широкого шкафа. Ей захотелось тоже посмотреть, что он там делает. Рядом с ним было достаточно места.
«Наверно, нельзя», – подумала она и прикусив губу, нагнулась буквой «Г», чтобы посмотреть внутрь.
Там было светло от маленькой лампочки. Белеющий в тусклом свете поток волос слегка потёрся о защитную гимнастёрку Пита.
– Ты чего там? – глуховато пробубнил он изнутри.
– Я?.. ничего, – ответила девочка, на разгинаясь.
Она ни на что не опиралась.
Внутри было интересно. Пит, пыхтя, прикручивал что-то к блестящей стальной оси толщиной с ручку от швабры. Внизу на светлом полу валялись какие-то зелёные крышки и ручные винты «бантиком».
– Не лезь, – пошевелился Пит, снова почувствовав, как что-то трётся о его бок.
Он не мог повернуть голову.
Митанни стояла согнувшись и смотрела внутрь. Пит нашёл брошенный конец толстого шнура и начал вкручивать его в паз насадки. Шнур был жёсткий и гибкий, как стальная змейка с резиновой кожей яично-жёлтого цвета.
– Вот вредный, – сказала девочка, почувствовав лёгкое отпихивание.
Пит что-то невнятно пробормотал в глубине светло освещенного шкафа. Снаружи была только небольшая часть его спины с широким солдатским ремнём. Митанни подёргала за торчащие из-под ремня края гимнастёрки. В тусклом свете лампочки в потолке над сердечником гимнастёрка была неопределённо-сероватого цвета.
– Скоро ты там? – спросила она, посмотрев на его шевелящиеся ноги в тёмно-коричневых тапочках.
Тапочки крупной вязки с кожаной подошвой были похожи на больших глупых жуков. Питу наконец удалось вкрутить в паз гибкий шнур, и в последний раз тихо чертыхнувшись, он стал вылезать из шкафа задом на четвереньках. Официально шкаф назывался агрегатным отсеком.
– Вот скажу Валентин Росгардовичу, – проговорил он, слегка отряхивая рукой колени. – Чего пристала?
– Ябеда, – надув губы, сказала девочка в тёмном байковом костюме.
Она стояла и смотрела на него слегка скептически. Как будто не веря, что он скажет. У них это было непринято.
И не только у них.
– Пошли вторую закручивать, – сказал Пит, чуть смутившись. – А ты умеешь чехлы закрывать?
– Угу, – кивнула девочка, смотря на него в упор.
Ей казалось, что он какой-то волшебный. Как из сказки про Иванушку-дурачка и заморский кафтан. Волшебный кафтан был зелёного цвета с коричневыми пуговицами.
Черепаховыми.
– А ты хочешь быть чудесником? – вдруг спросила она его, ещё шире раскрыв глаза.
– Ты чего? – не понял Пит.
– Как в сказке про Заморский кафтан?
– А, – сказал Пит. – А кто это?
– Ну, чудодей значит.
«Вот ещё», – подумал Пит.
– Не чудесник, а кудесник, – сказал он.
– Не-е… там написано чудесник. Вот спроси у папы.
– Да ну тебя, – сказал Пит. – Чего пристала…. не хочу я.
– У-уу, – протянула девочка. – А почему?
– Неохота, – пояснил он. – Ну давай.
– Чего? – не поняла она.
– Закрывай чехлы, а я пойду насадку закручивать.
– А-а, – сказала она и невесомо шагнула к Питу.
Пит принюхался, почуяв запах конфет. Похоже на сливочные тянучки. Он как раз их больше всего любил, даже больше шоколадных конфет в красивых цветных фантиках.
Кроме «Мишки».
– А ты мне покажешь? – спросила она.
– Чего?
– Ну как закрывать.
– Хм, – сказал озадаченный Пит. – А ты что, не умеешь?
– Умею, - сказала девочка. – Только ты мне покажи.
– Тогда я лучше сам, – вздохнул Пит.
Он бросил на пол катушку с жёлтым шнуром и заглянул снова в шкаф. Там по-прежнему горел свет. Митанни нагнулась и заглянула тоже, немного отпихнув его голову своей. Пит покосился на неё. Её губы были полуоткрыты, как красная роза. Явственно запахло сливочной тянучкой.
– Подвинься, – сказал он, слегка оттолкнув её плечом.
Голова девочки в блестящем серебряном обруче исчезла из виду.
Пит поднял с пола роторный чехол и поставил его на место, просунув шнур в специальный разрез. Закрутить ручные винты было делом одной минуты.
– Вот и всё, – сказал он сам себе, в последний раз крутнув винт с «бантиком» на приборном чехле сбоку.
Свет выключался автоматически, после опускания скользящей наружной дверцы шкафа из потемневших дубовых палочек.
- А у тебя конфеты есть? – деловито спросил он, вылезая и поднимаясь с колен.
- Нету, – сказала она. – Я уже съела.
– А-а, – сказал он. – Ну ладно… Пошли закручивать. Тащи катушку.
«Куда это Мак запропастился?» – подумал он.
Он был не прочь и выпить кофе со сливками. За неимением лучшего. Вроде бифштекса с яйцом. Или эскалопа. Особенно эскалопа. Пит любил жареную свинину. И колбасу с чесноком тоже.
«Одесскую» или баварскую.
- Садись, Мак, – сказала Мария, когда они вылезли из люка. – Ты тоже такое хочешь?
– Ага, – сказал Мак, не желая подводить Пита.
Вообще-то ему было всё равно. В данный момент он думал совсем не о кофе со сливками. И даже не о починке климатической системы.
А совсем наоборот.
– А что?
– Кофе, – пожал плечами Мак. – А разве ещё что-нибудь есть?
Он имел в виду со сливками. Он знал, что они тут употребляют только кофе и какао. Не считая убогих обедов и завтраков из манной каши.
И чая с вареньем.
– Ещё какао, – промолвила Мария.
– Тоже со сливками?
– С молоком, – развела она руками.
– А со сливками нельзя?
– Нет, – сказала она, удивлённо наморщив лоб.
– Почему?
– Не зна-аю… – сказала девочка. – А что?
– Так просто, – пожал Мак плечами.
«Однако…» – подумал он.
Такой простоты он ещё не встречал.
Он сел в кресло мэтра и повернувшись к буфету, принялся смотреть, как девочка с каштановыми кудряшками делает кофе в тусклом желтоватом свете аварийных ламп. Их было всего четыре на всё помещение рубки, и из-за громоздкого оборудования кое-где было почти совсем темно. Она набрала цифры на маленьком пульте, открывшемся за откинутой кофейной полочкой, и села верхом на круглую табуретку возле стенки.
– Сейчас сварится, – сказала она и замолчала.
Кухня работала как обычно. Но это было нормально… системы автономны. Тут только Мак вспомнил, что утром у неё были косички с голубыми бантами.
– А где твои косички? – спросил он.
Девочка пошевелилась.
Он вдруг почувствовал, что они совсем одни. Несмотря на еле слышно бубнившие голоса внизу, в открытом люке полутёмного погреба.
– А что тебе? – сказала она. – Ты в меня влюбился, Мак?
– Не-е… – выдавил Мак, облизав губы.
Ему вдруг стало жарко.
Никогда в жизни он не слышал такого вопроса. Но это было не главное… вопрос был от девочки, в которую он и вправду отчаянно влюбился.
По уши.
– А что?
Она смотрела с табуретки, в трёх шагах от него. В тёмно-синих глазах и безмятежном голосе девочки был задумчивый интерес.
– Ничего… – пробормотал он.
– А, – сказала она.
Воцарилось молчание.
Мак сидел, уставившись в угол. Мария смотрела на него, явно не поверив тому, что он сказал. В полутьме рубки её глаза было совсем тёмными.
Как тёмное синее море.
– Ещё пять минут, – сказала девочка около буфета.
Кофе на большой перемене не программировалось заранее. Поэтому она варила его вручную. То есть, поглядывая на часы на серой стенке над дверью в тамбур.
«Сам знаю», – подумал Мак.
Он был как будто на что-то обижен… но сам не знал, на что. Попробуй разберись со своими чувствами, когда находишься немного не в себе.
Даже больше того.
– Давай пока порисуем? – сказала девочка, чуть качнувшись на кожаной табуретке.
– Хм… я не умею, – сказал Мак.
– Хочешь, я тебя научу? – предложила она.
– Попробуй, – хмыкнул Мак.
«Думаешь, получится?» – подумал он.
В её глазах что-то проскользнуло. Они были совсем темны в слабом свете аварийных плафонов в четырёх углах потолка.
– Пошли к нам, – сказала она.
– Зачем?
– Ну ты же сказал…
«А-а…» – подумал Мак и встал, пожав плечами.

Нагнувшись под стол, она достала небольшой этюдник и расправила рукой помявшееся малиновое бархатное покрывало возле себя.
– Чего ты хочешь? – спросила она, усевшись рядом с ним на кровать и положив полированный ящик на стол.
– Я?.. – не понял он и покосился вниз.
Она забыла закрыть выдвижной ящик под кроватью, и в нём горел слабый желтоватый свет. Совсем слабый, как от свечки на пироге. На секунду ему показалось, что там горит свеча. Когда девочка пошевелила ногой в вязаном носке, сунув её в ящик.
– Ну, что ты хочешь нарисовать?
– А-а, – протянул Мак, подвинув от себя плоский деревянный этюдник с облупленным лаком. – Не знаю… Парусник.
Он сказал про корабль, потому что это он и сам мог. Ему не удавались только люди и животные. Поэтому обычно он рисовал пейзажи с маленькими фигурками или вообще без них. Мария раскрыла этюдник с проведённой пальцем полоской зелёного краски, достала из него лист белой веленевой бумаги и аккуратно положила его на стол перед собой и Маком.
– Давай руку, – сказала она, взяв из ящика на столе чёрный карандаш с тушью. – Ой, жалко здесь так темно…
В раскрытом на столе ящике темнели полукруглая палитра и раскладной мольберт. Все эти предметы Мак прекрасно знал по урокам рисования в начальной школе.
– Держи крепче, – сказала она, сжимая рукой его пальцы. – Вот так.
Рука была меньше, чем Мак ожидал.
От прикосновения руки Марии он впал в полублаженное состояние. Устыдившись этого, Мак покраснел. Но в полутьме каюты она ничего не заметила.
– Возьми, как будто ты пишешь.
Он повторно зажал в пальцах рисовальный карандаш, на этот раз стиснув его покрепче. Чтобы не выдавать своего состояния.
– Начинай, – сказала она, кое-как обхватив ладошкой его руку с карандашом и навалившись на него плечом.
Ему стало неловко.
Вообще-то он прекрасно умел обращаться с девушками. До определённой степени… как и любой звездолётчик.
И не только.
Но это был особый случай.
– Ой, – сказала девочка, почувствовав, что твёрдая рука солдата пошла куда-то вбок.
– Извини, – краснея пробурчал Мак и расслабил руку.
Он чувствовал только прижавшееся тело девочки, сжимавшие ему руку прохладные тонкие пальцы и пряди тёмных волос, щекочущие ему щёку из-под холодной серебряной сетки.
И ничего, кроме неловкости и блаженства.
– Экий ты олух, – досадливо поморщилась она, поправляя вихляющийся в его пальцах карандаш. – Крепче держи.
Мак издал некий звук, похожий на «угу».
Упирающаяся в его щёку голова удивлённо повернулась, и совсем близко к нему появились большие как вселенная тёмно-синие глаза.
Тёмные, как звёздная ночь.
Они были так близко, что Мак не мог видеть ничего, кроме них. В этой тёмной небесной бездне было неведомое блаженство. Такое, которого не бывает тут, в поднебесном царстве. От которого всё забываешь и ничего больше не хочешь помнить. Ничего, что было там, до блаженства. В заколдованном царстве Добра и Зла.
Ничего, кроме Добра.
– Ты чего, Мак? – сказала девочка, заглянув ему в душу большими глазами. – А-а… – произнесла она, качнув головой. – Сожми пальцы, Мак.
У неё был нежный и тонкий голосок.
Он был немного не похож на тот мальчишеский голос, который позвал их тогда к себе в тарелку. В сумеречной снежной пустыне, с начинавшейся снежной бурей.
На Уэльфе.
– Угу, – повторил он, более отчётливо.
Ему было трудно с непривычки одновременно сжимать пальцы и расслабить кисть. Такой практики у солдат Флота не было.
Она была не нужна.
– Ну поехали, – сказала она своим обычным мальчишеским голосом, снова водя его рукой по белой гладкой бумаге. – Вот парус… вот ещё парус…
Под рукой Мака появлялось совсем не то, что он себе представлял. Вместо густо очерченной шхуны в спокойном вечернем море из-под его пера выходил лёгкий как перышко бриг с рвущимися парусами.
Над бригом светила сквозь тучи луна.
– А это капитан, – продолжала девочка, снова прижимаясь к нему и щекоча ему щёку волосами под холодной серебряной сеткой.
Она деловито водила по бумаге его рукой.
Вообще-то Мак любил рисовать. И гордился своими рисунками, в основном фетрами одного цвета. По его мнению, некоторые из них ни в чём не уступали лучшим образцам этого жанра – романтическим пейзажам тушью или карандашом.
И возможно, так оно и было.
Но в последние три года он стал больше привыкать к автомату и разряднику. Может быть, сказывался возраст… а может, и не только.
– А это его товарищи… – сказала девочка, надув щёку. – В шляпах.
«Товарищи» были в виде маленьких рогулек, но очень похожие.
– Ну вот и всё, – удовлетворённо сказала она, милостиво выпустив его руку. – Похож?
– Угу, – кивнул Мак.
Она взглянула на него, отодвинувшись на чуть смятом малиновом покрывале. За ней выглядывало тёмно-серое окно в красноватой полированной раме.
Как в поезде.
– А теперь сам рисуй.
– Где?
– Вот тут, – показала она.
– Ладно, – вздохнул он. – А что рисовать?
Он не был уверен, что сейчас у него что-нибудь выйдет. Он привык рисовать, когда никто не заглядывает через плечо. И не смотрит большими тёмными глазами, забравшись с ногами на кровать. И не спрашивает всё время «Ну так что же”?
Чего он от неё ожидал с минуты на минуту.
– То же самое, – сказала она, смотря на него. – Сам не знаешь?
Она сидела, чуть отодвинувшись на темнеющем малиновом покрывале и обхватив руками колени. За ней ещё больше открылось тёмно-серое окно.
– Но только с человечками, – добавила она. – А то не считается.
Она говорила, чуть растягивая гласные. Мак покосился на сидящую рядом девочку. Она отодвинулась к самому окну, облокотившись на белые подушки.
С красной вышивкой по краям.
«Откуда она знает?» – удивился про себя Мак.
Про «человечков».
Пока он срисовывал летящий по волне корабль, Мария сидела не шелохнувшись. Глаза уже немного привыкли к скудному свету, как бывает в длинные летние сумерки. Вдруг Мак заметил, что девочка немного улыбается. Как будто в вечерней полутьме, на бревне в саду.
Он взглянул на лист бумаги перед собой.
Вместо лёгкой как завитой лепесток линии летящего корабля у него получалось нечто более солидное и округлое, хотя и не лишённое своей тяжеловесной красоты. Мак машинально задвинул пяткой полуоткрытый ящик кровати внизу под собой. Точнее, он был немного сбоку. Не оглядываясь, но чувствуя взгляд сидящей рядом на покрывале девочки, Мак попытался приделать своему капитану такой же берет и трубку, но из этого мало что вышло. У Марии голова с беретом были легко нарисованы одной линией, а недвижимый и широкий как шкаф капитан в длинной штормовке летел вместе со своим кораблём.
Мак почувствовал некоторое жжение в правом ухе и принялся за остальные фигурки моряков на палубе. Нo тут он совсем сбился. Чем легче были нарисованы фигурки людей, тем труднее ему было их повторить. Вместо созданных одним касанием живых матросов у него получались какие-то закорючки с ногами. Закончив вторую закорючку, Мак в замешательстве остановился.
Он почувствовал подвох.
Сидящая поодаль девочка вдруг придвинулась к нему и заглянула через его руку в лежащий на столе белый лист бумаги.
– Дай посмотреть, – сказала она, взявшись за его рукав.
Ей вдруг стало страшно интересно, что он там учудил на месте матросов. Неловкие загогулинки Мака не подвели её ожиданий.
– Ой! – покатилась со смеху девочка, стоя возле него на коленях на тёмно-малиновом покрывале.
Она всё хохотала, не в силах остановиться. Мак немного обиделся, но вовремя вспомнил, что он не художник, и криво заулыбался. В конце концов, это было не его дело.
– Ох умора, – еле выговорила она, отпустив его рукав. – Помру со смеху…
Мак положил на большой белый лист бумаги рисовальный карандаш с тушью. Этюдник был отодвинут к самому окну.
– А что? – пожал он плечами.
Мария села за стол, опустив вниз ноги в полосатых носках. Как в истории про Карлсона, когда он рассказывал про свою бабушку.
Она порозовела от смеха.
– Ну ничего, – сказала она. – Не огорчайся, Мак.
Она оперлась щекой на ладонь, смотря на него с непонятным выражением. Как будто у него всё ещё было впереди.
– А чего мне, – пожал он плечами. – А кофе готово, Маша?
Он сам не понял, как у него слетело с губ это слово. Оно оно было слаще дикого мёда. Он пробовал дикий мёд несколько раз, на всех зелёных планетах.
И на Земле.
– Ой, Мак… – чуть растерянно проговорила она. – А меня так только папа с Митанни называют… нам пора.
Он хотел сказать «и я», но не смог. Вместо этого он стал складывать всё обратно в обшарпанный этюдник с полоской от пальца в зелёной краске.
– Пошли скорей, – подёргала она его за рукав, живо слетев с кровати.
На мягком тёмно-малиновом покрывале за Маком остались чуть заметные вмятины. Подушки были небрежно брошены у окна.
……
Митанни выглянула из люка.
– Никого тут нет, – сказала она вниз.
– А куда они подевались?.. – глухо донеслось из подпола.
– Не знаю, – сказала Митанни, обращаясь вниз. – В каюте, наверное...
Она стояла на третьей ступеньке, высунувшись из люка по грудь. Внизу за ней нетерпеливо ждал Пит. Ему надоело торчать в подвале.
– Здра-авствуйте, – сказала Митанни, увидев в двери Марию. – Вот вы где тут…
За овалом двери выглядывал Мак.
В тамбуре было так же полутемно, как и во всех помещениях межзвёздного корабля. Тарелка была на аварийном положении. Все штурвалы и клавиши иа пульте слабо светились.
– А мы рисовали… – сказала Мария. – Вы не сердитесь?
В люке что-то пробубнили.
Пита раздражало, что Митанни остановилась на узкой железной лестнице, как будто она тут одна. Он считал это жлобством. А в данном случае – просто недоумием.
– Что, Пит? – спросила Митанни, обернувшись и нагнувшись вниз.
Она уже стояла возле люка. На потолке над ним по-прежнему горел красный огонёк аварии. В углах рубки горели такие же плафоны.
«Вот дура», – подумал Пит про машину, выглянув из люка.
Машина считала, что поломка устранена пока временно. Тоже мне… “ЛМИ” второго класса. Пока до неё дойдёт… как до верблюда.
– Вылезайте кофе пить, – сказала Мария. – А то не успеете.
За спиной Мака неслышно вернулась на место овальная дверь. Она была мутно-белого цвета. Все лишние системы были отключены. Из люка в полу показались голова и плечи Пита. Всё было серым, как на террасе ненастным осенним вечером.
– Бр-р, – поёжилась тоненькая белокурая девочка рядом с Марией. – Холодно…
– Привидение из подземелья, – ткнула её в бок Мария, понизив голос.
Тут только Мак почувствовал, что стало явно холоднее. Аварийное питание климатизации было рассчитано на меньшую температуру.
– Ну как? – спросил он Пита.
– В ажуре, – похвастался Пит, отжимаясь и вылезая из люка. – А где кофе с булочками?
– С булочками?.. – повторила Мария, опустив руки.
Она стояла возле буфета с белой чашкой в руке. У них никогда не было булочек, даже в начале полёта. Ни сдобных, ни простых.
– Ну, – подтвердил Пит, слегка сбитый с толку. – Сдобными.
– А-аа, – протянула Мария, мило улыбаясь. – Ну пошли кофе пить.
Она подумала, что он шутит.
Он и вправду шутил... Отчасти. Мария вытащила из открытой полочки полный кофейник и поставила его на бронзовый поднос. Мак посмотрел на бронзовый кофейник с длинным изогнутым носиком. Вообще-то это был не кофейник, а кувшин.
– Неси, Мак, – сказала она, поставив на поднос четыре пустые чашки и полную кружку Валентина Росгардовича.
– Нет, кувшин, Мак, – сказала она. – Это я сама.
– У тебя когда именины, Мак? – спросила Митанни, усевшись на кровать.
У Пита она уже спрашивала, и без особого успеха. Когда она спрашивала, он был в дурном настроении. Из-за того, что они оказались без Криса.
И Киры.
– Второго апреля, – сказал Мак.
– Давай отметим? – сказала девочка, заговорщицки уставившись на него большими тёмными глазами.
Она сидела напротив него, возле самого окна.
– Угу, – сказал Мак.
До второго апреля было две недели. Он был непрочь скрасить учебные будни. И надеялся, что старик отменит все уроки.
– Подвинься, – сказал ему Пит и уселся за столом рядом с Маком.
– А что вы здесь делали? – вдруг спросила Митанни таинственным голосом. – Ой, какие!..
Мак пожал плечами.
Он не претендовал на лавры братьев Траугот. Митанни достала из-под кровати красно-зелёный плед и укрылась им, сев на подушку в углу кровати и положив ноги в толстых вязаных носках на малиновое покрывало. Рядом с ней чернел пустой экран обзора. Вошла Мария с подносом и поглядела на Пита, рассматривающего рисунки на гладкой веленевой бумare.
Он залез на её место.
– Ко-офе, – произнёс Пит в нос, как Миронов с похмелья.
Мария фыркнула.
Митанни удивлённо воззрела на Пита из угла кровати. Она не ожидала от Пита такого произношения звуков иноземной речи.
– Юс большой?.. – спросила она.
– Чего? – опешил Пит.
– Ну, ты сказал…
– Ничего я не говорил, – оскорблённо ответил Пит.
– Бери, Пит, – сказала Мария, подвинув ему дымящуюся чашку кофе со сливками.
Оно было светло-шоколадного цвета. По каюте разнёсся неповторимый аромат свежемолотого чёрного кофе.
С молоком.
– А это тебе, Мак, – сказала Мария.
Светлая поверхность кофе была густая, как сливки. От горячего и светлого кофе с молоком исходил аппетитный запах.
«Здорово у них получается», – подумал Мак. – «А может, это кофеварка такая…»
Мария протиснулась на своё место, заставив Мака подвинуться вглубь, к экрану. Она поставила свою чашку около окна.
– Спасибо, – сказал Мак с благодарностью.
Он сам не знал, за что.
Мак с Марией снова сидели напротив Пита и Митанни, но на этот раз девочки уселись у тёмно-серого окна. Похоже, они начинали привыкать к такому расположению за столом каюты.
– Гвоздь программы, – довольно сказал Пит, отхлебнув глоток и чуть подвинувшись к Марии, чтобы поставить чашку на стол.
Кофе не обмануло его ожиданий.
Несмотря на то, что он предпочитал хороший бифштекс с яйцом и жареным луком. Но он не был обжорой и быстро забывал о таких плотских вожделениях.
В подходящей компании.
– Уй! – взвизгнула Мария. – Чего ты щипаешься!..
Пит чуть не выронил из руки чашку. На летящем под луной кораблике расплылась светло-кофейная клякса. Подвинувшись, Пит опёрся локтём о стол и случайно прищемил её рукав.
– Извини, – хмуро пробурчал он, слегка покраснев.
От её визга он чуть не подпрыгнул на кровати. Он не любил показывать неловкость. И снова подумал о бифштексе с жареным луком…
– Он не нарочно, – объяснила Митанни, прижав подбородок к красно-зелёному пледу. – Маша-каша.
Свободной рукой снаружи она держала свою чашку с кофем. У Пита был значок отличного бойца. А это означало молниеносную реакцию в бою.
В том числе.
– Митанни-сметанни, – ответила Мария, не задумываясь.
Мак посмотрел на неё.
Большие глаза девочки блестели в полутьме, как тёмно-синие озёра средь гор под темнеющим небом с первой звездой. В них был смех. Все замолчали.
Аварийная подзарядка продолжалась уже минут пять.
– Ваш папа всегда рясу носит? – спросил Мак, отпив ещё два глотка.
– Не рясу, а подрясник, – поправила Митанни, что-то жуя.
«Что это у неё?» – с любопытством подумал Пит.
Он с ленцой навалился на беловатый стол, подперев щёку рукой. Взглянув на Марию рядом, он уже не почувствовал смущения.
– Сыграем в чёт-нечёт? – сказала Митанни, поставив свою чашку под тёмным окном экрана.
Раздался звонок.
Растянутая поломкой перемена и внесённое ею разнообразие окончились. Пора было снова приниматься за серые учебные будни.
– Ну вот… – разочарованно протянул Пит.
Он даже не успел допить своё кофе. У него в кружке оставалась ещё половина горячего дымящегося напитка. Девочки дали ему большую кружку вместо обычной чашки.
У них была всего одна.
– Давай опоздаем? – предложил он.
– Хм… он тебе задаст жару, – пообещала Митанни. – Будешь знать.
Поднос и недопитые чашки с кружкой остались сиротливо стоять в полутьме на разложенном во всю длину столе. Рядом на белеющем листе бумаги распустили паруса под луной лёгкий бриг и тяжёлая шхуна.
…
На сером пульте горел зелёный огонёк.
– Ну как, трудно было? – поинтересовался Валентин Росгардович, усевшись и нажав несколько клавиш.
Зажёгся пасмурный свет.
Было не так поздно, но сегодня было пасмурно. Не говоря уже о середине марта по бортовому времени, которое совпадало с местом базирования.
На Мее.
– Ничуточки, – сказала Митанни.
– Разрешите доложить? – поднял руку Мак.
– Не надо, Мак, – сказал Валентин Росгардович. – Как будете чинить обмотку с регулятором? Мак покосился на Пита.
– Можно Питу пропустить два урока?
– Нет уж, – возразил Валентин Росгардович. – Делайте все вместе в свободное время. Договорились, милые?
– Ага, – сказал Мак.
– Завтра к вечеру успеете?
– Да, – кивнул Мак.
– Садись, Мак, – сказал мэтр, хмыкнув себе под нос.
Он открыл свою чёрную тетрадь. Тетрадь была не такая, как у них, а большая, в коленкоровом переплёте.
Размером с “Незнайку”.
– Ну-с, шатия-братия, – проговорил он. – Продолжим… Мак, на чём мы остановились? Мак нехотя поднялся. По правде говоря, он не помнил.
– По-моему, на пульсации Вселенной, – сказал он неуверенно.
– А точнее? – спросил старик, хитро блеснув синими льдинками.
– М-мм… на времени свёртывания галактики… – промямлил Мак вопросительно.
– Ну и? – ехидно спросил мэтр.
– Время свёртывания галактики равно её поперечнику, – сказал Мак. – То есть, примерно от пятнадцати до ста десяти тысяч лет.
Это он помнил довольно хорошо, из уроков по астрономии. Да и не только. За четыре года во Флоте он наговорился об этом сотни раз.
– До ста пяти, – поправил старик.
– Угу, – сказал Мак.
У них в учебнике для третьего курса было сказано «сто десять». И тут маститые учёные АН СССР были различного мнения.
«Какая разница?» – подумал Мак.
– Ну хорошо, – сказал старик. – А два аспекта и две фазы?
– Видимый и действительный, – сказал Мак. – А фазы – расширения и сжатия. Это мы проходили, Валентин Росгардович.
– Похвально, рыцари, – проговорил старик, довольно улыбаясь в бороду. – А вот мы – ещё нет. Так что начнём, помолясь.
Он уселся поудобнее в своём кресле, разложив на парте остальные свои принадлежности, а именно красный ежегодник и авторучку.
На этот раз молитва была какая-то другая. Такую они не учили. Наверно, староцерковная… Она начиналась словами «Царь Небесный, Утешитель…»
– Ну что ж, действительный или реальный – суть одно и то же, – сказал мэтр, окончив.
Он кашлянул.
Потом медленно осмотрел по очереди своих учеников. Начиная с мечтательной Митанни и кончая Питом, наполовину скрывшимся за зеленоватым шкафом «Оки”.
– А вот почему «лишних» геосистем ровно тринадцать? – спросил он. – Почему число Сезонов равно семи, то есть числу степеней Времени?
Ведь должно было быть восемь, не так ли?
– Я имею в виду Сезоны, милые, – насмешливо добавил старик, колюче взглянув на Мака из-под седых бровей.
Обе девочки невозмутимо писали в своих тетрадях.
Про лишние геосистемы старик ещё не говорил. Он имел в виду жёлтые системы, которые никогда не были обитаемы. Мак с Питом про них знали, и не только понаслышке.
– Кстати, семь – это число Царств, а тринадцать – число наций и городов со стеной в незамутнённой Земле: ибо её Стена делится на двенадцать кружков и один квадрат…
Валентин Росгардович задумчиво обвёл взглядом серый кожаный потолок с уступом запасного управления и остановился на трёх тёмных блестящих иконах над обзором перед собой. Потухший обзор был тёмно-серого цвета.
Как и в каюте.
– Впрочем, это вы узнаете из нумерологии, на старших курсах, – промолвил он наконец. – Если она у вас будет…
Всё дело в том, мои милые, что по мере прохождения круга Вечности галактика, вращаясь, перетекает сама в себе и «глотает свой хвост». Представьте себе кольцевой коридор, разделённый на восемь комнат. Вы идёте по нему, проходя в час по одной комнате, и прошли бы его за восемь часов – только если бы он не изменялся. Но на самом деле все эти комнаты – одна и та же, только в процессе изменения.
Ибо время тождественно изменению.
И природа изменения такова, что через семь часов вы оказываетесь снова в начале пути. То есть точно в той же комнате. Таким образом, вы не успеваете заглянуть в восьмую комнату – которой для вас нет. Но она есть – для того, кто смотрит на коридор со стороны.
– А если я посмотрю со стороны? – спросил Мак, немного холодея.
– И как ты это собираешься осуществить? – полюбопытствовал Валентин Росгардович, погладив свою белую как снег бороду.
Рука почти не уступала ей в белизне. Старик повернулся к Маку, сплетя пальцы обеих рук и уставившись на него колючими синими глазками.
«Наверно, потому что в перчатках выходит», – подумал Мак, и тут же вспомнил, что в последний раз старик был в каких-то особых перчатках, коричневого цвета.
На Фиалле.
Маку невольно вспомнилось то, что там произошло, и резковатый голос седого старика сделался глуше, уплыв куда-то вдаль.
– …это то, что находится перед нами, – сказал тот, остановившись и снова посмотрев на Мака.
Колючие синие глаза насмешливо блеснули из-под седых бровей. Старик прекрасно заметил, что Мак отвлёкся, но не придал этому значения. Суть была в результате, а не в процессе.
В данном случае.
– Вы же знаете, что один совокупный сектор перед нами занят новыми планетами, – сказал он, помолчав. – Это и есть та комната, которой как бы никогда не было, не так ли? Ведь наше будущее и есть то, чего нет.
– То есть… вы хотите сказать, мэтр, что мы не можем помнить больше семи дней Года? – проговорил Мак, слегка покраснев.
Он забыл, что речь идёт о пространстве-времени.
– Глупости, – произнёс старик резким старческим голосом. – Мы не можем помнить только тот день, которого не было. Потому что он находится прямо перед нами.
Он посмотрел прямо Маку в глаза. У сидящего на табурете Мака снова похолодело где-то внутри. Он сообразил, о чём идёт речь.
– Но… как же, – сказал он. – Значит, четыре миллиарда лет назад в Северо-Восточном секторе была наша заброшенная Земля с гуманоидами седьмого типа?
– Не бойся, милый, – сказал старый учёный. – Восьмой день надёжно тебя отделяет от твоей спины. Ты никогда не увидишь вторую Землю, потому что перед тем, как появиться, она исчезает. И никогда не увидишь своих окаменевших костей… или своего двойника.
Бог – Один.
Ведь чтобы родиться, надо сначала умереть. Четыре миллиарда лет назад вашей Земли ещё не было. Как и вашего Солнца. В Вечности тридцать два миллиарда лет, но длится она только двадцать восемь. Потому что в Году только семь времён, сезонов или дней – называйте как хотите.
В Вечности только семь дней: три дня Весны, два дня Лета, один день Осени и один день Зимы.Три дня Весны называются оживление, почкование и распускание, два дня Лета называются завязь и плод, а дни Осени и Зимы – собирание плода и бесплодие.
– До какого курса у вас астрономия, Мак? – спросил старик, остановившись и погладив свою белую бороду.
– Он не знает, папа, – сказала Мария, оглянувшись на немного растерянное лицо поднявшегося парня в серо-голубой форме Научного управления.
В её глазах промелькнула синяя тень.
Эту форму она надевала до Мака, когда надо было сменить свою мокрую одежду. Папа почти всегда разрешал им выходить без комбинезона на готовых планетах. Она даже знала, что ремень у этих штанов плохо застёгивается. Они были ей чуть велики.
Маку форма была немного мала.
– Садись, Мак, – мягко сказал старик чуть скрипучим голосом. – Ну а мы дошли только до пятого класса. Так что давайте обновим наши знания.
Пит витал в облаках, слегка откинувшись на спинку сиденья и смотря в уступчатый кожаный потолок. Ему представлялся морозный мглистый день и снежный спуск с укатанной лыжнёй меж тяжёлых белых елей.
– …Ну, Пит, – подбодрил его мэтр слегка иронически.
Пит недоумевая встал и моргнул. Задумавшись, он пропустил последние слова учителя с белой бородой. И не знал, что ответить.
– А… – сказал он.
Кроме Мака и учителя, на него смотрели большие внимательные глаза двух девочек. Валентин Росгардович не спускал с него глаз.
– Ну… – сказал Пит.
– Садись, Пит, – сказал учитель. – не отвлекайся на уроке.
Он раскрыл чёрную тетрадь и что-то записал там. Она служила ему не только пособием для уроков, но и классным журналом.
– Теперь твоя очередь, Мак, – сказал он.
Девочки продолжали глазеть на Пита, хотя он давно уже сел. Теперь уже с испугом и жалостью, – как будто ему только что залепили кол. Впрочем, скорее всего, так оно и было.
– Э-ээ… я забыл, Валентин Росгардович, – сказал Мак.
Тёмно-синие глаза девочек обратились на него. В лице Марии выразилось некоторое недоумение. Она видела, что Мак слушал.
– Ну что ж… э-ээ… похвально, – с удовольствием проговорил старик, как будто собирался объявить Маку благодарность.
Он снова подвинул к себе журнал, весело кашлянув.
Мак вспомнил новый Год на «Мириа». Блюда с фисташковыми пирожными и фужеры с шампанским… Он косо бросил уничтожающий взгляд на Пита. Тот сидел и таращил свои зелёные глаза на учителя.
– Садись, Мак, – сказал учитель.
Девочка рядом с Маком смотрела на него, чуть приоткрыв рот. Она ничего не понимала. Почему он не ответил, хотя и мог…
– Циклы расширения и сжатия Вселенной представляются нам концентрическими чёрными волнами, расходящимися по метагалактическим веткам с разной скоростью и охватом на разном удалении от её центра, – сказал учитель. – А почему мы этого не наблюдаем?
Он повернулся к Маку. На этот раз он был уверен, что Мак окажется на высоте. И Марии не придётся за него переживать.
– Мы видим это как застывшую картину, – пожал плечами Мак, вставая. – В нашем масштабе времени.
В глазах старика блеснул ехидный огонёк. Мария отвернулась от Мака, записывая то, что он ответил, в своей тетради для лекций.
«Что они, первоклассницы?» – обескураженно подумал Мак, взглянув на Митанни за стариком.
Она сидела лицом к учителю, сложив руки перед собой на чуть выпуклом стекле СМ с серебряной оплёткой. Пунцово-красная тетрадь лежала сбоку от неё на серой крышке пульта. В клетках из серебряного жгута зеленело стекло экрана.
Эта СМ была полностью автономна.
«Заставили тут всё», – подумал Мак. – «Пройти негде…»
– Ну а что это за циклы? – полюбопытствовал мэтр.
– В каком смысле? – не понял Мак.
– Откуда они берутся?
– Не знаю… Мы этого не проходили, – неуверенно сказал Мак.
Во всяком случае, он этого не помнил.
– Садись, Мак, – сказал учитель. – Эти циклы соответствуют историческим циклам упадка и подъёма. А они построены в форме пилы с длинными и низкими зубьями. Вы это проходили?
– Нет, – качнул головой Мак, снова сев на свою серую табуретку возле Марии.
Девочка повернулась в кресле и смотрела на него, прижавшись к мягкой вельветовой спинке и чуть нагнув голову. Из-под тусклой серебряной сетки на голове слегка выбивались короткие золотисто-ржаные волоски. Её тёмно-серый байковый костюм был заметно темнее большого чашеобразного кресла.
Мак помешкав вздохнул и посмотрел на учителя.
– Ну что ж, тогда давайте продолжим, – сказал учитель, чуть заметно улыбнувшись в белую бороду. – Как вы знаете, сфера есть форма любой сущности…
***
В чёрном окне каюты висел огромный искрящийся полумесяц молочного цвета. Агнимесса была на расстоянии семи лун. После обеда Мак с Питом решили заняться самбо. Насколько это было возможно в данных условиях. Но перемены пока не предвиделось.
– Да ну тебя, – сказал Пит на полу, потирая ушибленное плечо. – Что это тебе, спортзал, что ли?
– Ну ладно, – с сожалением сказал Мак. – Отложим до лучших времён.
Он тоже задел пару раз об угол кровати и стол. Кровать была ещё ничего, но стол – хуже. Коленка сильно ныла.
– Может, там будет время, – сказал он, глядя на молочный полумесяц.
Слева от большого полумесяца висел тоненький серп Луны, уткнувшись острым концом в верхний край окна и охватив своими рогами две голубоватые звезды. Он тоже искрился молочной белизной.
– Ага, – сказал Пит, подымаясь с прохладного пола.
Он присел на откидной стул и облокотился о стол. Тоненький чуть неправильный серп луны казался таинственным и сказочным. Он был изогнут, как узкий ломтик неведомого мира. Несмотря на свой солидный космический опыт, Пит всегда чувствовал в душе знакомый холодок при приближении неизвестного мира, подвешенного в бездонной пустоте, сверкающей звёздной пылью.
– Нормально… – сказал он, глядя в окно.
– Старик сказал «Двину» посмотреть, – напомнил Мак. – Пошли?
– Лучше после, – сказал Пит.
– «После, после…» – сказал недовольно Мак.
В дверь тихонько постучали.
Точнее, в блестящее основание круглой бронзовой ручки. Мак открыл рот и вспомнив, что здесь нет звука, шагнул к боковой двери в рубку.
– Можно? – спросила Мария у порога, когда он открыл дверь.
Она не была заперта. Мак к этому давно привык. Хотя он не привык к тому, что каюта девочек за дверью. В звездолёте отсеки были разные.
Как в интернате.
– Угу… – сказал Мак и отступил.
– Надо пыль вытирать, – серьёзно сказала она, глядя на него большими тёмно-синими глазами.
С того первого вечера и ночи многое изменилось. Для ребят это уже не были таинственные и незнакомые девушки. Несмотря на всё остальное.
– А, – сказал Мак и отступил ещё чуть-чуть.
Мария вошла и принялась вытирать пыль с экрана и подоконника, встав на застеленную зелёным одеялом кровать Пита. Верхнюю полку они убрали после обеда, чтоб не мешалась. Пит терпеливо сидел и ждал, пока освободится кровать.
У него было задумчивое настроение.
– Я пошёл, – сказал Мак и повернулся, чтобы идти в рубку чинить «Двину».
Мария встала коленкой на мутно-белый столик. В этой боковой каюте он был совсем маленький, на двоих. Даже когда выдвигался.
– Ой, что это, Мак? – протянула она удивлённо, повернув голову от чёрного экрана с двумя молочно-белыми серпами в звёздной пустоте.
У него на лбу набухала огромная шишка. Девочка спорхнула с одеяла, почти не оставив на нём следов, и оказалась прямо перед ним.
– Сейчас, Мак, – сказала она и исчезла.
Чуть влажная фланелевая тряпка осталась на столе перед Питом.
Неодобрительно взглянув на неё, он поднялся и разлёгся на постели. Мак сел на его место. Перед ним слегка поворачивались в звёздной черноте молочные полумесяцы, один из них – тонкий как серп.
«Серпы…» – проплыло у Мака в голове.
Где-то он про них слышал… Кроме старинного знамени Флота. Он вспомнил пышный белый снег на карнизе за окном школы и скрипучий голос каноника Смифа.
– Повернись, Maк, сказала девочка, снова став перед ним и потянув его за плечо.
У неё в руке был большой квадратный пластырь. Мак вспомнил приключения Незнайки в Зелёном городе. Когда ему не лежалось в постели.
– Вырежь его кружочком, – хмыкнул с кровати Пит.
– Зачем, Пит? – удивилась девочка, повернув к нему темные синие глаза.
– Для красоты, – ухмыльнулся он.
Он лежал, подложив руки под голову. У Мака чуть покраснели уши. Ничего особенного не произошло… Но Мария была особенная.
– Он и так красивый, – сказала она, стоя с пластырем в руке.
– Кто? – удивился Пит.
– Пластырь, – сказал Мак.
В глазах девочки отразилось непонимание. Ей очень нравился Мак, но и только. Так же, как Мальвине сочинивший стихи Пьеро.
– Не шевелись, Мак, – сказала она и нашлёпнула пластырь точно на огромную шишку.
– Уй, – вздрогнул Мак от неожиданности.
– Разве больно? – спросила она.
– Не-а, – сказал Мак, ухмыляясь.
Ему вдруг стало неловко, что она прикоснулась к нему коленом. Она обращалась с ним просто. Так же, как с папой или Митанни.
По-другому она не умела.
«Шуточки», – подумал он, чуть отодвинувшись.
– А почему у тебя шишка, Мак? – спросила Мария, не отходя.
– Об пол ударился, – сказал Мак.
– Почему? – спросила она, и не думая отодвинуться.
– Занимались тут… с Питом.
– Чем? – спросила она.
– Самбо.
– А-а, – сказала она и перевела взгляд на Пита. – А что это?
– Борьба, – сказал Мак. – А у вас разве нету?
Он всё ещё чувствовал себя неловко от её близости. Она стояла, касаясь мутно-белого столика. Из-под стола высовывалась серая табуретка на колесиках.
«Вот привязалась», – подумал Мак, заливаясь краской.
– Не знаю, – сказала она. – Нас папа не учил...
– Гы-ы, – ухмыльнулся Пит.
– А ты тоже ударился, Пит? – сочувственно спросила девочка, повернув к нему голову.
– Маленько, – съязвил Мак.
– Уж не больше тебя, – ответил Пит.
– Не дурачьтесь, – сказала Мария и взяв со стола тряпку, посмотрела на разлёгшегося Пита.
Тот немного подвинулся, потом нехотя сел в ногах своей постели. Ничего не сказав, Мария вновь принялась за окно. Встав полосатыми носками на Питову подушку под зелёным одеялом, она нагнулась и протёрла узкий выступ тёмного лакированного подоконника, а заодно и стол.
Мак чуть посторонился.
Большой полумесяц в чёрном окне обзора стал ещё шире. Он медленно поворачивался. Увеличение было всего в сотню раз.
– Иди в подпол к Митанни, Пит, – сказала Мария, легко спрыгнув со стола. – Ты должен всё делать вместе с ней.
– Почему это? – хмуро спросил Пит.
Девочка с тёмно-рыжими завитушками посмотрела на него, удивлённо подняв брови. Такой удивлённой она ещё не была, на памяти Мака.
– Так надо, Пит, – сказала она, после раздумья.
На белом лбу девочки появились и исчезли еле заметные морщинки. Она смотрела на него, чуть наклонив голову с серебряной сеткой.
– А чего ж она меня не позвала? – буркнул неубеждённый Пит.
– Мне папа сейчас сказал, – объяснила она. – После обеда.
– А про меня? – спросил Мак.
– А ты со мной, Мак, – сказала девочка, прямо посмотрев на него большими тёмно-синими глазами.
У Мака захватило дух, как при прыжке в море с десятикилометровой высоты. Он не имел понятия, что старик имел этим в виду.
«Из огня да в полымя», – смутно промелькнуло у него.
– Пойдём, я тебе тряпку дам, – подёргала она его за рукав.
Пит издал хрюкающий звук.
У сидящего на кровати Мака была такая растерянная физиономия, что нельзя было удержаться от смеха.
«Всю жизнь мечтал», – подумал Мак, смотря на стоящую рядом девочку в тяжёлой серебряной сетке.
С таким ощущением, словно его пригласили в сказочное царство. Золотисто-медная чёлка была прижата узкой полоской к белому лбу девочки. Мак неуклюже пошевелился на койке, не зная, вставать ему или нет.
– Тебя тоже снабдят, не бойся, – пробурчал он Питу.
– Пошли, Мак, – сказала Мария и повернулась к двери в каюту девочек.
Мак встал и вдруг вспомнил, что он ещё ни разу не оставался с ней наедине. Как и с Митанни. Если не считать того урока рисования.
Случайные встречи были не в счёт.
До сих пор девочки всегда и везде были вместе. Его вдруг охватила непонятная робость. Руки и ноги стали немного ватными, как в далёком детстве на школьном экзамене в четвёртом классе.
– Вот тебе, Мак, – сказала Мария, выйдя из ванной с другой тряпкой. – А где моя?
– Вон, – кивнул Мак на покрывало.
Дверь в ванную была в круто изгибающейся серой стенке возле кровати Митанни. Как и вся каюта, ванная кабинка расширялась и понижалась от двери к краю. В ней была настоящая маленькая ванна, под загибающейся в потолок белой кожаной стенкой напротив двери.
Тряпка была уже чуть влажная.
– Ну вытирай, – сказала Мария. – А я пойду ванную мыть.
В открытой двери послышался звук льющейся в ванну воды. Мак стянул вязаные тапочки, встал на кровать Марии и пригнув голову под низким кожаным потолком, начал протирать обзор. В нём тоже висели в звёздной черноте молочно-белые полумесяцы. Большой был уже как половина луны.
Агнимесса.
Мак чувствовал себя немного обманутым. Мария возилась в ванной… И ему захотелось, чтоб был уже вечер, и все собрались за накрытым скатертью столом с самоваром и всем остальным.
«С чего это он…» – думал он про старика, касаясь головой серого потолка, переходящего в стену.
Он решил спросить, на вечернем уроке.
До сих пор экипаж жил в прежнем режиме. Мак с Питом убирались в своей каюте, а девочки – в остальной тарелке. Но главное было не это…
– Ты уже всё, Мак? – спросила девочка, выглянув из двери ванной. – Тогда бери швабру.
Он немного задумался, глядя на мерцающую молочным светом Агнимессу… В углу усыпанного звёздами окна светились цифры “1:1”.
***
Был пасмурный зимний день. Небо скрывалось за мягкими хлопьями снега. Мария сделала три шага, утопая в мягком снегу.
– А зачем мы тут сели, папа? – услышал Мак в наушнике её звонкий голос.
Она была в кожаном шлеме с мехом и сером комбинезоне полевой формы. У Пита на сером шлеме лежала белая снежная нахлобучка.
- Пока не знаю, дочка, – глухо сказал мэтр.
Он был рядом с Маком и Питом, и его наушник ещё не подключился. Всё терялось в белесой мгле. С двух сторон смутно виднелись стены заснеженных елей. Они кололи небо острыми верхушками.
Снег валил не переставая.
До ближнего леса было шагов двадцать. Тёмных еловых лап почти не было видно под тяжёлым белым покровом. В такой ели можно было устроить отличное логово, и даже без ножа.
Пит вытер с ресниц липкие снежинки.
Они не взяли с собой походных ранцев. Везделёт лежал за ним, полузарывшись в снег. В случае нарушения связи он сам прибывал на место, в режиме защиты.
Старик был тоже без очков. Его борода покрылась снегом. Липкий снег торчал белым наконечником на дуле ружья у него за спиной.
– Постой, – сказал Мак, подняв голову.
Он провалился в снег по колено. Мария была уже шагах в девяти. А надо было не больше четырёх. Инструкции перед выходом заняли всего минуты три. Старик разделил их по парам и приказал действовать по обстановке. Питу и Марии он разрешил идти без очков.
В лесах водился белый гризли, саблезубый барс и рысь. Вся область Белого Крутогорья скрывалась под толстым облачным слоем, простиравшимся до самой Далматии на юге. Снегопад продолжался уже неделю.
«Сюда бы снегоход», – подумал Мак.
Он вспомнил местную сводку КЦ на туманном от снега обзоре рубки, которую тот собрал из Сводана, геоистории и саморазведки. Ключевые сведения ярко алели на молочно-белом фоне с тёмными пятнами. Перед самым выходом обзор подавал натуральную картину.
«Ни дикой хурмы, ни шиповника…» – думала Мария, обернувшись к Маку позади себя.
Он был в боевых очках с широкой чёрной резиной. Теперь он совсем не казался ей таким неуклюжим, как в первые дни.
– Смотри, пап, – сказала Митанни, подняв лицо в боевых очках на ближайшую ёлку.
На самой вершине сидела большая нахохлившаяся птица. Она была такой же белой, как снежная мгла. И как всё вокруг.
– Белое царство, – сказала Мария, стукнув своим лазером по пушистой белой еловой лапе.
С неё свалился большой белый пласт, взметнув снежную пыль. У девочек были те же самые лёгкие лазеры. Позади в пелене густо падающих белых хлопьев серела утопающая в снегу и припорошенная сверху тарелка. В ней было тепло и уютно…
Это был их дом.
Маку казалось, что они с девочкой остались одни меж стройных снежных ёлок. Вокруг в белом безмолвии падал пушистый снег.
– Заходите клином, дети, – раздался у Маха в ухе чуть скрипучий голос мэтра.
Кто-то фыркнул голосом Пита. Его давно уже так не называли… Не считая родителей и тётушки Элли, конечно.
– Не смеши меня, Пит, – сказала Митанни.
– А я-то что, – произнес Пит.
– Тише, дети, – снова послышался резковатый голос мэтра. – Не хихикай, Пит.
Снег повалил совсем большими хлопьями. Возле пушистой ёлки в густом снегопаде мелькнуло что-то серое. Мак протёр пальцем пеленгатор. Старик шёл чуть правее в семи метрах впереди.
– Следов не видно, ребята, – напомнил он.
Пит снова фыркнул, уже про себя. Это он слышал от пионервожатой в школьных походах, когда был пионером. И Мак тоже. Ели отступали, оставляя своих белых часовых посреди уходящего в мутно-белую мглу неровного подъёма. Снег был по колено. Невдалеке из-за одинокой ёлки показались Пит и Митанни.
– Эй! – помахала рукой Мария.
Мэтр стоял у валуна впереди.
Заснеженный серый валун был такого же цвета, как серый комбинезон. И с белой нахлобучкой сверху, как у мэтра на кожаном шлеме.
– Смотрите, – сказал он, показав рукой поверх голов Пита с Митанни.
В молочно-белой мгле над одинокой кривой елью проступали очертания двух тонких белых скал. Секунду спустя Пит различил сквозь пелену снежных хлопьев в вышине что-то похожее на зубцы.
Они были цвета слоновой кости.
– Что это? – остановился он, подняв руку с бленгером.
Он вспомнил разговоры за ужином, в большой обитой тёмно-красным бархатом кают-компании третьего отсека четвёртого яруса.
На «Мириа”.
– Не знаю, Пит, – чуть хрипловато сказал мэтр.
Это был не мираж.
КЦ оценил это скорее как игру природы. Хотя и подал в списке «X» на первом месте. Но мэтр в этом сомневался… Мегасканнер без долгих колебаний распознал в объекте постройку и дал ему имя «Алькамесса».
– Я знаю, папа, – произнесла Мария в трёх шагах от Мака.
Густо падали снежные хлопья, приглушая её голос.
Над головой старика и валуном низко пролетела большая птица, глухо хлопая тяжёлыми крыльями. Её почти не было видно сквозь снежную пелену.
– Сыч… – пробормотал Пит.
– Вызываю Фиалку, – сказал мэтр.
В беззвучно падающих белых снежинках над заснеженными елями виднелся край беловатой стены. Она кончалась грудой глыб, часть из которых скатилась к подножию карабкающихся на крутой склон елей. Покрытые снегом глыбы были угловатой формы.
Пит задрал голову в белое небо.
– Как рафинад, – сказала Мария.
Снег стал реже.
Крупные снежные хлопья неслышно падали на снежный склон, и она подумала, что из этого снега сейчас можно было бы слепить всё, что хочешь.
«Метра два», – подумал Мак про камни, включив полную коррекцию.
– Пошли, Мак, – сказала Мария, стоя по колено в снегу.
На качнувшихся завитках таяли белые хлопья снега. Кожаный шлем Марии не закрывал щёки. Возле валуна мягко врылась в снег серая тарелка. Стало немного сумрачней. Мак облизал мокрые от снежинок губы.
Пит оглянулся, и ему показалось, что всё это уже было. На серой обшивке ещё не запорошенной тарелки темнели буквы «ГV».
Когда-то…
Но он не стал отвлекаться от того, что было здесь и сейчас.
Фиалка накренилась, лёжа одним краем вровень со снегом, а другим взрезав глубокий сугроб, наметённый между валуном и белыми елями. Пошевелившись в сугробе, она выровнялась, выдвинув под снегом две лапы. Мэтр подошел к ней, утопая в сугробе, и оглянулся.
Снег падал редкими хлопьями.
– Я подожду вас дома, – сказал он ворчливо. – А вы исследуйте объект. Даю один час.
– Есть, мэтр, – сказал Мак. – Как обычно, Пит.
Обычно Пит прикрывал Мака с Крисом, а Кира сидела в машине. Когда они выходили отдельным звеном. Особенно на зелёных планетах.
– Митанни, – позвал Пит, махнув ей рукой.
Он пошёл к Маку, утопая в глубоком снегу. Несмотря на
плохую видимость без очков, наверху по склону были явно не просто покрытые снегом обломки скал.
– Пока, папа, – сказала Мария, подняв руку в серой комбинезонной перчатке.
Старик оглянулся, стоя на покатой верхушке, и полез в тамбурный люк. Второй тамбурный люк был закрыт. Изнутри летательного аппарата пахнуло тёплым воздухом с лёгким запахом воска.
Как и тогда перед Фиаллой, старик читал перед посадкой общую молитву с зажжённой на пульте восковой свечой. Она была тёмного буроватого цвета. Эту свечу девочки сделали позавчера из двух огарков и натёкшего воска, который они аккуратно собирали с лампадного подсвечника из тёмного красного стекла красивого кровавого оттенка.
– Сюда, Митанни, – услышал он голос Пита в наушнике, и задвинувшийся люк заслонил белую мглу наверху.
На чуть ребристом полу под люком таяли белые снежинки. Старик потоптался, стряхивая снег, и вошёл в рубку, потирая ладони. После просушки и всего остального.
***
Мак отвернулся от тарелки, лежащей в сугробе на неровном склоне.
– Пит, подожди, – сказала Митанни у него в наушнике.
Мак увидел, как она шагнула к Питу в глубоком снегу и вдруг исчезла. На её месте взметнулось лёгкое облачко снега. Пит прыгнул следом. Вокруг было белое безмолвие.
– Мы в яме, Мак! – чуть запоздало послышался его голос.
Мак оглянулся на Марию и побежал к провалу, вздымая клубы снега. Он не успел испугаться. Но положение было угрожающим.
«Глубина ямы четыре-пять метров», – тихо заговорил у него в ухе знакомый женский голос.
“Фиалка”.
– Мак, мы в снегу по шейку, – перебил голос Пита. – Тут сбоку дыра…
«…Форма – коридор с неровным сечением около двух метров. Направление…»
Мак затормозил у белого края провала и стащил со спины тяжёлый тёмно-серый свольвер, смахнув снег с экранчика уловителя.
– Прикрывай, – бросил он, мельком оглянувшись на Марию.
Мария была сбоку в трёх шагах от него, почти у края ямы. Она не произнесла ни звука. Большие тёмно-синие глаза и завитки медных волос…
Ему было некогда удивляться.
«…впереди – тридцать шесть метров, далее неизвестно. Длина позади – двадцать метров, далее завал…»
– Я на связи, Мак, – вклинился резковатый голос мэтра в другом ухе.
– Вас понял, – выдохнул Мак, лёжа на животе и расчищая от снега край ямы.
«…твёрдый. Атмосфера нормальная. Связь нормальная. Опасности не вижу…» – продолжал спокойно бормотать в ухе приятный женский голос.
– Эй, где вы там? – заглянул Мак вниз.
Мария стояла в глубоком снегу, в трёх шагах от него. Снег доходил ей до боекармана сбоку на штанах, чуть выше колена. В застёгнутом кармане топырился лазерный блок.
«…местами до 5%. Вероятность врага – 6%. Вероятность обезьянолюдей – 13%. Вероятность опасной фауны: млекопитающей – 40%, пресмыкающейся – 2%…» – продолжал тихо бормотать приятный женский голос.
Вся связь была замкнута на Фиалку.
– Чего ты за ней увязался? – с раздражением спросил Мак, увидев в глубине снежной ямы шевелящуюся голову Пита. – Подождать не мог?..
– Тебя, что ли? – огрызнулся Пит. – Вытаскивай давай. Или сам прыгай…
«…Вероятность гуманоидов – 0%. Вероятность провала – 0%. Вероятность…»
«Тьфу…» – подумал Мак, снова заглянув в яму.
Там копошились две фигурки, облепленные белым снегом. Сверху на них слетали редкие белые мушки. Митанни подняла голову.
– Лезь сюда, Мак, – сказала она.
Пит уже расчистил почти всё дно и стоял на белом бугре, прислонившись спиной к завалу напротив чёрной дыры. В спину упёрся острый камень.
«Вот ещё», – подумал Мак, вытаскивая из кармана сбоку бечёвку с крюкообразными рукоятками.
– Разведуйте тоннель, Мак, – сказал мэтр у него в ухе. – Пока есть связь.
Маку почудилась белая кружка с дымящимся кофем.
– Есть, мэтр, – сказал он, повеселее. – Держи.
Он бросил стоящей в трёх шагах Марии жёлтую бечёвку с держателем на конце. Держатель был в виде ярко-красного крюка.
– А ты, Мак? – сказала она, поймав крюк левой рукой.
– Я слезу, – сказал он, растянувшись на снегу у края провала.
“…Конец оперативной сводки», – тихо сказал женский голос с лёгкой грустью.
Как огромное багровое солнце, медленно опускающееся за край уходящих вдаль темнеющих лесов и полей в воздушном океане внизу, в двух шагах за острым выступом слоистой скалы.
«Точно», – подумал Мак, стряхивая снег с рукава возле запястья.
– Зацепился? – спросила Мария.
Мак отвернулся от тарелки, лежащей в белом сугробе на неровном склоне. Вверху между двумя стенами заснеженных елей рассыпались белые от снега скалы. Белое поле полого спускалось к островку заснеженных ёлочек у него за спиной. Девочка обхватила руками его шею и повисла за снежным краем ямы.
– Посвети туда, – приглушённо произнес голос Пита.
«Дождался…» – подумал Мак, почувствовав себя на небесах.
Сначала ему показалось, что она вообще ничего не весит. Потом верёвка натянулась, как под тяжестью корзины с яблоками. Которые они собирали в колхозе осенью. Потом верёвка вдруг как будто оборвалась. Мак удивлённо заглянул в яму. Мария стояла, утонув по бедро в куче белого снега и задрав к нему голову.
– Давай, Мак, – звонко сказала она, махнув рукой в серой перчатке.
Полевая перчатка была сшита из грубой ткани джинсового типа.
Не поднимаясь из снега, Мак нажал пару кнопок на рукаве и осмотрел склоны ямы. Снег стал прозрачным. В основном это был заросший ползучими растениями неровный камень цвета слоновой кости. Кое-где в обсыпавшейся скале угадывалась линия кладки или квадратная грань треснувшей и искрошившейся глыбы.
Свесив голову, он посмотрел на камни под собой.
Найдя глазами толстый корень в метре от себя, Мак зацепил его своим концом верёвки и крепко дёрнул. Корень держался.
«Ладно», – подумал он, нажав тёмно-зелёную кнопку на рукаве.
Призрачные очертания снежного покрова враз побелели, став непрозрачными. Как по волшебству, голая осень сменилась белой зимой. Рядом из глубокого снега торчал сероватый ствол свольвера.
«Так-то лучше», – подумал он, встав на четвереньки и нащупывая ногой опору за снежным краем ямы.
…
– Брякнулся… – сказала Митанни, выпятив губы.
Мак поднялся из слегка притоптанного Питом снега, потирая правое бедро. Крюк сорвался, и он угодил на засыпанную снегом глыбу.
– Что ж ты, Мак? – сказала Мария, покачав головой с медными завитками.
На сером кожаном шлеме лежали белые снежинки. После спуска она стряхнула с головы наросший бугорок снега.
«Дразнись, дразнись», – подумал он.
– Пошли, что ль? – сказал Пит, перехватив рукой приклад бленгера.
– Темноти-ища, – протянула Митанни, став коленом в снег и хватаясь за острые камни завала перед чернеющей дырой.
– На тебе, – укорила Мария, качнув серым шлемом в снежинках. – Ты что, очки выключила?
Из-под шлема торчали короткие медные завитки. Да-а… дисциплина была у них не то, что в боевом звездолёте.
– Я на секундочку, – сказала Митанни.
– Дай-ка я, – сказал Пит, слегка отодвигая девочку ладонью.
Упругая тонкая талия под толстым комбинезоном почти не сдвинулась. Пит слегка удивился, не ожидая такой упругости.
– Ишь ты какой, – сказала девочка. – Я первая сюда попала…
Пит ухмыльнулся.
Ему захотелось поставить на место эту похожую на синеглазую фею девчонку со спускающимися из-под серого шлема белыми волосами.
Почти как снег.
– А я главнее, – сказал он.
– Тоже ты мне начальник, – сказала она. – Я Мака слушаюсь.
– Кончай, Митанни, – сказал Мак. – Пит главнее, поняла?
– А ты? – спросила она.
– А я его заместитель, – сказал Мак. – То есть, тьфу… он мой заместитель.
– Ну и пожалуйста, – сказала Митанни и слезла с камней завала. – А у тебя очков нету.
– Да ладно, – сказал Пит.
Он сунул голову в чёрную дыру шириной со шкаф. Оттуда повеяло холодной подвальной темью. Не было видно ни зги.
– Постой, – сказал Мак.
Он встал коленкой на снежный обломок камня и заглянул в темноту.
Сумрачный коридор уходил вдаль и упирался в скалу. По краям всё было затянуто серой паутиной. Очки были настроены только на темноту.
«Клар», – машинально пробормотал Мак.
– Рен, – поправила Мария.
– Ах да, тьфу… рен, – повторил Мак.
Вдали был поворот направо. Кое-где с потолка свисали большие тёмные сосульки. Они были не похожи на обычные сосульки.
Которые тают летом.
«Сталактиты», – догадался Мак.
– За мной, – сказал он и полез в дыру.
Пол подземного хода был неровный от камней и ям. Стоячий могильный воздух был студёнее, чем на снежной поляне.
«Кажется…» – подумал Мак, со свольвером в правой руке.
Большой палец лежал на красной вогнутой кнопке. Другим пальцем он щёлкнул колёсиком справа, настраивая огонь на малую мощь.
– Я последний, – сказал Пит.
Он поднял голову, оглядывая снежные края ямы. С белого неба спадали редкие снежинки. Пит поймал одну на рукав. Она была белая и крупная.
Повеяло Рождеством.
Ощутив лёгкий тычок сзади, он чуть не отлетел от неожиданности к неровной отвесной скале, с большим пальцем на красной клавише бленгера. Митанни полезла в дыру по снежным камням завала и проходя, случайно толкнула его в бок. Локоть показался Питу довольно острым, даже под толстым комбинезоном.
«Темь», – прошептала в наушнике Мария.
– Хм, – запоздало сказал Пит в спину Митанни.
Он почесал себе затылок.
Мария была уже в пещере, следуя в трёх шагах от Мака. Как и положено по инструкции в таких случаях.
…
– Ни зги не видно, – сказала Мария полушёпотом.
Пит повертел головой.
Глаза немного привыкли к темноте. Он пожалел, что не взял свои очки. Конечно, с ними чувствуешь себя, как мотоциклист, но сейчас они бы пригодились.
Кто ж знал…
«Хоть глаз выколи», – подумал он.
Из конца неровного коридора шёл еле заметный свет. Поодаль послышался шорох шагов. Они чуть гулко отдавались в темноте.
– Ты тут? – спросил Пит, ощупывая руками воздух.
– Тута, – сказала Митанни совсем близко.
Он нащупал её протянутую руку. Рука потянула его за собой. Только сейчас он по-настоящему ощутил, что уставы написаны не зря.
«Как слепой», – подумал Пит, спотыкаясь и плетясь за тянущей его рукой.
Свет в конце хода стал уже заметнее. Справа перед ним возле чуть видимой стены маячил тёмный силуэт девочки со спадающими вниз волосами.
– Фф… – прошипел он, задев плечом по другой стене.
Из неё выступал невидимый камень.
…
Митанни выдернула свою руку.
«Штольня, что ли», – подумал Пит, пощупав ногой темноту внизу.
Большая дыра вела куда-то вниз, в ещё большую темноту. Митанни стояла рядом. Во тьме чуть светлело её лицо.
…
Мария повернула вслед за Маком и остановилась, отпустив его руку. В десяти шагах от неё потолок кончался, и подземный ход выходил на свет, превращаясь в галерею. С левой стороны белели столбы арок, уходящих в такую же белую правую стену. Некоторых столбов не хватало. Из-под ближнего столба рос куст можжевельника.
Аркада терялась в мутно-белой пелене.
– Как красиво… – прошептала Митанни.
Митанни стояла, чуть расставив ноги в бутсах и опустив перед собой свой лазер. Она держала его в обеих руках. Пит пнул ногой какую-то кость. Та покатилась по снегу и развалилась на два куска возле белой стены.
«Медвежий, что ли», – подумал Пит, подходя к Марии.
– Шваль какая-то, – смешливо сказала девочка с тёмными синими глазами под белым зимним небом.
Мягкий рассыпчатый снег доходил почти до колена. Под развалившейся аркой поднимались два округлых снежных бугра.
– Мария, – строго произнёс голос старца.
– Прости, папа, – сказала она, оглянувшись вверх на выщербленную арку.
– Мы за стеной, мэтр, – негромко сказал Мак.
Он смотрел куда-то вниз, стоя у самого края, за неровным белым столбом. За столбами галерея обрывалась стеной, а далеко внизу белел склон с редкими ёлками.
– Вижу, – сказал старик. – Время до темноты.
– Вас понял, – сказал довольный Мак.
До темноты было ещё долго.
Дальше внизу лежали заснеженные развалины между елями под пышным белым покровом. Из-под него виднелась тёмно-зелёная хвоя.
– Смотрите, какая штучка, – воскликнула Митанни, подняв что-то из снега и протягивая вперёд.
Пит обернулся.
На протянутой руке девочки лежал изумрудно-зелёный камень с красными крапинками в глубине. Он был в форме сплюснутого яйца, плоского с одной стороны. Питу показалось, что крапинки внутри камня расположены в форме креста.
– Откуда он у тебя? – подозрительно спросил он, оглядывая белое небо.
Как будто она вытащила его из кармана.
В небе была сплошная белая мгла. Но Пит по опыту знал, что из неё могло появиться что угодно. Вплоть до летающей тарелки.
– Там дырка была, – оправдываясь, сказала она. – В снегу...
«Какая ещё дырка?» – подумал Пит.
– Гелиотроп, что ли… – сказала подошедшая Мария. – Ой!
Большой розово-серый нетопырь слетел откуда-то сверху и унёс в когтях Питов шлем. Взмахнув перепончатыми крыльями, он сел на выгнутый верх белой арки.
– Вот м-м… козёл, – злобно сказал Пит.
– Прозевал? – сказала Мария, полуоткрыв алые губы.
Снова повалили крупные хлопья снега. Мария слизнула с губ пару больших снежинок. Таких крупных снежинок она ещё нигде не видела.
– Не заметил, – кисло сказал Пит.
Нетопырь нахально сидел на белой арке в семи шагах от него, сложив розоватые кожистые крылья. В красной когтистой лапе болтался серый кожаный шлем Пита.
Чудище было размером с лису.
– Страшенный… – прошептала Мария, снова слизнув пару снежинок.
Она отступила на шаг.
Пит поднял свой бленгер. Но тёмное чудище уже спорхнуло куда-то в пролом стены за аркой. «Синь-синь…” В белую арку чуть ниже края с лёгким свистом вошли две иглы бленгера. У Пита был бленгер модели «Т». На белом как масло камне с желтоватыми разводами появились две чёрные точки.
– Промазал, – сказал Пит, незадачливо смахнув дулом снежный бугорок на белой стене.
Дуло звякнуло сталью. На взъерошенную простоволосую голову Пита уже начали опадать с неба белые крутящиеся снежинки.
– Ну во-от… – сказал Мак.
Он прикрывал всех, стоя по полено в снегу возле столба обвалившейся арки. Пит потрогал рукой в перчатке мокрые от снежинок волосы.
– А что ты хотел сказать, Пит? – спросила Митанни, сжав в руке зелёное каменное яйцо.
– Чего тебе? – буркнул Пит.
– Ну, на букву «м-мм», – протянула она.
– Жбан узорчатый, – сказал Мак.
Мария фыркнула. Мак в прозрачных боевых очках произнёс это с таким мрачным видом, что она не удержалась от смеха.
– Невесть что, – сказала она, смешно выпятив губу.
– Мухоморина, – хмуро пояснил Пит.
– А, – сказала Митанни.
– Ребята, сюда, – крикнул Мак, зайдя за арку.
В стене зиял треугольный пролом метра четыре шириной. Он сужался вниз, кончаясь на высоте груди. За ним стоял сумрак громадной залы. Мак сунул за спину тяжёлое ружьё и попробовал подтянуться. Пальцы скользили по обледеневшему краю камня.
«Тьфу ты», – чертыхнулся он про себя, чуть не сев в снег.
– Подпихни меня, Мак, – сказала Мария, встав рядом и смотря на него снизу вверх тёмными синими глазами.
Он непонимающе оглянулся. С чего это она вдруг полезла вперёд? Он ещё не совсем привык к обычаям на тарелке НУ. В смысле дисциплины.
– Почему это? – сказал он.
– Ну, подставь мне руки.
– Не, – сказал он. – Я первый пойду. А вас Пит подсадит. Слышишь, Пит?
– Ага, – сказал Пит, отходя от края галереи.
Он обрывался отвесной стеной вниз. У высокой заснеженной ели внизу одиноко прыгал по глубокому снегу заяц-беляк. Верхушка ели чуть покачивалась вровень с пышным снегом на краю галереи, метрах в двадцати от него. Взобравшись на пролом в стене, Мак с любопытством оглядел сумрачные своды зала. Они были из сплошного светлого камня. Во всяком случае, перекрытий не было видно. Белеющий в полумраке свод был близко, а пол – далеко внизу.
Мак покрутил головой.
«Интересно…» – подумал он.
Белый пушистый снег на изломе толстой стены был исхожен птичьими лапами. Толщина покрытой снегом стены в проломе была метра три, в два камня.
– Ой, – сказала Митанни, взлетев чуть выше того места, где стоял Мак.
Чуть не поскользнувшись, Мак согнулся и успел поймать её за рукав. Чтобы она поскользнувшись, не улетела дальше через пролом.
Прямо в залу.
– Ошалел, что ли? – сказал он стоящему снизу на снежной галерее Питу.
Пит пожал плечами и чуть нагнулся, подставив сплетённые ладони Марии. Мак подхватил подброшенную девочку за руку и поставил рядом с собой. Она покачнулась, наступив ногой на острый выступ.
– Скользко, – сказал он, поддержав её за руку пониже плеча.
Сколотый камень внутренней кладки спускался наклонно вниз. На нём были тоже следы птичьих лап. Пахло мокрым снегом.
«А может, это окно…» – подумал Мак.
– Куриные лапы, – сказал Пит, смахивая с волос мокрый снег.
– Ой какой… – поёжилась Мария.
Пит посмотрел на протянутую руку девочки в серой перчатке, а потом в ту сторону, куда она показывала. Наверху под массивными сводами зала молочно белели узкие прорези высоких окон. Вдоль стены под ними шёл широкий как галерея карниз в виде округлого снизу выступа без перил.
Карниз был чуть выше Мака.
В глубине зала на смутно белевшей стене под карнизом выступало громадное чёрное распятие. Но человек на кресте был в солдатских сапогах и форме с погонами, с непокрытой головой. Лицо с короткой бородой-эспаньолкой выражало страдание Оставленного. Оно было как раз на уровне пролома.
Фигура на распятии была высотой в три человеческих роста.
– Спускаемся, – сообщил Мак, вытаскивая верёвку. – Держи, Пит.
– Хорошо, – согласился мэтр.
У него был чуть хрипловатый голос, как от лыжной прогулки в морозную ночь. Он видел всё, что видели два разведчика в очках.
…
До белой от снега каменной груды на полу залы было не меньше пяти метров. Опустив Марию и Митанни, Пит разгрёб снег, нашёл подходящий острый выступ камня и закрепил за него красный крюк. Снег повалил гуще. Пит посмотрел на заснеженную ель снаружи. Где-то каркнула ворона. Ему на лоб села случайная снежинка.
«Белым-бело», – подумал Пит.
Он оглянулся и пошёл вниз по стене с натянутой верёвкой в руках. Мак страховал внизу, а Мария прикрывала его, стоя неподалёку на остром обломке глыбы с лазером в обеих руках. Ботинки скользили по тонкому снегу.
– Скоро вы там? – спросила она, оглянувшись через плечо.
Над нею парили низкие беловатые своды. Митанни стояла на огромном белом кубе, откатившемся в древности в сторону от груды обломков у стены под снежным небом в открытом проломе наверху.
Она стояла спиной и не оборачивалась.
«Выучка», – подумал Мак.
– Ой! – крикнул Пит, и с бесполезной верёвкой в руках полетел вниз на Мака.
Вовремя отпрянув и вытянув руки, Мак повалился с Питом в снег между острыми глыбами. Жёлтая верёвка неслышно скользнула вниз по стене.
– Уй, – поморщился Пит, щупая свою щиколотку.
Он стоял на одной ноге. Девочки на своих заснеженных глыбах с тревогой посмотрели в сторну Мака с Питом, и сразу же начали снова оглядываться по сторонам.
– Пойдём обратно? – почесал себе нос Мак.
У него тоже саднило ребро.
Как ни странно, но устав предусматривал и это. Две здоровых практикантки и два легко раненых солдата. Но насколько легко…
Это надо было выяснить.
«Сломал, что ли», – подумал он. – «Ещё не хватало.»
– Постой, – сказал Пит, держась рукой за острый выступ камня.
Он собрал верёвку и стал разглядывать красный крюк складной рукоятки. Тот торчал по-прежнему. Значит, сорвался с камня…
– Вот падла, – ругнулся он, морщась от боли.
– В чём дело, Пит? – сказал Валентин Росгардович.
Слышимость стала чуть хуже.
Они переговаривались по обычной связи. Тут ведь не было двухпудового ящика спецсвязи. Одни пеленгаторы.
– Простите, – буркнул Пит. – У меня крюк сорвался.
– Ну-ну, – скептически сказал мэтр.
Его голос слышался сквозь слабый шорох помех. Мак тревожно огляделся. Помехи в боевой связи не могли быть от обычных погодных причин.
– Как слышно, мэтр? – спросил Мак.
– Так же, как у вас, – проговорил мэтр после недолгого молчания.
У него на обзоре было то, что видел Мак. На складном экране перед ним шла картина Митанни. В кожаных шлемах не было видеодатчика. Пит кое-как слез с груды скользких покрытых снегом глыб и сделал три шага, опираясь на бленгер.
– Ох, – сказал он, остановившись и боясь наступить на левую ногу.
– Подвернул? – спросила Мария, спрыгнув на запорошенный снегом пол с лазером в обеих руках.
Длинный решётчатый ствол лазера глухо стукнулся об камень пола. Дальше на полу была одна серая пыль. Девочка распрямилась и встала боком к нему, чуть расставив ноги.
– Потерпи, Пит, – жалостливо сказала Митанни.
Она стояла поодаль, оглядываясь по сторонам. На пыльном полу тянулись еле заметные следы от неё к белому кубу поодаль.
– Ковыляй пока с бленгером, – сказал Мак. – Может, пройдёт…
– Ладно, – с оглядкой сказал Пит.
Нетопыря нигде не было видно. Только тень промелькнула под сводчатым потолком в глубине огромного заброшенного зала. Пит смахнул снег с взъерошенных мокрых волос.
…
«Пыль тысячелетий…» – подумал Мак, вдохнув густой студёный воздух.
Пол казался мягким от толстого слоя пыли. Пит хромал рядом с ним. Мария шла оглядываясь позади. В громадном зале стояла тишина. Большой палец девочки лежал на утопленной красной кнопке лазера в правой руке.
– Членистоногий, – с неудовольствием произнесла она, чуть двинув рукой с длинноствольным оружием.
Толстая как колбаса многоножка коснулась её ботинка и пробежала вперёд, в сторону Мака с Питом. Она казалась покрытой пылью из-за пыльного серого ворса. Пит оглянулся и нагнувшись, ухватил её за хвост. Толстое членистое тело стало извиваться, как змея.
– Ты что, чокнутый? – спросила Мария, разинув рот.
Она подошла поближе, соблюдая безопасную дистанцию между собой и извивающейся многоножкой. С такими тварями она умела общаться только лазером.
Или палкой, на худой конец.
– Ага, – мрачно пошутил Пит.
Мак посмотрел на брюхо извивающейся мохнатой многоножки с двумя глазами на палочках. Оно было серо-жёлтое с коричневой полосой.
– Неядовитая, – сказал Пит, всматриваясь в полосу из коричневых крапинок.
– Якобы, – сказала Мария, встав в двух шагах от него.
– Брось жужелицу, Пит! – вскрикнула Митанни, повернувшись.
Она остановилась в ожидании, чуть согнув ногу в колене. Тонкий голос гулко прозвучал в сумерках громадного зала. Пит зашвырнул извивающееся животное вдаль и ухмыльнулся. Толстое мохнатое тело с шевелящимися лапками шлёпнулось о смутно белеющий выступ стены под молочно-белой щелью узкого окна в вышине.
– Тише ты, – сказала Мария, отступив на шаг. – Размахался.
Она оглянулась вокруг.
Девочке вдруг показалось, что парящие в вышине массивные своды высечены в скале. Она на секунду зажмурилась. В полумраке у дальней стены чернели два полукружия входов. На белой стене между ними выступал чёрный крест Распятия.
– Давай теперь я буду сзади, – сказала подошедшая ближе Митанни.
Она остановилась в трёх шагах от Мака. Старик натаскал девочек на роль охраны.
«Да-а…» – подумал Мак.
Их движения с оружием были как лёгкая походка или взмах ресниц. Или танец пары лесных фей. Впрочем, это зависело не от него.
Не от старика.
– Пожалуйста, – сказала Мария.
Ей хотелось пойти впереди.
– Нет, – сказал Мак. – Иди за мной.
Пит мог теперь ковылять самостоятельно, в середине отряда.
– Ага, – промолвила Мария.
Мак подозрительно посмотрел на неё. Но ничего не увидел, кроме тёмных синих глаз. И тёмно-рыжих завитушек, вылезающих из-под кожаного шлема.
– И как она на морозе ползает?.. – задумчиво произнесла Митанни, наморщив лоб.
Бледный лоб под тёмным кожаным шлемом был наполовину закрыт прозрачной резиной очков. Внутри неё был видеоблок. Девочка была похожа на райскую стрекозу с чуть выпуклыми стёклами полупрозрачных очков. За сероватыми стёклами виднелись большие тёмные глаза.
– У неё внутри антифриз, – угрюмо объяснил Пит, сжимая и разжимая замёрзшие пальцы.
Обогрев в перчатках явно отказал.
Мария тихо хихикнула. Пит посмотрел на неё неодобрительно. Он и не думал шутить. Митанни глазела на него, приоткрыв рот. За Питом была пустота громадного зала с Распятием на стене. Пит перевел взгляд на Марию позади. Он хотел покрутить пальцем у виска, но раздумал.
– Холодно, – сказал он, похлопав руками в перчатках. – Рукам…
У него окоченели пальцы. Но в остальном комбинезоне оставалась нормальная температура. Плохо, что она слабо передавалась на пристёгнутые перчатки.
Они надевались отдельно.
– Отказал термостат, – сказал Мак. – Допадался.
– Он нечаянно, – сказала Мария с сочувствием.
Ей было жалко Пита с мокрыми от снега волосами. Пит ничего не ответив заковылял, опираясь вместо палки на свой бленгер. Он не любил, чтобы его жалели.
…
Впереди на пыльном полу белели чьи-то толстые рёбра. Они были длинные и кривые. Мария обошла белые кости и оглянулась на Мака.
«Ну и брюхо», – подумал Мак, подходя с другой стороны. – «Или что у них там.»
В двух шагах от полурастащенного скелета Пит остановился как вкопанный. Мак вспомнил «Песнь о вещем Олеге».
Но тут было другое.
Пит смотрел куда-то вверх. Высоко в смутно белеющей стене впереди за Марией выделялось бесформенное чёрное пятно. Она обернулась, подняв голову.
– Ты чего? – спросил Мак.
– Смотрите… – произнесла Мария.
Могучие орлиные лапы держали чёрный шар со свастикой. Она была еле видна. Самого орла не было. На полу перед стеной валялись разбитые белые и чёрные глыбы. На них падал тусклый свет из узких молочных окон в вышине.
– Ты чего, Пит? – спросила Митанни, тоже остановившись.
– Чего ты лезешь? – буркнул Пит.
Он был не в духе.
Четыре человека стояли в тишине покрытого серой пылью пространства и осматривались. Голоса гулко отдавались в громадном зале.
«Почему это…» – подумал Мак.
– А я не лезу… правда, Мак? – сказала Мария, подойдя назад к белеющему на полу скелету.
Пит хлюпнул носом. Непокрытая голова без потерянного шлема тоже начала замерзать. Если бы ещё не растаявший снег…
– Подлиза, – сказала Митанни.
Она чуть высунула-кончик языка. Даже в сероватом полумраке громадного зала он был красно-розовый, как малиновая пастила.
– Поди ты, – сказала Мария, обходя Мака.
– А чего ты вперёд пошла? – сказал он.
– А что? – спросила она. – Я ведь всегда…
…
«Абсурд…» – прошептал про себя мэтр.
В выступающем из стены чёрном шаре тускло поблескивала свастика. Он пробежал пальцами по пульту. На складном экране появилась реконструкция предметов, валявшихся под выпавшим барельефом из чёрных глыб. Это были осколки камней, две каски и пулемёт. И пара окаменевших кусков черепа.
На пульте стояла белая кружка с дымящимся кофе.
– Подойди ближе, Мак, – проговорил он.
…
– Вот оно что… – протянула Митанни, посмотрев вперёд прозрачными глазами, в зимних сумерках за сероватыми стёклами.
Молочный пролом белел наверху в тридцати шагах позади от неё. В тишине огромного зала отдавалось малейшее шуршание.
Или шаг боевого сапога.
– Ого, – пробормотал Мак.
Чёрный шар в орлиных когтях был метра два в поперечнике. Отсюда было видно, что он из металла. Даже несмотря на пыль.
– Ой, – сказала Мария, остановившись.
У самой темнеющей стены застыла большая зеленоватая ящерица на толстых низких лапах. Она была в семи метрах от девочки. Чешуя с металлическим блеском была покрыта серой пылью, словно это чудовище стояло здесь как статуя уже много веков. Вдоль изогнутой спины ящера торчали, чуть свешиваясь от тяжести, зеленоватые треугольники пластинчатых шипов.
– Бр-рр… – проговорила Мария, подняв лазер в правой руке.
Животное сорвалось с места и понеслось прочь вдоль белеющей стены из шероховатого камня, чуть задевая её своим боком.
– Как наждак, – брюзгливо сказал Пит.
Он не любил этого звука.
– Во шпарит, – сказала Митанни.
Мария нажала на красную кнопку спуска.
Тонкий как игла луч коснулся зеленоватой чешуйчатой брони. Ящер подпрыгнул, перевернувшись в воздухе, и остался лежать на гребенчатой спине, изгибаясь и хлопая по полу длинным хвостом. Слежавшаяся вековая пыль лишь слегка поднялась над полом редким тяжёлым облачком.
– Скапустился, – серьёзно сказала Митанни.
– Загнулся, – сказал Мак.
– Сковырнулся, – сказала улыбаясь Мария.
– Накрылся, – хмуро подытожил Пит.
– А кто это, Мак? – спросила Мария, ткнув лазером в пол.
Как на уроке.
– Шут его знает, – сказал Мак. – Агротериус, что ли.
– А-аа, – сказала Мария.
…
– Во вдарили, – сказал Пит, задрав голову.
На вершине словно срезанной горы начинался еловый лес и спускался с той стороны. А с этой стороны почти от самой вершины шла отвесная стометровая стена из белой скальной породы, кое-где на неровных выступах покрытая пушистым снегом. Посреди стены темнел громадный разлом вытянутой формы, частично заросший падубом и покрытый снегом. Белая скала была словно продавлена наискосок исполинским копытом, и за осыпавшейся двадцатиметровой коркой кое-где чернела пустота пещер. Впрочем, корка не осыпалась, а пропала.
И это были не пещеры.
От вытянутого пролома посреди стометровой скалистой стены расходились тёмно-рыжие трещины. Сверху белые края пролома были источены, как сахар кипятком.
«Аннигилятор?..» – пробормотал сбитый с толку Пит.
От скалистой стены невдалеке по снегу вела пара следов. Рядом с ним стояла Митанни. Мак с Марией виднелись дальше, у самой горы.
…
«Вот оно что…» – подумал мэтр.
Он видел скалистую белую стену со снежной макушкой и елями наверху у себя на обзоре, а на левом откидном экране рывками двигалась чёткая чёрно-белая картина наполовину заваленной камнями комнаты. У белой изразцовой стены стоял большой окованный ларь, покрытый слоем пыли. Хрустели шаги…В очках Мака не было реализатора. В комнате был полный мрак.
Если бы не очки.
– Что ты там застрял, Мак? – позвала Мария.
– Лезь сюда, – сказал Мак.
Он перевёл указательным пальцем рычажок зарядного переключателя на «В». Для выстрела «А» тут было маловато места.
– Темнотища, – сказала Мария, появляясь из полукруглого каминного отверстия в белой стене.
Под ногами зашуршал полуистлевший мусор.
– Включи фонарик, – сказал Мак.
Он вытащил широкий солдатский нож, отбил кусок белой плитки и сунул в глубокий косой карман. Там уже лежали железка и пара костей. Мария посветила по пыльным углам и подошла к Маку. Луч скользнул на белую глазурь, слегка ослепив девочку. Чуть выше её головы блестело разноцветное полукружие букв в виде ярких цветов.
В надписи было три слова.
– Тарабарщина, – сказала Мария, разглядывая затейливые буквы.
Буквы были сложены из желтых одуванчиков, красных маков и синих цветов с длинными лепестками. Мак ничего не сказал.
– Не крути головой, Мак, – попросил голос мэтра.
…
Мак с Марией всё не показывались.
Пит похлопал руками по бокам. Как старинный ямщик у заснеженного подъезда, на морозе в двадцать градусов.
– Ты застыл, Пит? – спросила Митанни.
Пит посмотрел на девочку, а она на него. У него покраснел кончик носа. Снег снова повалил крупными хлопьями.
«Застыл», – подумал он. – «Тоже мне...»
Её глаза в боевых очках показались ему тёмно-серыми. Рядом с ними торчало из снега одинокое хвойное деревце с мелкими и твёрдыми листочками. У Пита на голове снова образовалась белая шапка.
– Туя, – произнесла Митанни, коснувшись перчаткой заснеженной ветки. – Пойдём домой, а, Пит? Пока не озяб...
Она стрясла с деревца облачко снега, качнув его за верхушку.
– Да ну тебя, – сказал Пит.
Он шмыгнул носом.
Из чернеющего отверстия в скале появились Мария с Маком. Она была в тёмно-сером комбинезоне, а он в защитном. Они остановились, оглядываясь.
……
– Двинули, – сказал Мак. – Пойдём на ту сторону.
Пит нехотя пошёл к чёрному входу. Он уже почти не хромал. Мак хотел проверить, завален ли туннель на ту сторону срезанной огнём горы.
– Здесь пробоина в скале, – сказал Пит.
– А у нас надпись, – сказал Мак. – Руническая.
– И всё? – неулыбчиво спросил Пит.
– Ага, – сказала Мария.
Она протянула руку и стряхнула снег с его головы.
……
«Там будет радость, здесь – печаль…» – бормотал про себя Мак.
Пол тоннеля в глубине был усыпан какими-то камнями и шишками. Впереди было молочно-белое пятнышко выхода. Тоннель был прямой, и оно сразу показалось.
– Чего ты там бормочешь? – спросила Мария. – А, Мак?
Пыль на полу была покрыта следами. Она видела их в жёлтом свете поясного фонаря. В левой руке она держала фонарик на случай появления бокового хода.
На всякий случай.
– Нy-y… – сказал Мак.
Сбоку из черноты пахнуло могильной сыростью. Девочка тронула руку Пита и оглянулась на Митанни. Та шла посреди усыпанного камнями тоннеля с оружием наизготовку. Она была в четырёх шагах позади.
– Там пусто, – сказал Мак, обернувшись. – Боковой коридор.
«Как Том Сойер в заброшенном доме…» – подумал он, почувствовав неприятный холодок.
– Что ну-у? – спросила Мария.
– Так просто, – сказал Мак.
Он шёл впереди.
…
На той стороне их уже ждала тарелка «ГV -412». Она лежала, чуть накренившись в снегу меж молодых ёлочек. За краем поросшей елями горы маячила верхушка тонкой белой башни. Она была неровной.
Снег падал крупными хлопьями.
Крышка люка откинулась. Подошли Мария с Питом. Митанни стояла по колено в снегу и оглядывалась. Когда-то всё это уже было…
– Становись, – сказал Мак Марии.
Край тарелки торчал у них на уровне головы.
Девочка встала на сложенные руки и наступив коленкой на покатую серую поверхность, подтянулась за скобу. Скобы шли от самого края тарелки. Она стукнула ногой по скобе, стряхнув с чёрного ботинка тяжёлые комья снега.
– Теперь ты, – сказал Мак оглянувшейся девочке у ёлки.
Ёлка была такой же высоты, как и она. Митанни присела, внимательно разглядывая зелёные шишечки, похожие на шишечки кипариса.
И оглядываясь по сторонам.
– Я? – спросила она.
– Угу, – сказал Мак.
Девочка огляделась и пошла, утопая в снегу. Они с папой делали по-другому… С белого неба падали снежные хлопья.
……
Мак залез на покатый верх машины последним. В воздухе вились белые снежинки. Голова Митанни скрылась в люке. Он потопал ногами по сероватой поверхности тарелки. На тяжёлые ботинки налип мокрый снег.
– Пошли, – сказал Пит, показав бленгером на люк.
– Лезь, – кивнул Мак.
Пит пожал плечами и полез в откинутый люк. Тёмно-жёлтая резина прокладки слегка пахла еловыми шишками. Пит понюхал воздух.
«Зима…» – подумал он.
Комья снега остались лежать на шершавой серой поверхности обшивки.
……
Мутно-белая дверь тамбура мягко задвинулась.
– Одевайтесь, ребята, – сказал старик, повернувшись к пульту.
Снежная пелена на обзоре скрыла почти всё, кроме ближних ёлочек. Следы Митанни у ёлки были уже наполовину занесены снегом. Начиналась метель.
– Ого, – сказал Пит.
Весело толкаясь, ребята начали раздеваться, снимая тяжёлые кожаные бутсы с рубчатой подошвой. Они пристёгивались к комбинезону, как перчатки.
Герметично.
– Только у себя, – сказал Валентин Росгардович, отвернувшись от белого обзора.
От него веяло снежной зимой. Они оказались словно в сказочном снежном царстве. Где никогда не тает снег.
– Пошли, – сказал Мак, подтолкнув Пита в спину.
Пит чуть не растянулся, споткнувшись о свой ботинок и вызвав неуместный, но заразительный приступ веселья у остальных.
– Ну ты, – сказал он, потирая бок.
Он слегка зацепил белый эмалевый холодильник. Пол в рубке наклонился, как у наполовину вытащенной на берег ладьи.
……
В багажном ящике над дверью было пустовато. Под За поднятой крышкой был свет. Ящик был размером с багажник в поезде дальнего следования. Пит растерянно стоял с парой защитных носков в руке.
– Ты что, не постирал? – спросил он.
– А ты чего? – буркнул Мак с прилипшей к спине холодной майкой.
Он успел стащить с себя комбинезон и стоял в нижнем облачении. Прилегающее чёрное трико было тоже мокровато от снега, особенно на плечах и спине. Кожаный шлем не пристёгивался к воротнику, и за шиворот натёк растаявший снег. Пит открыл рот, но боковая дверь в серой кожаной стенке приоткрылась без стука, и в каюту заглянула тёмно-рыжая голова.
– Вы уже разделись? – спросила она.
Дверь распахнулась, и подойдя к застеленной зелёной кровати, девочка бросила на неё кучу тряпок. Пит шагнул к койке, высматривая себе что-нибудь получше. Он подозревал, что у них тут не очень-то с одеждой.
Мужской.
– Берите себе одёжу, – сказала она и скрылась.
Тускло блеснула серебряная сетка на тёмно-рыжих волосах.
Пит начал разочарованно рыться в куче, но среди серых вещей мелькнула одна голубая. Он живо выдернул её из вороха сухой одежды. Это были тренировочные брюки того же «научного» образца.
– Это мне, – сказал он.
Мак без энтузиазма посмотрел на кучу.
– А это мне, – сказал он, ловко выхватив у Пита свои носки.
……
– Отнесём? – сказал он, одевая защитные носки военного образца.
Он был в чуть коротких серых штанах со штрипками. Он никогда ещё не видал такой форменной одежды. Но это было Восточное царство…
«Откуда у них это…» – подумал он.
Серую водолазку с явно короткими рукавами он не стал одевать. Он знал, что она принадлежала одной из девочек. Неважно, какой…
– Ага, – сказал Пит, довольный своим видом.
Штаны со штрипками на ногах Мака смотрелись весьма чудно. Как на старинной картинке в книге про Пиквикский клуб.
……
– Можно? – сказал Пит, приоткрывая ту же серую кожаную дверь.
Митанни стояла перед длинным зеркалом в толстом гарусном свитере и чинёной юбке до колена. Свитер и юбка были нежно-сиреневого и тёмно-сливового тона. Зеркало было на двери в ванную. Мария сидела на своей кровати. Она была в том же тёмно-сером байковом костюме.
– Вот, – сказал Мак, положив остаток одежды на другую кровать.
– Ты бы завязал, Мак, – сказала она. – А то упадёшь.
Серые тесёмки болтались, чуть волочась по полу. Штаны из небелёного льна смахивали на кальсоны с какой-нибудь захолустной планеты.
Ему почудился в её голосе смех.
«Говорили тебе, болвану…» – угрюмо подумал он.
Перед выходом Валентин Росгардович посоветовал всем снять домашнюю одежду. Чтобы потом не пришлось её стирать.
От местной заразы.
– Да ну их, – сказал Мак.
Он не хотел возиться со штрипками на виду у девочек. Курам на смех… Пит сел в ногах кровати, подвинув кучку одежды.
– Ну как? – спросила Митанни, повернувшись к ним.
– Чего? – буркнул Пит.
Ему было немного жарко.
– Заболел?
– Нет, – пожал он плечами. – А что?
– Ничего, – сказала она.
Ему захотелось пить.
– Дай воды, – попросил он. – Холодненькой.
– Сейчас, – пообещала она.
Она прекрасно знала, как обращаться с больными. Мак сел около Пита, отодвинув кучку одежды ещё дальше.
«Сюда бы морсу…» – подумал он.
Мария в изнеможении упала спиной на тёмно-малиновое покрывало. Мак сидел на краешке той же кровати. Как будто не в своей собственной тарелке.
А в гостях.
– Устала до полусмерти, – сказала она томно.
Она лежала поперёк кровати, касаясь головой мягкой серой стены. Митанни ещё раз посмотрелась в зеркало и вышла в тамбур.
– Куда это она? – спросил Пит, посмотрев на Марию.
Мария ничего не ответила, подтянувшись к стене. Она полулежала, прислонив к стенке белую подушку с красной вышивкой. Ноги девочки в вязаных носках торчали над полом.
– А ты, Мак? – спросила она, поглядев на него.
Задвинутый стол доходил от окна только до трети кровати. В белом окне обзора смутно угадывались кружащиеся хлопья снега.
– Нормально, – сказал Мак, слегка краснея.
Он вдруг понял, что одел её собственную пижаму. Штаны со штрипками по уставу вряд ли предусматривались. Даже в Восточном царстве.
У Пита запершило в горле.
«Накаркала», – подумал он.
Молочно-белая дверь мягко сдвинулась, и Митанни вошла с дымящейся кружкой в руке. Этой кружки Мак ещё не видел. Она была тёмно-красная, с разноцветными крапинками внизу.
«Ишь ты», – подумал он.
– Вот тебе, – сказала Митанни, ставя кружку на стол перед Питом.
Пит посмотрел на ноги девочки. Она была в вязаных коричневых гетрах до колен. И всё в той же лиловой юбке с сиреневым свитером.
– Гетры… – задумчиво произнёс он, взяв со стола кружку.
– Не гетры, а гамаши, – поучительно сказала Мария.
Она всё так же полулежала, упираясь медными завитками в серую стенку. Стенка была мягкая, и тёмная серебряная сетка не очень давила.
– Какая разница? – сказал Пит.
– Сам посмотри.
– Была охота… – протянул он, снова посмотрев на ноги Митанни.
Она села рядом с Марией, а та поднялась и чуть съехав, опустила ноги на пол. Они сидели рядом такие похожие и разные, что у Мака захолодело в душе от красоты. Одинаковые фигурки и овал лица, но разные волосы и чуть разные глаза.
И душа.
Белокурая головка Митанни была совсем близко от золотисто-медной головки Марии. Маку вспомнился набор кукол в коробочке у сестры Виконта. Это было школьное прозвище Тима Робина.
Но тут были сами небеса.
Не куклы, а девочки.
«И мы сидим», – пришло ему в голову. – «Пара.»
Только они с Питом были не похожи… почти.
Пит вдохнул дымящийся пар и поставил кружку обратно на стол, явно не собираясь это пить. В ней была горячая жидкость густо-шафранового цвета. Жидкость казалась густой, как сладкое токайское вино. Митанни встала с места и взяла в руки красную как вишня кружку.
– Изведай, Пит, – не отвязалась она, сев на краешек кровати и бесцеремонно подтолкнув его к Маку. Мак подвинулся ближе к окну.
– А чего это? – шмьпгнул Пит.
– Отвар эглантина, – сказала Митанни, поднося ему кружку.
Кружка блестела красным глянцем.
– Не, – сказал Пит, отодвигая руку девочки с кружкой.
– Этим его не вылечишь, – сказала Мария.
Она откинулась на кровати, опираясь руками в малиновое покрывало позади себя. Мак приложил палец к выключателю, включив мягкий свет иллюминаторов.
– А чтом? – спросила Митанни.
– Что-ом? – произнесла Мария, медленно раскрывая огромные глаза.
Как фиалки тёмно-синего цвета.
– Ну, Пит… – отмахнулась от неё Митанни. – Чего ты?
Пит хлюпнул носом.
– Неохота, – пояснил он.
– Не чинись, – сказала Мария, наблюдая за ними с явным интересом.
– Давай напополам? – предложила Митанни.
– Да ну тебя, – сказал Пит, чуть отодвинувшись от неё.
– Вку-усно… – звонко причмокнула Митанни.
– Чего пристала? – сказал Пит, шмыгнув носом. – Что я, маленький?
Он отвернулся, посмотрев в снежное окно. Они решили не улетать, пока анализатор не разберётся в найденных образцах.
– Что ты нос воротишь? – сказала Митанни, придвигаясь к нему. – Я тебе конфет дам.
Она покачала головой.
– Сколько? – оживился Пит, шмыгнув носом.
Кончик носа был немного красным.
– Минимум пять.
– А максимум?
– А максимум четыре, – сказала она, пожалев.
Мария расхохоталась, опрокинувшись спиной на кровать. Взглянув на неё, Мак ощутил такое блаженство, как будто попал в царство фей.
Небесных.
– Ладно, – согласился Пит и отпил глоточек из кружки в руке девочки.
Она опустила кружку себе на колени.
– Ну? – спросил у него Мак.
Ему почему-то захотелось тоже попробовать этот отвар. Запах был  ничего... Может, оттого, что он взглянул на Митанни с тёмными сине-фиолетовыми глазами…
– Прошу не понукать, – хмуро сказал Пит.
– Пей ещё, – сказала Митанни, снова поднося ему вишнёво-красную кружку.
Отвар всё ещё дымился.
«С подогревом», – подумал Мак.
– Много? – спросил Пит.
– Порядочно, – сказала она.
Пит смилостивившись, взял у неё из рук глянцево-красную кружку. Митанни привстала с кровати и чмокнула его в щёку. Пит захлопал круглыми зелёными глазами.
Мак фыркнул.
– Хорошо, хоть я не заболел, – вырвалось у него.
Целоваться с девушками запрещалось уставом. Во втором пункте раздела об общих и частных уставных отношениях. За исключением «особых обстоятельств».
Которые не пояснялись.
«А может, у них…» – подумал он. – «Не-е… чушь.»
Мария опять подвинулась к стене, подпихнув под спину вышитую подушку. Мак посмотрел на неё, и снова не смог отвести глаз. Эти две девочки были как феи на сказочных картинках.
Только немного разные.
– А что? – покосилась она на него.
Мак слегка покраснел.
Митанни поднялась и достала из длинного пенала в торце стола что-то вроде блестящей пули. Обычно в столах хранились вещи первой необходимости.
Маленького размера.
«Что это у неё?» – с любопытством подумал Пит.
– Теперь надо сделать укол, – сказала она, подходя к нему.
– Зачем? – спросил Пит.
Он не очень-то уважал уколы.
– Надо, – произнесла Митанни.
– А таблетку?..
– Зачем? – спросила она.
– Вместо укола.
– Нету, – развела она руками.
– Кончились, что ли? – спросил Пит, ухмыльнувшись.
– Нет, – сказала девочка, не заметив ехидного тона. – Папа сказал уколы делать.
– Почему?
– Для тренировки.
– Для тренировки, – передразнил Пит. – Тоже мне… нашли, на ком тренироваться… Живодёрство.
– Я не очень больно… – нерешительно сказала девочка в полосатых гамашах, оглянувшись на Мака.
– Кончай, Пит, – сказал Мак.
Он сидел у окна, подперев рукой голову. В окне была белая мгла. Когда они вошли, Мария не стала нажимать на кнопку обзора внизу. Ей нравилась эта снежная картина.
– Ну ладно, валяй, – сказал Пит.
Он протянул ей руку в голубом холщовом рукаве. У него была припасена запасная «научная» гимнастёрка голубого цвета, которую он нашёл ещё в первый день. Она хранилась у него в ящике под кроватью.
А сейчас он ею воспользовался.
– Снимай, Пит, – сказала она.
– Ладно, – сказал Пит и стал расстёгивать пуговицы на вороте.
Окончив, он стянул с себя гимнастёрку с жёлтым финистом на рукаве. Ему показалось, что стало холоднее. Его и вправду немного знобило.
– А водолазку? – спросила она, держа наготове блестящую “пулю”.
– А в спину можно?
– Я не умею, – сказала она виновато.
Пит кряхтя стал стягивать с себя чёрное тренировочное трико. Он знал, что она не станет колоть его в одно место. Но всё же…
– А вы отвернитесь, – сказал он.
– Чего это? – пожал плечами Мак.
Пит надулся.
У него на теле было три шрама, один из них – на предплечье. Он был красный как редиска, и такой же формы. Во Флоте не очень заботились о красоте солдат. Мария смотрела на него большими глазами.
Синими как ночь.
– Она вот, – кивнул Пит на разлёгшуюся поперёк кровати девочку с медными завитками.
Завитки тёрлись о серую кожаную стену.
– Ладно, Пит, – сжалилась девочка и закрыла глаза.
Ей было смешно.
«Ничего смешного», – подумал Пит.
– А что это у тебя, Пит? – спросила Митанни, потрогав пальцем тёмно-красную «редиску».
Такие шрамы она видела только на картинке, в учебнике по практике. И то на экране. Настоящие учебники казались ей диковинкой. Она видела их только дома, на Мее. Впрочем, кроме Арки и Ромска она нигде и не бывала.
Почти.
– Шрам, – сказал Пит.
– Аа-а, – сказала девочка, погладив «редиску» пальчиком. – Не ёрзай, Пит.
Он и не думал ёрзать.
– Ты что, в первый раз? – спросил он, снисходительно посмотрев на неумелую девочку с лекарством в руках.
Она ещё даже не выросла.
Пит вспомнил Киру… А потом походы на Линке, где они провалились в карстовую пещеру.
На вездеходе.
– Нет, второй уже, – сказала Митанни.
– Ну валяй, – вздохнул Пит.
Он стоял в одной майке.
Митанни обхватила ладонями его руку выше локтя, приставив к коже прохладную и блестящую как ртуть «пулю». Ладони были тоже прохладные. Пит почувствовал затухающий укол в плечо, как укус болотного комара. От боли осталось лёгкое онемение.
– Теперь надо пластырем заклеить, – сказала девочка. – А то заражение будет.
Она положила на кровать за Питом пустую ампулу и вытащила из кармана юбки пластырь. Он был розовый как язык. Пит повернулся за своей водолазкой.
– Постой, Пит, – сказала она, потянув его к себе за край майки.
Майка была флотского образца. Почти такая же, как у них в Западном царстве. Она была серого цвета и большого размера.
«Откуда у них такая?..» – ревниво подумал Мак. – «Наверно, старика.»
Пит посмотрел сверху вниз на тонкую как былинка девочку, которая, чуть привстав на цыпочки, старательно приклеивала ему пластырь. Его так и подмывало схватить её подмышки и посадить подальше на кровать. Но там сидел Мак. Да и вообще…
– А что это у вас, Мак? – вдруг заметила Мария, поднявшись и сев.
Она показала пальцем на его рукав возле плеча.
– Шевроны? – сказал он.
– Ага.
– Алые – за боевые ранения, а жёлтые – за походные.
У него справа на чёрном рукаве было нашито два алых шёлковых уголка. На другом рукаве было три яично-жёлтых полоски.
– Дай потрогать, – попросила она, обхватив руками одну коленку и чуть покачнувшись на кровати.
Мак встал и подошёл к ней.
Как пёс к своему хозяину. Как мальчик к синеглазой лесной фее с лукошком спелой красной малины в руках. Как рыцарь к Деве.
– Гладкие, – сказала она, потрогав пальцем алые шёлковые шевроны.
На белом лбу девочки была ровная чёлка.
– А что ты такой мокрый, Мак? – удивилась она, потрогав жёлтые полоски на другом рукаве и случайно проведя рукой по его плечу.
– А что? – пожал плечами Мак, снова выпрямляясь.
– Надо переодеть, – покачала она головой. – Вон водолазка на кровати, Мак.
– Да ну её, – сказал Мак.
– Не ерепенься, Мак, – сказала девочка, встав. – Я тебе свою пижаму дам. Она большая...
«Что у вас, НЗ нету?» – подумал он и сказал:
– А папину?
– У него нет пижамы, Мак.
«Тьфу», – подумал он. – «Заладила про пижаму…»
– Давай, – сказал он, пожав плечами.
Мария подошла к другой кровати, на которой уже сидел довольный Пит в своей гимнастёрке, с застёгнутым солдатским ремнём. Он что-то жевал. Митанни стояла на коленях на мягкой кровати, закрывая ящичек в стене над подушкой у мутно-белого окна. Там вовсю валил снег.
«Метель…» – подумал Мак.
Все шкафчики и полки в стене выделялись только по блестящим полоскам зазоров и розовым и голубым кольцам ручек. Впрочем, у верхних полок ручки были сиреневые. Почти как толстый свитер грубой вязки у стоящей на коленях Митанни.
– Дай-ка, – сказала Мария, чуть толкнув колено Митанни и выдернув из-под него слегка мешковатую тёмно-серую фуфайку. – Вот, Мак.
Фуфайка была немного потёрта на локтях. Она была старая и явно не выглядела как одежда Флота. Даже когда была новая.
“Понабрали…” – подумал Мак.
– Да ну, – сказал он, слегка отодвигая руку девочки. – Я лучше так.
– Почему? – удивилась она.
– Байковая, – соврал Мак.
– Она кусается, – вставил Пит, ухмыляясь.
Митанни повернулась и села рядом с ним, разгладив лиловую юбку. У Мака появилось желание пнуть Пита по ноге. Так, чтобы он почувствовал.
Посильнее.
– Это бумазея, Мак, – сказала Мария. – Она хорошая...
– Ладно, – сказал Мак. – А вы свет погасите, а то я без майки.
Майку он снял и бросил на зелёную кровать у себя в купе вместе с носками и прочим. Мария издала нежный свист и потушила свет.
– И обзор тоже, – сказал Мак.
Обзор светился, как сказочный снежно-белый мир.
– Пожалуйста, – сказала Мария, нажав себе на запястье.
Стало совсем темно.
– Темнота… – прошептал кто-то очарованно.
– Угу, – подтвердил голос Пита.
Чуть скрипнула кровать напротив Мака.
– Готово? – спросили в темноте певучим голосом.
Мак испугался.
– Н-не, – сказал он нервно. – Постойте.
Кто-то хихикнул возле Пита.
Это была Митанни, залезшая с ногами на кровать. Глаза стали привыкать к свету синего огонька ночника. Мак шагнул к стенке у двери в свою каюту и включил свет.
……
Слегка полинялая длинная фуфайка была Маку до карманов брюк. Впрочем, сейчас он был в полотняных штанах со штрипками. А они были без карманов.
«Кальсоны, что ль?» – подумал он. – «Неизвестно чьи...»
– Хочешь? – спросил Пит, показывая ему «Красную шапочку».
– Давай, – согласился Мак.
– А мне, Пит? – сказала Мария.
Она сидела уже на своей кровати, упираясь головой в серую стенку. Мак присел на краешек её кровати, не смея подвинуться ближе.
– У меня больше нет, – виновато сказал Пит.
– Сейчас ужин будет, – успокоила её Митанни, посмотрев на нижний угол экрана с зелёными цифрами.
Он снова светился. Сбоку сквозь белую мглу смутно виднелись две ёлочки. Они были уже наполовину в снегу.
«Однако», – подумал Мак про метель.
До вечернего чая было шесть минут.
– Садись сюда, Мак, – сказала Мария, поджав колени.
Золотисто-медные завитки тёрлись о серую стенку. Мак покряхтел и сел около неё, за мутно-белый стол.
– А ты носки переодел, Мак? – спросила она и села, опустив на пол ноги.
Они были в полосатых носках из грубой шерсти. Носки с коричневыми и бежевыми полосками были куплены на базаре.
В Ромске.
– Угу, – кивнул он.
– Да? – сказала она. – Покажи.
Пит ушёл в свою каюту.
Митанни тут же разлеглась, положив голову на подушку у самого окна. Ей не было холодно. Мак переодел носки, но ему казалось, что от них чем-то пахнет.
Как-то не так.
«Была охота», – подумал он.
– Да ну тебя, – сказал он.
Девочка вдруг нагнулась и пощупала его ногу у щиколотки. Мак запоздало отдёрнул ногу в тапочке. Он не успел и глазом моргнуть.
– Тебе не холодно, Мак? – сказала она.
Его носки защитного цвета были не очень тёплыми. Тонкий трикотаж уже чуть протёрся на одной пятке. Он носил их уже второй год.
– Не-а, – сказал Мак.
Ему вообще редко бывало холодно.
Разве что в отпуске, когда он бегал босиком по снегу за кобылой Висмой. А точнее, голышом… Они парились в бане на пасеке, а лошадь вдруг решила пойти домой. Пит чуть не надорвался со смеху, выглядывая из двери. Мак добежал до телеги с одеждой первым. Когда они с Крисом подъезжали к бане, стоя в телеге на полушубках, за поворотом показался чей-то снегоход. Они тут же попадали, зарывшись в овчины. Пит чуть не лопнул со смеху. Потом они узнали, что это был старый Мог.
Да ещё раз на Дурелле…
– Чего тебе? – спросил Мак, чуть отпихнув её колено своим.
Это всё же сказывалось… когда она трогала его коленкой. Тогда он начинал испытывать совершенно невыразимые чувства.
Смешанные.
– А у меня гольфы, – сказала она, подняв штанину до колена.
Шерстяные носки в коричневую полоску оказались гольфами. Они доходили почти до самой коленки. Посмотрев на коленку девочки, он почувствовал, что не мог бы поцеловать её.
Прикоснуться к божеству.
– А под ними? – спросил он.
Сам не зная, почему.
– А там чулки, – доверчиво объяснила девочка.
Она взглянула на него, повернув лицо с большими тёмно-синими глазами и не опуская штанину. Как будто ожидая, что он пощупает её ногу в коричнево-бежевом гольфе. Мак нагнулся и потрогал рукой её пятку.
Там была дырка.
– Это он продырявился, – сказала она, почувствовав прикосновение его пальца.
У неё под гольфами были коричневые школьные чулки. Мак чувствовал себя как дровосек, встретивший в лесу златокудрую дриаду в кружевной накидке из зелёных листьев.
……
– Ну как, девицы и рыцари? – спросил мэтр, входя из своей дальней двери. – Самовар пышет?
Он был в своей каюте.
– Ой, папа, – ойкнула Мария, очутившись возле стола со спущенной штаниной. – А мы и забыли…
Она обняла старика, прижавшись рыжей головой к его снежно-белой бороде. Ей было шестнадцать лет, но она была на голову ниже него.
– Эх ты, клуша, – сказала она, повернув голову к Митанни. – Валяешься… в позе мармелада.
Митанни сдуло с малинового покрывала как пушинку. Она слетела с кровати так быстро, что Мак протёр глаза. Он и вправду не заметил, как она там оказалась. На её месте остались только следы на кровати со смятой подушкой.
– Сейчас, папа, – пропела она тонким голосом и пошла к мутно-белой двери.
– Как провели вечер? – спросил мэтр, улыбаясь в мягкую седую бороду.
Мария тёрлась о неё тёмно-рыжими кудряшками. Он отодвинул от себя девочку, взяв её руками за плечи и посмотрев ей в глаза.
– Очень мило, папа, – сказала она. – Только Пит заболел…
– А где он?
– А он… – сказала она.
Вошёл Пит.
– Что это, мэтр? – спросил Мак.
В руке у старика был желтоватый лист гербового пергамента. Он держал его в одной руке, чтобы Мария не помяла желтоватый лист.
– Царское донесение, Мак, – сказал он. – Вы должны его подписать.
– И мы, папа? – спросила Мария.
– Все, дочка, – сказал мэтр.
У него в глазах блеснули весёлые искорки.
– Садись, папа, – сказала девочка, достав из-под стола круглую кожаную табуретку.
Она была такая же, как в рубке. Стол уже был раздвинут, а Пит сидел напротив Мака, на кровати Митанни. За его спиной у стенки лежала смятая подушка с красной вышивкой. Мак защёлкнул стол на своей стороне.
– О чём судачили, рыцари? – спросил мэтр. – О развалинах замка?
– Н-нет, – чуть покраснел Мак. – Так просто…
Седобородый старец в поношенной чёрной рясе перевёл глаза на Пита. Пит шмыгнул носом. После укола он почувствовал себя лучше.
– А что это за развалины, мэтр? – спросил Мак. – Доисторический Рейх?
Вошла Митанни с самоваром. Из бронзового самовара вился дымок. Митанни явно с трудом держала его на вытянутых руках.
– Возьми рапорт, Мак, – устало признёс Валентин Росгардович. – И подпиши.
Он протянул Маку желтоватый лист пергамента.
«Миссия А», – было написано красными чернилами на чуть хрустящем листе. – «Обнаружена вымершая внеисторическая германская ветвь типа А, версии UR и N по материалам ДСП/ВВ2 и сборнику ГЕО 2567001/фольклор.»
«Хронотопия: 16.200 лет ±2%, ошибка – 0%.»
«Место: Агнимесса системы Агни, скопление Сторожевого, протоветка 2-Б.»
«Время: 22 марта 435 года н.э./435-01-001-1.»
«Подробный отчёт прилагается.»
«Свидетели: магистр Соколов В.Р.
капитан Марк Лисс, ЗРИ
охотник Питер Най, ЗРИ
суб-практикантка Соколова М.В.
суб-практикангка Соколова М.В. «
– А… – запнулся Мак.
Вошла Мария с подносом. На бронзовом подносе стоял чуть дымящийся горшочек с кашей, вазочка с вареньем и белые чашки.
Больше ничего не было.
– Видишь ли, Мак, – сказал Валентин Росгардович, глядя на читающего Мака. – Этим развалинам больше шестнадцати тысяч лет. Следовательно, они не из нашей цивилизации и видимо, оставлены людьми из другого мира.
– Из другого мира? – непонимающе повторил Мак. – Как это?..
Он вдруг почувствовал холодок в груди.
– Спасибо, – сказал Пит, взяв у Митанни чашку с горячим чаем.
Она положила ему в чай варенья.
– Я думаю, у них даже не было космолётов, — задумчиво сказал Валентин Росгардович.
Пит мешал ложечкой чай в своей чашке. Чуть слышное звяканье ложки об чашку придавало обстановке домашний уют. Как будто прохладным вечером на террасе дачи, в притихшем дачном посёлке.
– Как это? – не понял Мак.
– Ты не читал книгу Ребиниуса? Он довольно хорошо обосновывает гипотезу смежных миров. Ведь понятие места – всего лишь атрибут понятия бытия. Иначе говоря, мы движемся не в пространстве, а вместе с пространством. Но только как сборная цельность, то есть полное отражение Творца на данном уровне бытия. Следовательно, движение Земной сферы в пространстве можно рассматривать как её движение во времени. Не как связанные понятия, а как одно понятие с разных сторон. А это означает, что все срезы Вечности находятся там же, где и мы.
Один в другом.
Валентин Росгардович посмотрел на Мака, блеснув колючими синими льдинками из-под кустистых седых бровей и кашлянул.
– При этом он вводит понятие практической цельности, заключённое в сферообразности и материализованное в сборной планете Земной сферы и шире, в сборной планете Поднебесной сферы, – прибавил он
Пит в задумчивости поставил чашку на стол. На дне её осталось немного чая с вареньем из алычи. Он думал, доесть его так или подлить ещё горячего чая.
– Хочешь каши, Пит? – тихо спросила Митанни.
– Угу, – кивнул он.
Мак посмотрел в окно. Там шуршала снегом белая мгла. Усевшись за Маком около самого окна, Мария включила внешний звук.
Чуть-чуть.
– Вы ведь читали сказки о путешественниках во времени? Там они не оказываются в космосе, не так ли? – сказал волшебный старик.
– Вы думаете, перемещение во времени возможно? – спросил Мак, вспоминая белую мглу за окном.
– У меня есть свои соображения… – сказал мэтр.
– Вот, папа, – сказала Митанни, положив перед ним чуть хрустящий лист с красными вензелями заглавных букв.
У старика был хороший почерк.
«Как у Митанни», – подумал Мак.
В углах пергамента стояли три выпуклые печати синевато-чёрного цвета. По восьмиугольному краю самой большой из них шли приземистые квадратные буквы «Совет Министров СССР».
– Ну а самое главное? – сказал Валентин Росгардович. – Что вы скажете, рыцари?
Он легонько шлёпнул ладонью по желтоватому листу на столе.
– Самое главное? – спросил Мак, посмотрев в белое окно.
Пит мешал ложечкой чай.
Мария взглянула на Мака. Ей было интересно, как он понял папин вопрос, и что он на него ответит.
– Свастика… – неуверенно сказал он.
– Нет, – сказал мэтр. – По климатическим расчётам, этот зал должен быть засыпан примерно до окон.
«Ну да…» – вспомнил Мак.
Ему было обидно, что он сам не догадался.
– Полетели, папа? – сказала смешливая Мария, положив палец на запястье левой руки.
– Хорошо, – кивнул старик.
На миг всё будто ухнуло в пустоту. На экране осталась только молочная муть. Она не кончалась… атмосфера была солидная.
– А что… – начал Мак.
– А об этом потом, – сказал старик. – Почитаем одну сказку.
– А куда мы, мэтр? – подал голос Пит.
– В Лемурию, – сказал старик, загадочно улыбаясь в белую бороду.
Маку показалось, что он уже попал в сказку. Не первый раз…
– Сделаем урюку… – мечтательно протянула Мария возле него.
Она взяла заварочный чайник.
– Чего? – подозрительно спросил Пит.
Он шмыгнул носом.
– Ну, шепталу.
Пит недоумённо воззрел на девочку с золотисто-ржаными кудряшками. Она разливала по чашкам крепкий кирпично-красный чай из заварочного чайника. Мак напротив него, с другой стороны от окна уже принялся за свою кашу. Каша вкусно пахла порошковым молоком.
В окне клубилась молочная мгла.
– Курагу, значит, – сказала Мария, остановив руку с чайником над чашкой Мака. – Только с косточками.
На дно белой чашки плеснула тёмно-красная заварка. Мак подвинул чашку к себе. Пит шмыгнул носом. Он ничего не понял.
«Чего пристала?» – подумал он.
– Ой, – сказала Мария, случайно налив заварку мимо Маковой чашки. – Ты что?!.
Нa белом столе появилась маленькая лужица тёмно-красного чая. Мак виновато опустил голову. Как будто это была скатерть.
А не стеклопластик.
– Ты что, не знаешь? – в сердцах спросила она Пита. – Сушёные абрикосы.
Пит смотрел на неё своими круглыми зелёными глазами.
– Ага, – сказал Мак, оглянувшись вбок.
Мария стала наливать в его чашку кипяток из медного самовара. Пит незадачливо почесал в голове. Он не был обязан знать русский как родной.
– Хочешь похлёбки, Пит? – спросила она тихо.
– Какой похлёбки? – спросил он, шмыгнув носом.
– Бобовой.
– А у вас есть?
– Угу, – кивнула она.
– Вкусная?
– Угу, – кивнула она.
– Ну давай, – согласился Пит.
Он так и знал… они явно прибеднялись.
– Это только для больных, Пит, – серьёзно сказала Мария.
Она встала и направилась к двери. Пит в замешательстве посмотрел ей вслед. Мутно-белая дверь неслышно задвинулась за девочкой.
– Что, заболел, мой милый? – сказал Валентин Росгардович. – Аспирин дали?
– Ага, – осоловело кивнул Пит. – Да, мэтр.
Сейчас он был не прочь немного поспать. Жара уже не было. Он полулежал на кровати, устало откинувшись на серую кожаную стенку.
– На, Пит, – сказала Митанни, достав из кармана свитера белый платок. – А у Мака именины в субботу, – сообщила она.
– Да? – поднял брови Валентин Росгардович.
– Можно мы отметим, папа?
– С удовольствием, – задумчиво сказал старый учитель.
Он вспоминал одну вещь…
Зубцы тонкой башни цвета слоновой кости над засыпанными снегом мохнатыми тёмно-зелёными елями... Под синим осенним небом.
– А что вы ему подарите? – полюбопытствовал Пит.
После лекарства ему было весело и хотелось спать. Завалиться прямо тут, на тёмно-малиновом покрывале, и заснуть. Какая разница…
– Не знаю… – растерянно сказала девочка.
Вошла Мария и вытянувшись над столом, поставила перед Питом чёрный чугунный горшочек с горячей похлёбкой. От похлёбки поднимался пахучий пар.
– Осторожно, Пит, – сказала она. – Он горячий.
Такой же чёрный горшочек с кашей был уже пуст. За окном была чернота со звёздами. Разведывательный космолёт находился в ночной зоне. Чуть свистел тёмный ночной воздух.
Снаружи.
Пит облизал ложку от каши и попробовал обжигающего варева из пузатого чёрного горшочка. Митанни сморщила носик, нюхая вкусный густой запах. Ей тоже захотелось похлёбки.
– А какое ты хочешь яство, Пит? – спросила она.
– Чего? – прошамкал Пит с полным ртом.
Он чувствовал себя превосходно… Ничего не хотелось делать. Даже подносить ложку ко рту. Хотя горячая похлёбка была вкусной.
– На Маковы именины, – пояснила Мария. – Давай пирожков испечём.
– Манную кашу, – съязвил Пит, дуя на ложку.
У него слипались глаза.
– Ну тебя, – сказала Митанни. – Тебе спать пора.
Она задумчиво посмотрела на Пита.
– Папа, можно Пит будет тут со мной спать? – спросила она. – Пока не выздоровит?
– Где? – поперхнулся Пит, сонно таращась на неё.
– «Была охота», – подумал он.
Это было нарушение устава, второй степени. Пит растерянно перевёл взгляд на спокойного мэтра. В регулярном боевом звездолёте за это понижали в должности. Если без усугубления.
А иначе…
– А я? – спросила Мария.
– А она с Маком будет, – сказала Митанни. – Хорошо, Мак?
Пит слегка осовело уставился на Мака.
«Благодарю покорно», – подумал Мак.
На него смотрели обе девочки.
Валентин Росгардович чему-то улыбался в белую бороду. Старик явно не собирался понижать Мака в должности. Независимо от того, что он думал по этому поводу.
И он тоже.
– Да ну её, – сказал Мак под взором тёмно-синих глаз девочки с тёмно-рыжими кудряшками.
– Вот ты какой, – надула губы Мария. – Что тебе, жалко, что ли?..
Она взглянула на Валентина Росгардовича. Тот спокойно сидел на своей табуретке, медленно поглаживая белую бороду.
– Ей надо за Питом следить, – поучительно сказала она. – Да, папа?
– Эк вас, – произнёс старый учёный, крякнув. – Нет уж, мои милые. Живите как жили.
– Ты же сам сказал, папа… – удивлённо протянула белокурая девочка. – Помнишь?
– Ну мало ли что я говорил, – добродушно сказал Валентин Росгардович. – А ты устав читала? И Пит пока не так уж плох.
– «Угу», – подумал Мак.
Он и не сомневался, что у них в Царстве такой же устав… В общем и целом. Почти не сомневался. Ведь в сущности они были одной силой.
– Подпиши донесение, Пит, – сказал Валентин Росгардович, отхлёбывая горячий чай. – А потом дай Марии.
Он держал свою чашку в обеих руках.
Лист пергамента лежал на столе у звёздной черноты окна. На него падал мягкий желтоватый свет от круглых бронзовых ламп в кожаной стене. Рядом лежала авторучка. Взяв толстую красную авторучку, Пит уставился на пергамент. Под ровными красными строчками стояла подпись Мака.
Мария взяла донесение у Пита и подписала его не читая.
«Хм», – удивлённо подумал Мак.
Митанни задумчиво смотрела на чуть шуршащий желтоватый лист. Тёмно-красные письмена с красивыми хвостиками казались ей волшебными.
– На тебе ярлык, – сказала Мария, протянув лист над стеклянной вазочкой с алым вареньем.
Митанни подписала его своей древней сказочной вязью. Все обернулись на мэтра. Он подписал первым, но должен был ещё поставить печать.
– Так-с… – довольно пробормотал Валентин Росгардович, прижимая палец с печаткой к желтоватому пергаменту.
Жёсткий, чуть неровный лист шуршал, словно накрахмаленный.
Под крышечкой наперстной печатки были инициалы и именной знак старого учёного - сокол под короной Дальнего поиска.
– Ну, теперь рассказывайте, – сказал он.
– Что, папа? – спросила Митанни.
– Свои впечатления, – сказал мэтр.
Митанни распахнула бездонные фиалковые глаза.
– Там под землёй здорове-енный гриб, – промолвила она серьёзно. – Вот с тако-ой шляпкой… наверное, мухомор.
Она развела руки, слегка коснувшись пальцами Пита. Он не удержался и хрюкнул в кулак. После чая у него уже не так слипались глаза.
Завтра его вновь ожидало неведомое.


************


– Разбирайте свои шмотки, – сказала Мария.
Она сидела в кресле, задрав ноги на пульт. Было пол-восьмого утра. За окном чернела ночь. Вещи были набросаны на пульте вдоль обзора и на анализаторе.
Там шёл тёплый воздух.
– А где Митанни? – спросил Пит осиплым голосом.
– Там, - сказала Мария. – Вы будете сегодня в Акулину играть?
«Какую ещё Акулину», – подумал Мак.
Он подошёл к анализатору и свалив ворох сухой одежды в кресло Митанни, открыл потемневшую деревянную крышку. Это был анализатор «Свиязь», Кировского завода.
Для дальнего поиска.
– Ну-ка, – сказал Мак, достав оттуда осколок белой глазури с полоской сочного синего цвета и кусочек человеческого черепа.
– На экспонаты, – сказал он, положив их обратно. – Хочешь посмотреть?
Мария смотрела на него прозрачными тёмно-синими глазами. В их тёмно-синей глубине не было заметно интереса к древним костяшкам.
– Да ну их, – сказала она.
Вошла Митанни в тёмно-сером байковом костюме.
– Доброе утро, – сказала она свежим утренним голосом.
Она подошла и потрогала Питу лоб, приложив к нему ладошку. Пит сидел и подрёмывал в кресле Марии. Мария сидела в кресле старика, у главного пульта.
– Ты чего? – вздрогнул он, качнувшись.
У него был охрипший голос.
– У тебя жар, Пит, – сказала Митанни. – Хочешь чаю?
– Подожду, – сказал Пит.
– Сейчас я тебе дам витамина.
– Не надо, – угрюмо сказал Пит.
– Надо, Пит, – покачала она головой. – А то не выздоровишь.
Она достала из буфета зелёненькую жестянку с большими таблетками и положила одну таблетку в бокал с водой. Салатовая таблетка растворилась, пустая пузырьки газа.
Митанни поднесла бокал Питу.
– Как лимонад, – сказал Пит, выпив зеленоватую газировку и облизнув губы.
– Тебе надо в постель, Пит, – сказала тоненькая как василёк девочка.
– А укол? – осведомился Мак, глядя на зелёную коробочку в её руках.
Он думал, что она даст Питу чёрную смородину с сахаром. Вроде сырого варенья… У них в Лланмайре его обычно называли “витамином”.
– Пошёл ты, – лениво сказал Пит.
У него действительно был жар.
……
– Доброе утро, мои милые, – сказал мэтр, войдя в дверь из своей каюты за анализатором и «Двиной».
Мария слетела с кресла, как сдутый со скамейки жёлтый осенний лист. Пит неуклюже поднялся. Он почувствовал небольшую слабость.
– Пит больной, папа, – сказала Митанни.
– Так-с… – проговорил мэтр, подходя к ним. – Вижу, вижу.
Мария опустила со стены раскладной стол и убежала за табуретками. Митанни подошла к раскрытой буфетной полочке.
Верхняя полка буфета была закрыта.
– Жар есть? – спросил мэтр.
– Да, – сказал Пит, со скучным видом.
Он уже предчувствовал заслуженный отдых, но старался не подать вида. Чтобы старик не подумал, что он слишком доволен.
– Пойди-ка сделай анализ, – сказал мэтр. – Умеешь?
Он погладил свою мягкую белую бороду.
– Можно мне, папа? – спросила Митанни.
Она уже поставила на стол булькающую кастрюльку с манной кашей и поднос с бронзовым кофейником и пятью чашками. От открытого кофейника слегка вился пар. В рубке запахло сливочным кофем.
Мак вспомнил то первое утро и помрачнел.
– Ладно, – сказал мэтр.
Он сел в своё кресло, повернувшись к приунывшему Маку на белом холодильнике. Погружённый в воспоминания Мак не пересел к столу, на серую кожаную табуретку. Покосившись на Митанни, Пит подошёл к «Двине» и сунул в неё палец. Но надо было ещё куда-то нажать. Последний раз он видел похожую модель полтора года назад, в тракторе на Дурелле.
– Вот как, Пит, – сказала подошедшая Митанни.
Она нажала пальчиком на три резиновых кнопки осенних тонов. Палец Пита сдавило резиновым зажимом и кольнуло. Зажим исчез.
– Угу, – сказал Пит, вытащив и осматривая свой палец.
За чёрным окном обзора мерцали звёзды.
……
Мария скрылась в двери мэтра за пятой табуреткой. Четыре уже стояли возле стола. Садиться в закрытый столом уголок была очередь Марии.
– Садитесь, – сказала Митанни, потянув за руку Пита.
У него на пальце был кружочек пластыря.
– Да ладно… – протянул он.
Мария пролезла под столом в уголок между «Печорой» и буфетной стенкой. В открытой стенке красовался ненужный пока медный самовар.
– Сейчас четыре часа ночи по времени прибытия, – сказал мэтр, пожевав губами. – Питу придётся ещё поспать, а мы займёмся уроком… На рассвете выход.
Перед ним дымилась чашка горячего кофе со сливками.
– А Пит пойдёт, папа? – спросила Митанни.
– Дай ему чаю с малиновым вареньем, а там посмотрим. До рассвета в Лемурии три часа. И лекарство не позабудь.
Мак вспомнил вчерашнее.
– Дай сюда, Пит, – сказала Митанни, отобрав у него кофе. – Слышал, что папа сказал?
– А чего?.. спросил Пит чуть осиплым голосом.
– Я тебе чаю дам.
Пит мотнул головой.
– С малиновым вареньем.
– Ну ладно, – сипло сказал Пит.
– Что пригорюнился, Мак? – спросил Валентин Росгардович. – Не заболел, часом?
– Нет… – сказал задумавшийся Мак. – Вы думаете, этот замок из другого времени?
– Не замок, а люди, Мак, – сказал мэтр.
– Значит, перенос во времени?.. – не докончил Мак.
Он так и не притронулся к чашке с кофем, которую поставила перед ним девочка с рыжими завитками. Она сидела напротив него и слушала, подперев кулачком голову.
– Почему бы и нет, – усмехнулся старик в седую бороду. – Особенно по оси времени.
Он с удовольствием отхлебнул глоток горячего кофе.
– Во всяком случае, это единственное объяснение некоторым фактам, – добавил он.
Митанни толкнула Мака локтем.
– Чего тебе? – буркнул он.
Она кивнула на его не начатую миску с кашей.
– А как же единичность творения? – спросил Мак, отмахнувшись.
– Конечно, линия Бытия не может прерываться или удваиваться, – согласился старец. – Поэтому перемещение во времени – это всегда обмен. Мак посмотрел в серую стенку над головой Марии, переваривая сказанное.
Обмен…


************


Шёл урок пения.
Мак не помнил, когда он начался. Старик сразу приказал петь, но Мак не знал слов и с непривычки молчал и слушал, как голоса девочек слились в один тонкий певучий голос. В нём уже нельзя было различить девчачьего и мальчишеского тона Митанни и Марии.
Песни были грустные и задумчивые.
«Счастлив ли я?..» – думал он. – «Если подумать трезво…»
В его руке незаметно оказалась рука девочки, и он не додумал. В уходящей за потолок чёрной бездне мерцали звёзды. Бескрайнее ночное небо уходило влево за Митанни и вправо за «Оку», заслоняющую пустое место Пита. Мак не имел понятия, сколько времени прошло с начала урока.
– К следующему уроку выучить одну песню, Мак, – вырвал его из волшебного мира резковатый старческий голос. – Тебе и Питу.
Старый учитель уселся поудобнее, отвалившись на спинку кресла и положив руки на подлокотники. Мак оглянулся на пустое место вправо.
Без Пита ему чего-то не доставало.
– А теперь повторим, теоретическую часть, – сказал старик. – Мария, встань-ка… м-мм… и расскажи нам о видах мелодий.
– Хорошо, пала, – сказала девочка.
Она на миг задумалась.
– Мелодии делятся на восходящие, нисходящие, парящие и стоящие, выражают соответственно радость, грусть, задумчивость и веселье, и называются… э-э… восходящие и нисходящие мелодии называются походные, и означают Марш и Привал, а парящие и стоящие – домашние, и означают Обед и Пляску. В Сутках восходящие мелодии относятся к Утру, парящие – к Дню, стоящие – к Вечеру и нисходящие – к Ночи.
Восходящие и стоящие мелодии отражают действие внешнее, а парящие и нисходящие – действие внутреннее. Внешнее действие делится на действие/ум и действительность/чувство, которые отражаются соответственно в маршевых мелодиях Восхождения и плясовых мелодиях Стояния, а внутреннее действие делится на ум и чувство, которые отражаются в задумчивых мелодиях Парения и грустных мелодиях Нисхождения…
– А почему чувство только грустное? – спросил Мак, подняв руку.
– Грустное? – повторила Мария, оглянувшись на него сверху. – Не знаю…
– Митанни, – позвал старик, повернувшись вправо.
Он сидел спиной к пульту.
В полукруглой рубке так было удобнее видеть остальных. Белокурая девочка сунула в рот леденец и посмотрела на него широко раскрытыми тёмно-синими глазами.
– Не привередничай, – сказала стоящая возле Мака тёмно-рыжая девочка, нажав рукой на его затылок.
Мак кивнул по-лошадиному.
– Ну ты… – вырвалось у него.
Девочка обернулась и тихо приложила палец к губам. Валентин Росгардович повернулся к ней. Он ничего не заметил.
– Внутреннее действие – пассивно по определению, – сказала Митанни, встав.
Она оправила рукой серые байковые штаны, как будто была в платье.
– Ну и?.. – произнёс мэтр, видя, что она замолчала.
– А внешнее действие – активно по определению, – добавила девочка, не понимая, что от неё хотят.
– Хорошо, – сказал мэтр, вздохнув. – Тебе понятно, Мак?
– Да-а… – протянул Мак, покосившись вверх на стоящую рядом Марию.
Он от неё этого не ожидал.
– Дальше, Маша, – сказал мэтр, кивнув Митанни садиться.
Та села, изящно разгладив под собой красно-зелёное атласное платье. Так показалось Маку, на миг забывшему о тёмно-сером байковом костюме.
«Хм…» – подумал он.
Она явно изображала из себя сказочную царевну.
– Ум находится на правой стороне, а чувство – на левой, – сказала Мария, продолжив. – Поэтому радость соединяется с весельем, а задумчивость – с грустью. Каждый вид мелодий содержит семь разновидностей по числу видимых призваний, и эти разновидности соответствуют семи ветвям Израиля, или земного Царства.
– М-да… – в задумчивости сказал мэтр.
Он думал о чём-то своём.
– А мотив называется мелодией, потому что звук первичен, а ритм вторичен, – добавила девочка, оглянувшись на Мака.
– А невидимое призвание? – спросил Мак, чуть покраснев.
«И как это она…» – подумал он про себя.
Она догадалась, о чём он думал.
– А невидимое призвание – тайна, – сказал мэтр. – Не хочешь же ты, чтобы всё Божественное было явно… В Романтике мироздания четыре дольки: тайна и красота, опасность и любовь.
Две справа и две слева.
Впрочем, я могу вам сказать: восьмое, божественное призвание – молитва. Ибо прозрачная молитва монахов соединяет землю с Небом. Старик оглядел свой класс. За два года странствий по косматому огненному колесу Галактики девочки его об этом не спрашивали.
– А восьмая каста, мэтр? – спросил Мак.
– Хм, – одобрительно хмыкнул мэтр.
Он лукаво взглянул на синеглазого звездолётчика с тёмной щетиной, как будто оценивая, стоит ли доверять ему эту тайну.
– Это те, кто никогда не рождается, – сказал он. – Как перистые облака...
Тёмно-рыжая девочка в серых байковых шароварах стояла рядом с Маком, как степная былинка. Она повернула к Маку голову.
«Как былинке легко в чистом поле стоять…»
– Садись, Мария, – сказал мэтр.
Девочка села в кресло, по-домашнему свернувшись в нём калачиком. Митанни с другой стороны от него задумчиво рассматривала на чёрном экране сияющий центр Галактики.
– Опусти ноги, Мария, – сказал мэтр.
Она оглянулась на Мака и вздохнув, опустила ноги на бело-серые плитки пола. В каютах пол был однотонный, беловатого цвета.
– А какое призвание у землепашца? – вдруг спросил Валентин Росгардович, повернувшись к Митанни и снова посмотрев влево на остальных.
Мак задумался.
В ночном небе за спиной учителя сияли мириады мерцающих звёзд. Луны не было. Посвистывал об обшивку ночной воздух. Аппарат летел на высоте десять километров.
Митанни подняла руку.
– А… разве ты знаешь? – поднял брови Валентин Росгардович.
– Да, папа, – сказала девочка.
– Ну тогда говори, – сказал он, пробормотав что-то себе под нос.
– Священнодействие на уровне четвёртой касты, – сказала она, встав с кресла.
– Правильно, – хмыкнул старый учитель в полинялой чёрной рясе. – А у пастуха?
– Не знаю, папа, – сказала девочка. – Ты про это не говорил.
– А-а, – довольно протянул старик. – Ну запишите, милые… Священнодействие на уровне третьей касты. – Садись, Таня.
Митанни села, изящно оправив под собой длинное платье из узорчатого муара с тяжёлым тёмно-зелёным блеском. Как королева Беллегонда из древней «Повести о падении Мурсии». По белому гранитному полу скользила пушистая серая оторочка из царского соболя.
Девочка раскрыла красную тетрадь и стала выводить на белой бумаге завитушки букв красивой как лепестки розы вязью.
«Зачем ей это…» – подумал Мак.
– Ну а дальше я сам, – сказал старик.
Он снова оглядел свой маленький класс. Всего три человека… Он вспомнил о прихворнувшем Пите, и у него появилось виноватое чувство, что он тогда не позвал их обратно.
«Пит уже дрыхнет», – подумал Мак.
– Телесные чувства – лишь продолжение чувств духовных, а именно, их отпечаток, – кашлянув, произнёс старик. – И то, что они воспринимают в своей Поднебесной сфере, является отпечатком духовного добра или зла. Представим для наглядности картину первого чувства, зрения. Если добро в ней имеет четыре грани, то зло распадается на четыре части, которые можно назвать злобой, уродством, грязью и пустотой.
Мак с Марией тоже писали, склонившись над своими тетрадями.
– Они, конечно, соответствуют любви, красоте, доброте и полноте на положительной стороне, — добавил старик. – И в основании этих сторон лежит Любовь и Злоба.
Картина в ваших глазах – отпечаток реальности, а реальность – отпечаток духовной Реальности, где чувство первично, а смысл – вторичен. Ибо Реальность – это Существующее в отличие от Сущего. То есть, в любой картине Реальности чувство первично, а смысл – вторичен.
Мак поднял голову от тетради. Белые цифры внизу обзора показывали местное и корабельное время. Местное время быстро менялось. До точки прибытия оставалось минут десять.
      – …На положительной стороне Реальности, любой её части и соответственно отпечатка, – продолжал старый учитель, – мы видим, как полнота переходит в доброту, доброта – в красоту, а красота – в Любовь; а на отрицательной стороне реальности мы видим, как Злоба порождает уродство, уродство – грязь, а грязь – пустоту.
Во всех смыслах.
Валентин Росгардович задумался, погладив рукой свою белую бороду. Тарелка летела не очень быстро. Мегасканнер ничего не показывал.
– Причём эти циклы являются дневной и ночной стороной меридианной окружности, в которой горячий левый/Южный полюс первичен, а холодный правый/Северный полюс – вторичен; так что Любовь и Злоба, равномерно проходя соответственно по дневной и ночной стороне окружности, плавно переходят от левого полюса к правому и отражаются от правого к левому, – каждая сторона с двумя смысловыми точками на левой/Южной четверти окружности и двумя – на её правой/Северной четверти, – соответственно, на широте 0 и 60 градусов с одной стороны, и 120 и 180 с обратной, где “0” обозначает Непостижимое и следовательно, Неисчислимое. Каковые точки и являются вершинами вышеназванных граней Любви и Злобы, на верхней дневной и нижней ночной части окружности.
– Тебе понятно, Мак? – спросил Валентин Росгардович, остановившись.
Мак немного отвлёкся, следя за пальцем Марии, которая чертила буквы на серо-зелёном стекле малого экрана. Он лежал у неё на пульте, сбоку от Мака.
«Заладил», – неуважительно подумал Мак, подняв голову.
Девочка чуть подвинула экран в сторону Мака. Он снова оглянулся на пульт. Старый учитель ждал. Она стукнула Мака ногой.
– Да, – встрепенулся он. – Да, Валентин Росгардович.
Он немного покраснел, скосив глаза в сторону лежащего на пульте малого экрана. Там было написано про него… но он не разглядел. Экран был в стеклянном режиме. Вообще-то он был сделан с крышкой, но её выбросили за ненадобностью.
«Начинается…» – подумал старик.
– Маша, не отвлекай его, пожалуйста, – строго сказал он. – Далее… Злоба – это неправильное/измышлённое положение красоты, доброты и полноты; уродство – их неправильная/измышлённая пропорция, грязь – измышлённое отсутствие одной половины и присутствие другой, а пустота – измышлённое отсутствие всего, которое выражается поражающим присутствием, ибо полная Тьма – это просто отсутствие того, что скрывает полный Свет с ночной стороны, когда Тьма и Свет сходятся на Северном полюсе целой окружности, вытекая из её Южного полюса… только Тьма вытекает на 36 градусов дальше от самого полюса. Из чего видно, что полярный круг номинальной Обитаемой планеты находится на 36-ом градусе широты.
В глазах Мака появился вопрос.
– Сейчас, Мак, – улыбнулся старик, степенно погладив белую бороду. – Тьма и Свет проходят от Южного полюса к Северному и обратно, но по-разному:
Свет по определению не изменяется, но Тьма густеет в сторону Северного полюса и светлеет в сторону Южного. И густея, она стремится к собственному отсутствию, ибо «полная тьма» и означает ничто, то есть отсутствие чего-либо. Поэтому, дойдя по ночной стороне до Северного полюса, мы достигнем полной Тьмы, то есть её конца, – и увидим полный Свет. А свет слепит того, кто привык ко тьме, и в соответствующей мере. На полудённое солнце мы смотрим сквозь облака. В земной сфере, конечно…
Не так ли?
Итак, в аспекте первого чувства, зрения, Злоба – это хулообразие, уродство – нелепообразие, грязь – гнилообразие, а пустота – ослепление.
Что же мы видим в аспекте второго чувства, слуха? Это, соответственно – хулозвучие, какофония, сквернозвучие и оглушение.
Мак поднял голову от тетради.
– Хулозвучие – это слышимое богохульство, когда произносят злое, – сказал старик. – Или когда приоткрывают завесу Тайны.
– Завесу, папа? – сказала Мария удивлённо.
Она про это не слышала.
– Человек – образ Божий, а Бог – Один. У Него нет посторонних свидетелей, – сказал старик. – Кроме лукавого.
– А, – сказала она, кивнув тёмно-рыжей головой.
– А что такое зло? – спросил Мак, не удержавшись.
Мария повернула к нему голову.
«Нe дошло», – подумал старик с некоторым облегчением.
– Научное определение зла? – проговорил он задумчиво. – Зло – это измышление о нарушении Божественного чувство-порядка, активное или пассивное. Активное выражается действием, а пассивное – утверждением. Утверждение может быть вольным или невольным, что соответствует сочувствию или осуждению. Последнее, то есть пассивное и невольное богохульство, является невольным преступлением, не выходящим за рамки положительной сферы.
Нарушение внешнего Божественного чувство-порядка называется святотатством или нечестием, а нарушение внутреннего Божественного чувство-порядка – кощунством или скверной.
Внешний Божественный чувство-порядок называется Явью, а внутренний Божественный порядок называется Тайной. Явь открыта для охраны, а Тайна скрыта для хранения сотворёнными духами.
Сотворённые духи в положительной сфере являются Охраной и Хранением, то есть Охраной и Хранителями.
– А если я увижу зло и назову его? – спросил Мак.
– Лучше не надо, Мак, – мягко сказал старик в чёрной рясе. – Видеть зло – это тоже зло. А тем более – называть его.
– А если я скажу, что убили мученика?.. – не угомонился Мак.
– Мученик принял смерть… но это не совсем зло.
– …А Христа распяли?
– То же самое.
      Мак посмотрел на Марию. Она оглянулась на него, убрав за ухо локон золотисто-медных волос. В глазах девочки было любопытство.
– Добро не побеждает, Мак, – сказал Валентин Росгардович. – Оно просто никогда не проигрывает.
Митанни смотрела на Мака с той стороны рубки. Над ровной белой чёлкой девочки что-то отражал таинственно блестевший обруч. Мак глянул в очарованную тёмно-синюю бездну раскрытых глаз и на секунду пропал в них.
Он просто забыл обо всём.
Даже о том, в кого он влюблён, уже давно. Мария стукнула его ногой.
– Говорить злое – значит говорить то, чего нет, потому что не должно быть, – сказал старик, не обращая внимания на девочку с тёмно-рыжими кудряшками. – Бог поругаем не бывает.
И того, чего не должно быть – у Него нет. А не должно быть никакого зла, в очах Господа. То есть никакого нарушения Божественного чувство-порядка. Ведь сам глагол «нет» обозначает лишь степень небытия на отрицательной стороне реальности. Поскольку небесное Бытиё – абсолютно, а прочее небытиё – относительно.
Чего не должно быть, того нет в Бытии на положительной стороне Реальности, а есть – в небытии на отрицательной стороне реальности, то есть – нет. Поскольку отрицательная сторона реальности является небытиём.
– А если Тайна приоткрыта? – спросил Мак, смущаясь.
Две пары тёмно-синих глаз удивлённо повернулись к нему. Как тёмно-синие незабудки на краю спелого пшеничного поля.
– Надеюсь, что нет, – сказал Валентин Росгардович. – Видишь ли, милый… Приоткрыть завесу означает смотреть на Божество со стороны. Чего нам не стоит делать.
Седой учитель сурово посмотрел в глаза синеглазому солдату из-под кустистых седых бровей. Мак почувствовал холодок в груди.
– Хранитель тайны передаёт её по наследству… – добавил старик. – А ты мой ученик...
– А я, папа? – сказала Мария.
– Посмотрим, – сказал Валентин Росгардович. – Не мешай, Маша.
«Пит дрыхнет небось», – снова подумал Мак.
Он ему совсем не завидовал.
– Итак, мы с вами записали, что значит хулозвучие, – сказал Валентин Росгардович, потирая руки. – Пишите далее…
– А когда злобным голосом говорят доброе? – спросил Мак.
Старик посмотрел на него, пожевав губами.
– А это – сквернозвучие, друг мой ситный, – сказал он. – Если речь идёт только о звуке. Мы ведь имеем дело с реальностью, в которой дух просвечивает сквозь омертвевший дух, сиречь материю, не так ли? То есть с отпечатком Реальности, в отличие от самой Реальности.
Что же касается какофонии, то это – отсутствие звуковой гармонии.
А на положительной стороне мы видим соответственно цельную звуковую картину с гранями хвалозвучия, гармоничности, мелодичности и меры. Ибо полнота всегда означает полную меру. Хвалозвучие относится к смыслу, гармоничность – к ритму, мелодичность – к тону, и мера – к громкости. Для того, чтобы звуковая картина была в целом положительной, то есть добром, а не злом, в каждой её грани должна преобладать положительная/Божественная сторона звука.
Поднебесная, а точнее Земная сфера, состоит из двух видов облечённой в свою материализованную корку Реальности: первичной и вторичной, хотя в тайноведении они сливаются в одну Реальность. Вторичная реальность/Реальность создана Богом через человека и является отражением или отпечатком первичной. Отражение первичной реальности/Реальности является созидательным искусством, а её отпечаток – подражательным искусством.
Искусство опорных каст называется искусством Шляпы и Перчатки, а искусство опирающихся каст называется искусством Сапога.
Искусство Шляпы и Перчатки реализует духовную культуру, а искусство Сапога реализует материальную культуру.
Положительное искусство Шляпы и Перчатки является Искусством, а положительное искусство Сапога – искусностью.
Положительное искусство называется действительным, а отрицательное – недействительным.
– А какие касты опорные, мэтр? – спросил Мак.
– Хгм, – с ехидцей произнёс Валентин Росгардович. – Что ж ты, братец?
Мак смутился.
– Ну ничего, нагонишь, – добавил старик, иронически взглянув на Марию. – С такими помощницами.
Он лукаво подмигнул девочке.
– Скажи-ка.
– Опорные касты – это две высшие касты и одна заместительная, – сказала она, оглянувшись на Мака и окунув его в тёмную синь больших как небо глаз.
Словно искупала его в лесном озере.
«Подумаешь», – подумал он.
– А какая заместительная? – спросил старик.
– Вторая жёлтая, – сказала девочка, снова повернув голову и окинув Мака тёмно-синим взглядом.
Как будто продавала ему на торговой площади у ратуши алый шёлковый бантик, а он рылся в карманах в поисках двенадцати копеек.
– Правильно, – весело похвалил старик. – Садись, дочка.
Он с удовольствием посмотрел на солдата и девочку.
«В музее, что ль…» – кисло подумал Ма.
– Положительное искусство направлено вверх, а отрицательное – вниз, – продолжил старик, поглаживая седую бороду. – То есть в положительную или отрицательную сторону, с четырьмя фазовыми точками: 0, 60, 120 и 180 градусов. Большее преобладание одной из сторон сдвигает направление к вертикали, а меньшее – к горизонтали. Эти фазовые точки определяются как четыре основных направления в искусстве: комреализм, романтизм, реализм и натурализм, где два крайних направления отображают земную жизнь с точки зрения зовущего, а два средних с точки зрения приглашающего – в Небо или в Преисподнюю, а именно: в комреализме царствует живая и добрая сторона земной жизни, в романтизме – живая сторона земной жизни, в реализме – живая и мёртвая стороны, а в натурализме – мёртвая.
Как видите, в Творении субстанция/жизнь первична, а форма/направление вторично: то, что ты существуешь, важнее того, куда ты идёшь, – что и подтверждается неистребимостью твари/Творения.
Таким образом, при равновластии жизни и смерти злая сторона сильнее доброй, а при полновластии жизни – наоборот. И поэтому в реализме мы видим перевес отрицательного направления, а в романтизме – перевес положительного.
– Всё очень просто, Мак, – сказал Валентин Росгардович, остановившись.
В открытом и честном лице парня появилось непонимание.
– Ведь само равновластие жизни и смерти уже означает пассивизацию/отступление живой стороны, то есть отступление жизни, добровольно делающей себя равной смерти – таким образом делая на живой стороне зло равносильным добру, упразднив добро на мёртвой стороне и создавая тем самым общий перевес в пользу зла.
А полновластие жизни означает активизацию/наступление живой стороны, – когда на живой стороне добро сильнее зла, тем самым упраздняя мёртвую сторону, то есть смерть.
Таковы реализм и романтизм.
Причём и отступление, и наступление – как отлив и прилив Творения – проистекают из Источника творения, вытекая из его положительной стороны, то есть стороны Жизни. Из чего происходит и ассимметрия, а точнее, неполная симметрия Творения: ибо всё – из Одного.*
Мак поднял чуть встрёпанную голову.
– Как вы уже знаете… – начал Валентин Росгардович. – Ну-ну, Мария.
Мария отпустила тетрадь Мака, которую тот тянул к себе. Рука Мака с тетрадью дёрнулась и смахнула с пульта его красную авторучку. Авторучка покатилась по полу, остановившись на сером квадрате возле двери тамбура. Митанни молча проследила за её движением, раскрыв тёмно-синие глаза.
Мак виновато посмотрел на учителя.
– Подними ручку, Мак, – сказал тот.
Мак положил свою ручку рядом с толстой тёмно-вишнёвой тетрадью, бросив на Марию сердитый взгляд. Он не хотел показывать ей свой рисунок.
Неудачный.
«Сильная», – подумал он с досадой.
Мария как ни в чём ни бывало повернулась к старику. Она даже не раскраснелась от борьбы. Лишь немного порозовели белые щёки девочки.
“Мальвина…” – подумал Мак.
– Итак, Мак, – сказал Валентин Росгардович, – определим вид мелодий, которые мы сегодня пели.
Мария отвернула от себя экран на шаровом шарнире. На самовключившемся экране появились освещённые луной ночные облака. Тарелка пошла на приземление.
– Ну-у, – сказал Мак, встав. – Первая – грустная, потом… м-мм… три задумчивых… или нет, все задумчивые. И ещё одна маршевая.
Тускло поблескивал жёлтый шарик короткой ручки запасного управления движением, опущенный на пульт возле Машиной руки.
– То есть радостная, – уточнил Валентин Росгардович. – Если уж ты решил в этой плоскости. А сколько всего?
– Семь… или восемь, – сказал Мак.
– Восемь, – сказал Валентин Росгардович. – Ну ничего… только лучше называй их по назначению: маршевые, привальные, плясовые и обеденные.
Он задумчиво постучал ручкой по серому откидному столику сбоку от себя. Перед креслом пульт поднимался с небольшим уклоном, как парта.
С такой же крышкой.
– А почему вы сказали «романтика мироздания», Валентин Росгардович? – спросил Мак. – Это то же самое, что романтизм?
– Почти, – сказал старик с белой бородой.
«Как волшебник…» – подумал Мак.
– В Творении есть и опасность, и тайна, сходящие с Небес в поднебесье, где к ним примешивается угроза. Так задумано Творцом, поэтому божественная суть творения – романтика. И поэтому романтизм – самое реалистичное направление в искусстве, а комреализм – самое реальное. А вообще, сердце художника отображает окружающую реальность/Реальность, освещая её своим умом. Земля – божественна, как Небо, но тут бывает смена Дня и Ночи. Сияет день, а ночь – всего лишь сон. Слабее блеск алмаза в лунном свете. В алмазных копях нет угля, но тьма – в твоих глазах. Черно то, чего нет…
Мак слушал, застыв с ручкой в руках и раскрыв рот.
– А ум освещается Солнцем, – сказал старик. – И поэтому во времена вечернего Солнца в искусстве господствует реализм, во времена послеполуденного Солнца – романтизм, и во времена утреннего Солнца – комреализм. А в ночные времена, которые не так уж долги, ибо Ночь в себе у нас в Земной сфере мимолетна, – натурализм. И это получается само собой: ведь чем меньше света, тем меньше и просвещённость.
Мак поднял руку.
– Говори, Мак, – сказал старик в черной рясе.
– А алхимический трактат, – спросил Мак, – это подражательное или созидательное искусство?
- Никакое, – пробурчал старик, довольно усмехаясь в бороду. – Ни алхимический, ни богословский трактат не являются искусством, поскольку относятся к науке. А всё, что относится к уму, является первичной Реальностью*, в меру своего бытия: переход из положительной сферы в отрицательную является переходом от бытия к небытию. Иначе говоря, мы в положительной сфере, пока бытиё занимает больше половины определяемого круга. Бытиё – позитив, а небытиё – негатив.
– А небытиё – это смерть? – спросил Мак.
Мария повернулась на кресле к нему лицом.
– Смерть и зло суть признаки отпадения от Источника бытия, – сказал старик. – И поэтому – признаки небытия. Понятно, Мак?
Мак подвинул табуретку ближе к пульту, смутившись под долгим взглядом Марии. В нём была бездонная тёмно-синяя глубина.
– Тебе уже двадцать два года, Мак, – сказал старик. – Надо читать Евангелие… одну главу в день.
Мак сдвинул брови, мучительно пытаясь что-то понять.
– Валентин Росгардович… – сказал он. – А как же змея или мохнатый? Это ведь тоже первичная реальность/Реальность?
– Ошибаешься, Мак, – ответил старик, улыбаясь в бороду. – Первичной реальностью/Реальностью они были, пока носили образ Божий в душе.* То есть пока не сделали с собой то, что сделали.
Что впрочем касается и любой твари Божьей.
Поэтому-то растение растению – рознь, и животное животному – рознь. Создавая животное, Бог отделяет в падшем человеке Своё добро от его зла. Чем больше добра осталось, и чем оно сильнее – в зависимости от силы касты – тем животное красивее, потому что в нём больше первозданного добра, и оно легче отделяется от приобретённого зла.
Сила «бублика» сотворённого духа – в его субстанциальном измерении, то есть в его духовной субстанции, а крепость «бублика» – в его смысловом измерении, то есть в его толщине, при равном диаметре всех «бубликов».
Духовная субстанция белой касты меньше прилипает ко злу, чем духовная субстанция жёлтой, а эта последняя – меньше, чем духовная субстанция чёрной. Способность отпадать от своего Источника зависит от пассивности духовной субстанции и определяет её по мере бытийной/тварной активности как «холодную», «белую» и «тёплую» - что мы видим на земле в белых, жёлтых и чёрной кастах.
Однако другие качества «бублика» приводят к тому, что белка добрее свиньи, а бабочка красивее летучей мыши. В данном случае добро и красота совпадают, хотя бывает и наоборот. Например, тигр и лягушка. В том числе, это говорит о соотношении отпадения ума и сердца в падших душах.
А создавая растение, Бог скрывает зло умершего человека за Своим добром. Что невозможно, только если человек был обращён ко Злу лицом, как к открытому противнику Бога. То есть, к Сатане – олицетворению и воплощению Зла. Иначе говоря, если он был сознательным поклонником сатаны любого вида или ранга.
Поэтому злые и уродливые растения так редки.
– А болото или груда камней? – спросил Мак.
– М-да, – хмыкнул старик. – Ну что ж… даже в сере есть нечто прекрасное, не так ли? Только не надо ею увлекаться. Ты ведь не можешь ждать от материи большего? Хотя и материя материи – рознь. Например, алмаз и уголь. Если не говорить о худшем.
Но у Мака был ещё один вопрос.
– Валентин Росгардович… вы сказали, «в алмазных копях нет угля – черно то, чего нет»… Зачем же мы воюем с Федерацией? 3начит, и её нет?
Мак спокойно смотрел на старика в полинялой чёрной рясе. Он знал, что его не собьёшь. Да и неудивительно. Старик был Наставником.
– Ну что ж… конечно, нет, – усмехнулся тот. – Но это ещё надо доказать, мой милый.
Мак почесал в затылке.
С этим трудно было спорить. Потому что он был с этим вполне согласен.
– Что-то мы с вами отвлеклись, – проговорил старик. – А как ты оценишь последнюю песню, Мак?
– Последнюю? – повторил Мак, поднимаясь.
Он подумал, собираясь с мыслями.
– Комреализм, – сказал он.
– В чистом виде?
- Да, – сказал Мак.
– А по качеству, то есть по наполнению духом?
– А… – запнулся Мак, положив руку на спинку Машиного кресла.
– Говори, – подбодрил его старый учитель.
– Значит, намерение отделено от исполнения, – догадался Мак, переступив. – То есть, мысль от чувства. Тогда это… э-ээ… мысль – хвалозвучие, а чувство – остальные грани звука – гармония, мелодия и громкость.
– Гармоничность, мелодичность и мера, – поправил Валентин Росгардович, довольно улыбнувшись. – То есть, благозвучие. Только в данном случае лучше сказать, «смысл отделён от содержания». – Садись, Мак, – добавил он. – Правильно, у человека мысль может быть отделена от чувства, а в его творении – смысл от содержания, и поэтому номинальное направление сотворённой человеком вещи может не совпадать с её наполнением духом. Попробуйте спеть самые лучшие слова без гармонии и мелодии, – и вы поймёте, что смысл песни – в словах, но её содержание – в благозвучии. Где и скрыта истинная хвала Богу. Скрыта, как сердце. Ведь женщина хвалит сердцем, а Творение – Дева*.
Старик задумался, замолчав.
– В сердце… – в раздумье прибавил он. – Там, где любовь.
В сердце любой сотворённой реальности/Реальности* - любовь, рождающая от луча творящего Ума красоту, доброту и полноту своей любви к Нему. Луча, ставшего смыслом этого сердца – номинальным и реальным. Ведь за словами «я тебя люблю» иногда остаётся только пшик. Когда земное сердце уже сгорело в огне, идущем из преисподней. Сердце человека или его поэмы. А там, где было пламя костра, остался лишь тлеющий уголёк…
– Но к вам это не относится, – добавил Валентин Росгардович.
Мак поднял руку.
– А отрицательная реальность не является сотворённой, – сказал старик, взглянув на него проницательными синими льдинками из-под густых бровей. – Всё, что не божественно, есть искажение Творения сатаной, – начиная с него самого: нарушение божественного порядка, пропорции и полноты. А в целом – божественного чувство-порядка.
Что мы с вами уже обсудили.
Что же касается вторичной реальности/Реальности бытия, то она – сотворена Творцом, но при посредстве человека как образа Божьего.
– А ангела тоже? – вырвалось у Мака.
Он отнял у Маши свою тетрадь и положил её подальше. Но она успела рассмотреть, что он от неё скрывал. Немного неоконченный профиль сказочной девочки.
Он не умел рисовать людей.
– А вот этого я не могу тебе сказать, – развёл руками Валентин Росгардович. – Надеюсь, ты не думаешь, что я всё знаю? Hо об этом можно подумать, – добавил он. – А вообще, то, что я говорю, не является истиной в последней инстанции, – помолчав, сказал он. – Но в определённой… для вразумления юношества.
– Почему, папа? – удивлённо округлила глаза Митанни.
– Почемучка, – сказал Валентин Росгардович. – Потому что последняя инстанция в другом месте, поняла?
Девочка кивнула, бросив конфетную бумажку на утопленный столик пульта рядом с красной тетрадью. У неё было место третьего пилота.
«Откуда у неё…» – недоумённо подумал Мак.
Он знал, что конфеты у неё кончились.
– А как может сгореть сердце «Золотого горшка»? – поднял он руку.
Он вчера видел у Маши эту книжку. Она ему показывала вещи в своём выдвижном ящике под кроватью. Вечером, после ужина.
– Ну, как… – протянул Валентин Росгардович. – Ведь вещи не вечны, милый. А если книги уже нет, то кто её будет читать?
– А дух вещи?
– А дух вещи – остаётся у того, кто её написал. И прочитал.
Старик оглядел свой класс.
Но это был ещё не конец. У них возникала уйма вопросов. Особенно у Мака... Митанни, как всегда, витала в облаках.
– А что стоит за пустыней, папа? – подняла руку Мария.
– А тебе она нравится?
– Иногда, – сказала девочка, наморщив нос.
– За ней просвечивает та Любовь с красотой, добротой и полнотой, что осталась у этого духа. У мёртвого духа, который стал полностью чужд своему добру. Добро материализовалось и теперь светит нам в туманностях и звёздах.
Мак поднял голову от тетради. На большом обзоре тесной рубки сбоку из-за невидимого леса вышла луна и осветила его краем большого желтоватого диска.
– И в луне, папа? – спросила Мария.
– И в луне, – сказал Валентин Росгардович.
Мак поёжился.
Вверху на обзоре раскинулась невообразимая картина тысячи горящих и сверкающих звёзд. С краю перед Митанни висела низкая большая луна. Она была похожа на кусок ноздреватого сыра. На самом краю экрана, за “Окой”, чуть серебрились от луны ночные облака.
Стало тихо.
– Ну а теперь дай нам оценку в процентах, – сказал Валентин Росгардович.
Мак поднялся.
– А исполнение считается? – спросил он.
– Ну конечно, – сказал старый учитель. – В том виде, как услышал или увидел.
– А если бы я прочитал эту песню в нотах?
– Пожалуйста.
Старик усмехнулся в бороду.
– А отдельно исполнение?
– Ты можешь оценивать отдельно или вместе всё – музыку, слова, пение, платье исполнительницы или цвет её глаз. Всё, что входит в общее впечатление.
– Ну… наверно, девяносто восемь, – смутился Мак.
– Похвальная точность, – заметил старик, улыбаясь. – Всё вместе или исполнение?
– Ну вообще… всё, – замялся Мак, краснея.
Мария прыснула.
– Уже девять пятнадцать, папа, – промолвила Митанни, значительно поглядев на него бездонными тёмно-синими глазами.
– Хозяйничай, милая, – сказал Валентин Росгардович, откинувшись на спинку кресла.
Зазвенел звонок.
Митанни встала и двумя лёгкими шагами подошла к нему. Мак открыл свою папку, положив в неё тетрадь. Прозрачную папку с зелёной обшивкой по краям ему дал учитель.
У него не было своей парты.
– Папочка, – сказала Митанни, обняв старика вместе с креслом.
– Не шали, – сказал Валентин Росгардович, стараясь увернуться.
– Мой милый, – сказала девочка, бесцеремонно обхватив и поцеловав его в седую макушку.
……
Внутри открытой боковой полочки зажёгся красный огонёк.
– Кофе кончилось, папа, – сказала Митанни, растерянно разведя руками.
В торце белой полочки темнел экранчик индикатора.
– Не кофе, а сливки, – рассудительно поправила Мария, подойдя к ней.
Она прочитала про себя зелёные буквы, шевеля губами.
– Да? – сказала Митанни, всё так же растерянно разводя руками. – А что же теперь?..
– Эх ты, клуша, – сказала Мария. – Включай молоко… будем с молоком пить теперь.
– А сколько у нас молока осталось, Митанни? – спросил Валентин Росгардович.
Она стояла возле открытой полочки.
– На пять дней, папа, – сказала девочка, набрав буквы «мол» и «з».
Нажатые кнопки засветились пастельным зелёным светом.
– Вот как? – удивился старик. – Впрочем, этого следовало ожидать. У нас ведь расширенный экипаж. – Да и едоки не чета вам, – прибавил он.
– Будем бизонов доить? – улыбнулась Мария, сев верхом на круглый табурет. – Да, папа?
Маку захотелось её поцеловать. Очень сильно... Как глоток прохладной воды в знойных песках пустыни. Но так же несбыточно…
Он повернулся к своей тетради.
– Пожалуй, дочка, – согласился Валентин Росгардович. – А сейчас сделайте нам лучше чаю.
Он посмотрел на Мака, поглаживая свою белую бороду.
– А ты ещё никогда не доил, Мак? – спросил он с лукавым огоньком в глазах.
– Н-не, – пробормотал Мак.
– Ну так придётся, – усмехнулся старик в чёрной рясе, сверля его колючими синими льдинками. – У нас тебе всё придётся, братец. Так что будь готов к суровой жизни и не бойся, раз уж попал в очарованное место.
Мак ошутил холодок в спине, как от пробравшейся за шиворот капли ледяного дождя в холодную тёмную ночь. На миг он почувствовал себя, словно Иванушка-дурачок в избушке лесного чародея.
«Нарочно, что ли?» – подумал он, повернувшись к буфету и подняв голову.
Перед ним стояла волшебная фея с рыжей чёлкой над нежно-белым лбом и с двумя дымящимися белыми чашками в обеих руках. В её огромных глазах была синяя ночь.
– С-спасибо, – поперхнулся Мак, машинально протянув руку.
– Пожалуйста, Мак, – произнесла тоненькая как василёк девочка в тёмно-сером байковом костюме.
Она опустилась на широкое серое кресло рядом с ним. Как сказочная белая снежинка из ночного праздничного неба.
«Дурак», – подумал Мак с досадой на себя.
В тесной рубке маленького космолёта по-домашнему дымился чай в изящных белых чашках. В тишине тикали часы на стене.
– Мария, потом проверь всю провизию, – сказал Валентин Росгардович, аппетитно прихлёбывая чай из белой кружки. – И подай мне в письменном виде.
– Хорошо, папа, – сказала она тонким певучим голоском, как у лесной феи.
Мак скосил на неё глаза.
Он никак не мог понять, вполне серьёзна она или нет. Иногда казалось, что она то ли насмехается, то ли просто воображает из себя кого-нибудь…
– И кстати, положи-ка сюда сахару, – добавил мэтр, чуть поморщившись. – У тебя тоже несладкий? – спросил он у Мака.
Мак сидел спиной к пульту. Откидное сиденье под ним слегка пружинило. Когда он вставал, оно захлопывалось за ним, как откидное место в театре.
– Нет, – сказал он, чуть пригубив горячий чай.
– Что же ты молчишь, братец? – покачал головой Валентин Росгардович. – Хочешь, чтоб они тебе на голову сели?
– Да у меня ничего… – буркнул Мак, снова отхлебнув.
Чай был точно такой же, как на ужине. Старик в чёрной рясе с ясными синими глазами перевёл взгляд с Марии на Митанни.
– Ц-ц-ц… – поцокал он языком, глядя то на одну, то на другую девочку. – Что же это вы, а? Положите и себе сахару. Это вам не ужин, милые.
– Мы не знали, папа, – протянула Митанни, встав со своего кресла. – Мы больше не будем…
Её чашка стояла рядом с конфетной бумажкой и красной тетрадью. В широко раскрытых тёмно-синих глазах девочки отразилось непонимание.
Она могла пить и без сахара.
«А как же конфеты?..» – подумал Мак. – «Просто вкусные, что ли?»
Ему стало жалко недоумевающую девочку.
– Как ты думаешь, Мак, что лучше – высокое направление среднего качества или среднее направление высокого качества? – прервал его размышления Валентин Росгардович.
Он держал кружку в руках, мешая ложечкой сладкий чай.
– Ну-у… – протянул Мак.
– Например, комреализм и романтизм, – добавил Валентин Росгардович.
В глазах старика хитро блеснула весёлая искорка. Мак задумчиво поставил свою чашку на холодильник.
– Наверно, направление, – сказал он, подумав. – Но мне больше нравится качество.
– Ну, знаешь, – пробурчал старик, усмехнувшись в бороду. – Не очень-то хорошо вас воспитали… Ты разве не слышал, что в случае сомнения – право сердце?
Мак посмотрел на седого старца в поношенной чёрной рясе, добродушно помешивающего ложечкой чай в кружке. На белой кружке из древней раковины выступали гладкие рёбра. По цвету она была похожа на слоновую кость.
«Сколько ей лет…» – подумал Мак. – «Миллион?»
– Что же, я не могу ошибиться? – спросил он.
– А зачем? – спросил Валентин Росгардович.
– К-как?.. – запнулся Мак.
– Не ошибайся. Иди, куда тебя ведёт сердце. А ошибка – свойство ума.
– А если погибну?
– Ну, брат, – усмехнулся старик в усы. – Тогда ты упал, а не ошибся. А это – совсем другое дело.
– А ум покажет мне яму, и я не упаду.
– Ты не упадёшь в данную яму, но упадёшь в пропасть. Ты забыл, что направление пути выбирается сердцем, а не умом. Потому что мы – образ и подобие Бога.
Мак задумался, совсем забыв о чае. Белая чашка с дымящимся сладким чаем стояла около него на низком белом холодильнике.
– Но ведь ум главнее сердца, – сказал наконец он. – Разве он не может заставить? Вы ведь сами говорили: муж – голова, а жена – сердце, – добавил он.
– А жена – шея, – передразнила Маша, прыснув себе в чашку.
Чай на донышке чуть плеснулся. Он был такой же горячий, как и сначала. Старик молчал, держа в обеих руках свою диковинную кружку.
– А если муж всё делает по-своему, разве он не прав? – сказал Мак, не поворачиваясь к Марии.
Потому что сейчас он был не прочь всю свою жизнь делать всё, что она захочет. Да и не только сейчас… а вообще, всегда.
– Конечно, прав – если жене этого и хочется. А если нет, то он совершил большую ошибку. Или упал. У мужа ведь тоже есть сердце.
– А-а… что же ему делать? – проговорил Мак.
– Ничего, – хмыкнул старик. – Не надо было жениться. Ведь если ум в разладе с сердцем, то оно всё равно на своём пути. Оно лишило ум счастья, а он лишил сердце покоя.
Но счастье – больше.
– Но тогда что же… уму следовать за сердцем?
Maк почувствовал, что на него устремлены две пары тёмно-синих глаз. Теперь он был доволен, что Пита нет. А то стал бы ухмыляться…
– А что ему остаётся делать? – пожал плечами седой старик. – Ведь своё сердце не бросишь… Если оно твоё.
Маку почему-то вспомнился старик с сетью у древнего синего моря.
– И тонуть, не сопротивляясь?
– Пусть сопротивляется… но не под одеялом, а на капитанском мостике. Пусть смотрит в сторону пропасти и скал.
Старик поставил кружку на пульт, грустно посмотрев в ночное звёздное небо над ним. Мак чуть покраснел и оглянулся на пустое место Пита, уже не смея поглядеть на сидевшую рядом девочку.
Старик хмыкнул.
– Не прячась под одеяло, – пробурчал он, пояснив свою мысль.
Уши Мака стали пунцовыми.
– А почему пропасть и скалы, папа? – сказала Маша, толкнув Мака коленом.
– К сожалению, уму свойственно ошибаться, а сердцу – изменять, – задумчиво произнёс Валентин Росгардович. – И поэтому у вас на дороге будут камни и ямы. А пропасть и скалы не для вас.
– Значит, сердце хуже? – спросил Мак, недоумевая.
Он уже немного приходил в себя.
– Почему? – проговорил Валентин Росгардович. – Просто то, что ценнее, наносит нам больший урон своим отсутствием… Не так ли?
Если ты тяжелее, то сильнее ударишься о землю. А если выше – то будешь падать с большей высоты. Торчащая из кружки ложка слегка задребезжала.
– Слон, наверное, – проговорила Митанни.
Снаружи водились огромные доисторические слоны. Она посмотрела на Мака, раскрыв алые губы. Как будто понимала что-то такое, чего не понимает он.
– Пей чай, Мак, – сказала Мария.
Он кивнул и взял с холодильника свою чашку.
– Хочешь? – спросил он.
Чай был уже отпит, но всё ещё дымился, как будто только что из самовара.
– Давай, – сказала она и взяв чашку, пригубила из неё сладкий чай. – Вкусно…
Она показалась ему совсем взрослой девушкой.
– Хочешь, пей, – сказал он.
– Не-а, – мотнула она головой.
Маку вдруг пришла в голову одна мысль.
– Значит, разбойник лучше, чем притворщик? – спросил он.
– Ты сам сказал, – ответил Валентин Росгардович. – Ведь они делают одно и то же?
– Всегда? – удивился Мак.
– А ты не читал Писания?
– А… – осёкся Мак.
Старик спокойно смотрел на него из-под кустистых бровей. Как плотник, забивающий гвозди в большой ящик из неструганых досок.
– Из двух разбойников спасается один, – сказал он. – А из лицемеров?
Прозвенел звонок. Мак поставил свою чашку обратно на белый холодильник. Мария с сочувствием посмотрела на него.
– Допивай на уроке, Мак, – сказал Валентин Росгардович. – В виде исключения.
Мак кивнул и повернулся боком к пульту и лицом к Марии. Она толкнула его своей коленкой. Ей нравилось, что он такой умный.
Почти как её папа.
……
– А теперь перейдём к Истории, – сказал Валентин Росгардович, потирая руки. Мария подняла руку.
– Что, Маша?
– А романтика запаха бывает? – спросила девочка.
– Человек всё повторяет за Создателем, – сказал Валентин Росгардович. – Он может воссоздать запах роз… или что-нибудь не менее чудесное.
– А искусство вкуса?
– Всё это относится к сфере низших чувств и потому ограничено уровнем низших каст. К тому же и по широте формы вкус более ограничен, чем запах, запах – более, чем звук, и так далее. Чем выше чувство восприятия, тем шире его формы.
– А искусство осязания?
– Начиная с запаха, это не искусство, а искусность.
– А какое это? – спросила девочка, не желая садиться.
«Вот пристала», – подумал Мак.
– Как бархат или как слизняк… – терпеливо сказал старик. – Положительное или отрицательное. Посмотри на мир вокруг. Ведь в нём есть и ласковый бриз, и прохлада прозрачной реки. У Господа всё хорошо. Есть низшие чувства, но нет отрицательных. Ибо у Него во всяком теле есть дух. То есть, во всякой божественной форме есть божественное содержание.
Поэтому стоицизм является защитной реакцией потемневшей Церкви, где по недостатку первой касты воцаряется голова из менее прозрачной второй касты – и чтобы избежать проникновения врага, принимается отсекать чувства восприятия, начиная с низшего: так как не может самостоятельно вполне различать чувственные предметы окружающего мира, плохо видя за их формой положительное или отрицательное содержание.
Ибо чем выше каста, тем прозрачней ум: высота касты – это крепость «бублика», то есть смысловое измерение сотворённого духа. Прозрачный ум отражает прозрачность Творения, а непрозрачный – не отражает. И поэтому не видит дважды – того, что перед ним, и того, что в нём.
Своё сердце.
А такой Церкви вредна и волчья ягода, и красника. Волчья ягода – потому что она за красотой прячет горечь, а красника – потому что придаёт сил на пути к пропасти.
Нечистому – всё нечисто, а слепому – везде яма.
Как непрозрачному уму познать, куда он идёт? Он не видит этого, не видя своего сердца. И потому будет думать, что идёт верно, и на пути к Богу, и на пути в пропасть.
Так как видит форму, а не содержание за ней. Ум, а не сердце. Закон, а не любовь.
Зрячему – есть красные ягоды на лесном пути, а слепому – сидеть на месте и поститься. Потому что ягода может убить тело, а путь – душу.
– Как же, папа? – с удивлением молвила девочка с рыжими кудряшками. – Разве хорошая песня бывает вредной?
– Настоящий вред не в вещи, милая, – сказал старец. – А в том, кто её использует. Хлеб – добрая вещь, но он может накормить и врага.
Для мёртвого духом всё вредно – и ласковый бриз, и «Алые паруса». Потому что он их понимает по-своему. Но самые вредные вещи – полезны, когда их использует Благий. Имей дух жизни, и будешь блажен во всяком добре – от прикосновения к другу до лицезрения Красоты. И когда…
Старец остановился и задумался, смотря куда-то в нижний край чёрного неба. В нём сверкали тысячи звёзд... Маку почудилась в них лёгкая печаль.
– Тогда… – вымолвил старец чуть надтреснутым голосом, – если к тебе прикоснётся человек, который в твоём сердце, ты почувствуешь блаженство, а если враг – не почувствуешь ничего. Почти ничего… Небесное наслаждение и блаженство – от прикосновения до взгляда.
Старец задумался, молча смотря на россыпи звёзд, в ночном небе. Маша звякнула чашкой и подняла на него большие тёмно-синие глаза.
В них был иной мир.
«Как в зеркале», – подумал он.
Пустая чашка Мака одиноко стояла возле красной как вишня тетради. Из неё торчала ложка с синей эмалью на длинном серебряном черенке.
– И когда вы соединитесь с ним, как две половинки одного целого, вы увидите друг у друга в глазах отражение Себя.
Себя с другой стороны.
Потому что в глубине её глаз Дух сквозь левую сторону материи, духа и Бытия явит ему Её, а в глубине его глаз Дух сквозь правую сторону материи, духа и Бытия явит ей Его. От материи глаза – ко взору Царицы или Царя, и в самой глубине глаз они сойдутся в Одно: взор во взоре. Как кольцо внутри кольца. А кто не увидит этого – берегись: только зрячему есть краснику на лесном пути. Потому что слепой – не дойдёт. Когда слеп, то сиди и ешь хлеб. Поститься хорошо, но блажен тот, для кого пост – везде.
Бог милостив.
– Почему кольцо, папа? – спросила Мария.
– Кольцо делает тварь единой со своим Творцом, – непонятно ответил старик.
Мак почувствовал особую, забытую тишину – как в пустой церкви после пасхальной вечери. Он набрался смелости и слегка краснея, спросил:
– Валентин Росгардович… а вы не сказали, что лучше – хорошее направление или качество?
– Что важнее? – спросил старик. – Сам посуди: схема прекрасного замка или добрая изба. Направление – это только сосуд. А жаждущему важен напиток.
– А не жаждущему, папа? – спросила Мария, оглянувшись на Мака.
Пошарив не глядя по пульту, она потянула к себе его руку. Мак не понимал, почему она к нему пристаёт. То ли ей нравилось, что он стесняется…
То ли по другой причине.
– А у не жаждущего - сосуд в буфете за дубовой дверцей, – сказал Валентин Росгардович. – Понятно?
Мак потянул руку назад.
– Понятно, – сказала девочка, глядя на старика.
– Мария, – строго сказал тот.
Мак вытащил свою руку из её разжавшихся пальцев.
«Цепкая», – недовольно подумал он.
Последнее время она повадилась брать его за руку на уроке. Наверно, просто хотела посмотреть, что он будет делать. Но Маку казалось, что она хочет приучить его к себе. Как дрессировщица… С её стороны это было свинство. Во всяком случае, довольно нахально.
«Правильно у нас делают», – подумал он, слегка кривя душой. – «Учись себе спокойно.»
Учёбу в раздельных классах он любил меньше, чем высадки и операции. Как и все… Но школа вспоминалась теперь, как лучшее время в жизни.
Почему-то.
– Ну а теперь приступим к Истории, милые, – сказал старый учитель.
Он посмотрел на часы.
…….
На большой перемене Мак играл в шахматы с Марией, а потом – с Митанни. Вместо кофе опять пили чай.
Пит спал в своей каюте.
– Ишь ты какой, – пожурила его Митанни, когда он выиграл у неё во второй раз. – Не буду с тобой играть…
Она смешала фигуры, дав щелчок его королеве.
……
После перемены ночное небо заволокло тучами. Лишь в одном месте сквозь тучи чуть пробивался беловатый свет.
– Хм, – произнёс Валентин Росгардович.
Маку показалось, что урок пролетел, так один миг. Мария снова всё время хватала его за руку, а он вяло отбивался. И уже почти не краснел.
«Изоляция…» – подумал он про девочек.
Смахивало на детский сад…
Старик рассказывал историю Мариса. И это было захватывающе интересно. Особенно тогда норрские буканьеры столкнулись на Драконовом плато с экспедицией Петреуса. Там, где были золотые россыпи. Звездочётом у буканьеров был небезызвестный Роджер Бэкон.
В конце урока послышалось настойчивое шлёпанье тяжёлых капель по стеклу. Точнее, по обшивке летательного аппарата.
– Фюйть, – свистнула Мария.
Это было похоже на затяжной ливень. Старик оглянулся на неё, подняв бровь. Он воспитывал своих девочек в строгости.
Относительной.
– А почему у вас уроки как в школе, а не парами, Валентин Росгардович? – влез Мак.
Он не знал, почему она свистнула. Ведь он никогда не собирал урожая. По-настоящему… Старик взглянул на него из-под густых бровей.
«Защитник выискался», – пробормотал он себе под нос.
– Потому что у нас тут школа, – проворчал он. – И у вас пока тоже.
«А в каком они классе?» – подумал Мак.
Он до сих пор даже не спрашивал.
– Потерпите немного, – добавил старик. – Бог даст, они в том году окончат… Если будем живы.
Дождь забарабанил по обшивке ещё сильнее.
……
– Митанни, проведай Пита, – сказал мэтр.
– Хорошо, папа, – чуть присела Митанни.
Мак удивлённо открыл рот.
Пит наверняка ещё спал… да и какая разница, когда обедать? К тому же непонятно, почему это он отправил именно её. В их каюту…
Хоть она и суб-практикантка.
– Это они в Арке научились, – успокоил его Валентин Росгардович. – На кружке изящных манер.
Мария опустила для обеда белый стол. Старик надеялся, что у Пита обычная простудная инфекция. Но было смутное чувство…
– Быстрей возвращайся, – проворчал он вдогонку Митанни.
Молочно-белая дверь тамбура задвинулась.
– Ставь табуретку, Мак, – сказала Мария, вытирая руки белым вафельным полотенцем.
После урока никто так и не уходил из рубки. За окном чуть забрезжил рассвет. Стали видны в полутьме косые струи дождя. Стук капель давно перешёл в монотонный шелест. Мак повернулся лицом к обзору, силясь разглядеть что-нибудь за дождём в ненастном полумраке. Ночью они приземлились посреди поля полбы. Пол чуть заметно наклонился, как в покосившейся старой избушке в лесу.
«Тоже мне…» – подумал Мак.
Он ожидал большего от этой машины. Не могла найти погоды получше… Да и села неровно. Тоже мне, настроили… Мария удивлённо остановилась, опустив руки с полотенцем.
«Ночью и то было лучше видно…» – подумал он, поднимаясь.
Из двери дальней каюты вошла Митанни. Она проскользнула между «Окой» и походным медсканнером, и оказалась возле Мака, сбоку от холодильника. На сером кожаном ложе сканнера появился и пропал отпечаток её ладошки.
      – Пит плохо чувствует, папа, – сказала она озабоченно.
Девочка сияла утренней свежестью, как будто только что встала. На белых льняных волосах блестел обруч. Взади он был скрыт поднимающимися и падающими из-под него волосами.
Почти до плечей.
– А что анализ? – спросил старик, помрачнев.
– Инфекция средней тяжести, на три дня, – сказала она. – Респираторная.
– Ну ничего, милая, – сказал Валентин Росгардович. – Пойди дай ему лекарства… а Мак пусть поможет перетащить его в большую каюту. А потом принесёшь ему обед.
Он поднялся, посмотрев последний раз на мокрый обзор. Дождь лил как из ведра. Под низко нависшими тучами лишь немного посветлело.
Надо было посмотреть Пита.
…….
– Ну вот, – сказал старый учёный, доедая свою кашу. – У нас в наличии остался один солдат и две девятиклассницы. И проливной дождь до утра.
– Можно мы с Маком, папа? – просительно промолвила Мария. – Мы в шлемах…
Митанни обедала с Питом в каюте.
– Придётся вам посидеть дома, милые, – сказал старик, покачав головой. – Тем более, что мы и по практике отстали... Будем заниматься как обычно.
Он уже успел посмотреть прогноз на три дня. На завтра машина обещала ветреный день с переменной облачностью. И без дождя. Мария обиженно качнула тёмно-рыжими кудряшками под тусклой сеткой и стала разливать чай в кружку и две чашки на белом столе. Мак вспомнил вес этой сетки.
«И как она не устаёт», – подумал он, посмотрев на тонкую шею девочки. – «Привычка, наверно…»
Мария сделала большие глаза и посмотрела на него исподлобья. Он стушевался и взял в руки свою чашку. Из белой чашки поднимался лёгкий пар.
……
Мария послюнила изгрызенный химический карандаш.
– У вас что, фламастера нет? – удивился Мак.
– Фламастер хуже, – убеждённо сказала она. – Он быстро кончается.
– Подвинься, Мак, – сказала молчаливая Митанни, свалив на кровать между ним и Марией ворох одежды и белья.
В нём было всё, кроме комбинезонов и ботинок.
– Там у них ещё нестиранные, – сообщила она Марии.
Пит спал на другой кровати, чуть посапывая под монотонный шум унылого нескончаемого дождя. Был конец тропического сезона дождей.
Понемногу темнело.
– Неси сюда, – сказала девочка с карандашом, качнув рыжими локонами.
– Зачем? – вставил смущённо Мак.
– Надо, Мак, – сказала белокурая девочка и ушла.
– А мне что делать? – спросил он.
Он почувствовал себя лишним.
– Принеси мне чаю, Мак, – попросила Маша, помуслив карандаш и отмечая его чёрную тренировочную фуфайку.
Он так и не успел переодеться за весь день.
– Чтоб виднее было, – сказала она, выводя на спине фуфайки огромные фиолетовые буквы.
Как будто он и так не знал своих вещей. Другое дело, здешние. Но всё равно, такие большие буквы… Они явно были нарисованы для смеха.
«Ребята засмеют», – подумал он.
И вспомнил, что ему с Питом это уже не грозит. Стало как-то печально, что всё прошлое уже кончилось… Все их боевые походы.
«Неужели мотаться в этом судёнышке десять лет?» – подумал он вдруг, отчётливо представив себе длинные годы скитаний в двух каютах и рубке.
Одни во вселенной…
Он покачал недоверчиво головой, смотря куда-то вдаль на поникшие поля сквозь тёмно-серую пелену дождя. Уже совсем смеркалось.
– Ты что, Мак? – спросила Мария, подняв голову от старой выцветшей гимнастёрки.
– Так, – сказал он.
– И мне тоже чаю, Мак, – сказала Митанни.
Она взяла второй карандаш и села на краешке кровати рядом с Маком, чтобы отмечать вещи. На очереди были белые девчачьи трусы.
«Могли бы не отмечать», – усмехнулся про себя Мак.
– Да ну вас, – сказал он. – Мы ведь уже ужинали.
Из-за Пита ужинали в рубке.
– А нам ещё хочется, – сказали две девочки. – Сладкого.
– Ну ладно, – согласился Мак, пожав плечами.
Он даже не знал, где у них там сахар.
«Понравилось», – подумал он.
Ещё недавно они съедали на ужин по две ложки варенья. И больше ничего. А теперь стали привыкать к сладкому чаю… Вопреки стараниям старика.
От этого стало тоже грустно.
Почему-то.
– Пиши нам «Мак» и «Мар», а вам – «П» и «М», – сказала девочка с рыжими завитками под тяжёлой сеткой.
Она рассматривала корявые буквы на трикотажном чулке, надев его на руку.
«Вам», – подумал Мак, поднимаясь. – «Женили уже.»
Но главное было не это. Уходя, старик ничего не сказал. А днём он намекнул, что за Питом нужен уход.
……
В каюте было полутемно. В изголовье Митанни горел неяркий свет для чтения. Она достала из ящика у себя под ногами жестяную коробочку с нитками и выбрала моток мулине яично-жёлтого цвета.
«Хорошенький цвет», – пробормотала она про себя. –«Как желток.»
Помуслив нитку, она откусила её, продела в иголку и сделала узелок. Сев на своей разложенной кровати возле подушки, она принялась пришивать к комбинезону Пита полуоторванную нашивку Западного Флота.
– Вот и всё, – сказала она вполголоса.
Она встала, положила комбинезон на одеяло в ногах Пита и пошла в ванную. По дороге она взглянула на себя в зеркало.
……
      Пит заворочался и повернулся от стены на другой бок. Он проснулся, увидев вместо стенки напротив другую кровать.
Лекарство уже подействовало.
«А», – вспомнил он.
Он чувствовал себя почти хорошо, не считая большой слабости. Выбравшись из кровати, он пошёл босиком в уборную.
– Ай! – взвизгнула девочка за кожаной дверцей. – Сюда нельзя!
Пит тупо уставился на жёлтый огонёк.
«Тьфу ты», – пробормотал он, прикрывая дверь.
Они с Маком всегда запирались.
– Что ты лезешь, Пит? – с укором сказала девочка, выйдя из ванной. – Видишь, занято?
– Случайно, – произнёс Пит, чувствуя лёгкость в голове. – А ты чего?
«Запирать надо», – подумал он.
Его немного пошатывало.
В каюте было полутемно. Митанни аккуратно сложила Питов комбинезон защитного цвета и положила его в нижний ящик в торце кровати. Потом она достала из открытой полочки у себя над изголовьем книжку и положила её на подушку.
Это была «Дорога никуда».
Митанни поправила обруч над льняной чёлкой, села за стол и стала читать книжку. Обруч глубоко блеснул в полутьме, как вода под луной. Свет маленькой лампочки в стенке над изголовьем падал прямо на раскрытую книжку.
Внутри полочки тоже горел свет.
Вышел Пит и сел на кровать девочки в ногах. Он вдруг почувствовал слабость. На лбу появилась испарина. Болезнь давала себя знать.
– Ты чего? – подняла она голову.
– Ничего, – сказал Пит.
Его покачивало.
– Лезь в постель.
– Зачем? – бестолково сказал Пит.
– Спать, – сказала девочка, вставая. – Ты больной ещё.
Пит слегка опёрся о её плечо и бухнулся в постель. Митанни накрыла его одеялом в белом пододеяльнике. Пит смотрел на неё круглыми зелёными глазами, как Буратино.
Спать ему не хотелось.
– Закрой глаза, Пит, – строго сказала она, сев на свою кровать.
Пит видел с подушки её склонённую голову. Край обруча поблескивал от падающего на стол круга света. Он освещал только книжку. Сложенный стол кончался недалеко от тёмного и зеленоватого стекла эфана. Пит послушно закрыл глаза.
Стало темно.
……
– Морока мне с тобой, – услышал Пит, открыв глаза.
В изголовье Митанни по-прежнему горел свет для чтения. Она откинула своё одеяло и опустила ноги с кровати. Потом встала и накрыла его одеялом до подбородка.
– Не раздевайся, Пит, – сказала девочка. – Спи.
Закрывая глаза, он ещё видел заштопанный у неё на колене чулок.

               
                *********


Это оказалось проще, чем Мак думал.
Он забрался на верхнюю полку и заснул, слушая шорох стучащих капель. К утру он даже забыл, что внизу не Пит, а Мария.
Она стояла возле него, поправляя бретельку от лифчика.Тоненькая как василёк девочка была в белой майке и трусах. К резинкам от лифчика были пристёгнуты трикотажные чулки. На табуретке у столика лежал её тёмно-серый байковый костюм. Мак вспомнил что-то очень далёкое… Что он почти уже забыл. Они смотрели друг на друга секунды три. В глазах девочки отразилось лёгкое замешательство.
– Ой! – вырвалось у Мака.
Он закрыл глаза и повернул голову к стене. Девочка в лифчике чуть заметно порозовела и порхнула на нижнюю полку.
– Доброе утро, Мак, сказала она оттуда, слегка наморщив белый лоб.
Воцарилось молчание.
«Чего она там?» – подумал Мак, боясь повернуться.
Он пошевелился, посмотрев в пустую каюту за красноватой лакированной доской своей полки. Никого не было видно.
– Вставай, Мак, – нерешительно сказала девочка снизу.
Она сидела на на одеяле нижней полки в своём тёплом байковом костюме. С верхней полки девочку не было видно. В сером потолке горел мягким светом матовый плафон.
– Хочешь, я тебе штаны дам? – простодушно прибавила она.
– Хочу, – хрюкнул Мак, зажав себе рот.
Мария встала и удивлённо посмотрела ему в лицо.
– Ты что, Мак?
Её лицо было совсем рядом. Она спокойно стояла, прислонившись подбородком к лакированной доске из красного дерева.
– Ни…чего, – выговорил он, давясь от смеха. – Давай сюда.
Она протянула ему чёрные тренировочные штаны.
…….
– Заплети мне косички, – сказала девочка, повернувшись к нему спиной. На её тёмно-рыжей голове виднелись отпечатки ромбов.
«Спит без сетки» – подумал Мак.
До него дошло, что она сказала.
– А… я не умею, – запнулся он.
Она повернула к нему голову.
В больших глазах девочки было удивление. Она чуть наклонила голову с золотисто-ржаными завитушками длинных волос.
– Да? – сказала она.
Мак хрюкнул.
– Это… это мы не проходили, – едва выдавил он.
Мария смотрела на него широко открытыми глазами. Она не понимала, почему он не умеет заплетать косички, хотя у них на звездолёте было так много девочек.
– Ну что, Мак? – справился Валентин Росгардович. – Как провели скучный дождливый вечер?
Мак пожал плечами.
– Очень хорошо, папа, – сказала Мария. – И познавательно во всех отношениях.
Она задела Мака локтем.
– Хм, – сказал Мак, отвернувшись.
Он покраснел до корней волос. За тёмно-зелёной хвоей тисов поднималось солнце. Весело щебетали птицы.
– Понравилось тебе с ней? – усмехнулся в бороду въедливый старик.
– Не-а… – мотнул головой Мак.
– Почему это? – спросила Мария.
В просветах туч засинело небо. Пахло мокрым полем. Они находились в тропической зоне. Но в этой части Лемурии был мягкий субтропический климат.
Посреди океана.
– Ещё косички заплетать… – буркнул Мак, не смотря на неё.
– Ну что ж, – сказал старый учитель. – Учись, брат… дело нужное.
Мак не понял, всерьёз он говорит, или нет.
– Ну а как у тебя дела, царевна? – обратился Валентин Росгардович к Митанни. – Как самочувствие Пита?
Белокурая девочка сидела за столом напротив Мата и смотрела куда-то вдаль, в небо у него за спиной. Точнее, в клочок неба между «Окой» и потолком.
«Вредный старик», – подумал Мак с обидой.
Он так и не понял, насчёт косичек.
– Всю ночь его лечила, – сказала Митанни, махнув ресницами. – Умаялась…
– Ну и как?
– Стало лучше, папа.
– Скоро встанет?
– Не знаю, папа, – расширила она тёмно-синие глаза.
Как полевые незабудки.
– Что ж ты, – хмыкнул Валентин Росгардович.
Митанни потупилась.
«Лечила его всю ночь напролёт…» – пробормотал он про себя, скептически хмыкнув.
Девочка слегка покраснела. Она ещё не очень понимала в лечении болезней. Хотя у них были уроки медпрактики.
Само собой.
– А потом приготовьте серпы и всю технику, – сказал старик, помешивая ложечкой чай.
Он уже почти доел свою манную кашу. Такой едой он питался уже много лет. Он настолько привык к ней, что кушанья тётушки Виллины в отпуске казались ему немного странными.
Поначалу.
– Ладно, папа, – сказали обе девочки и оглянулись на туманную зелень тисов в окне.
Неподалёку раздался ослиный рёв. На обзоре никого не было видно. Только пшеничные поля, как бескрайние пологие волны переспелого желтоватого цвета, чуть колышущиеся от слабого ветерка. И в вышине – парочка тёмных археоптериксов, с едва заметными крыльями. Митанни присмотрелась, приставив козырьком руку.
Птицы были зелёными.
«А может, овцебык…» – подумал Мак.
…….
Девочки остались одни.
– Куда ты их запихала? – спросила Мария.
– Не знаю, – пожала плечами Митанни. – Под сканнером, наверно.
– «Наверно», – передразнила Мария. – У тебя тут найдёшь.
– Это ты прятала, – сказала Митанни. – А я тогда ангиной болела…
– Милая, – нежно произнесла Мария.
Она обняла её, поцеловав в щёку. Девочки были похожи на сплётшиеся вьюнки с двумя головками – золотисто-ржаной и льняной.
…….
– Ш-шш!.. – сказала Мария, приложив палец к губам.
Пит спал на её вышитой белой подушке. Из-под одеяла выглядывал нарукавник защитного цвета. Медбраслетов у них не было.
– Чья туфля? – спросила Митанни тонким голосом, высоко подняв чей-то тапочек.
Она подобрала его с пола возле двери в ванную. Мария оглянулась на спящего Пита, боясь, что он проснётся.
– Мой, – тихо сказал Мак.
Хоть убей, он не помнил, как тот там оказался. Мария села на кровать Митанни и принялась надевать свой комбинезон. Мак посмотрел на неё и отправился в свою каюту.
Митанни остановилась, передумав.
……
– Шелуха одна… – протянула разочарованно Митанни, поворошив ботинком листья и веточки под большим каштаном.
Она была в серой полевой форме с выцветшей гимнастёркой.
– Угу, – сказал Мак, посмотрев в просветы синего неба над листвой.
Было ветрено и свежо. Солнце то и дело скрывалось за рваными облаками. В полыньях между ними густо синело чистое небо. За доисторическим густым каштаном было поле переспелой полбы. На ближнем васильке качался шершень тёмно-жёлтого цвета с чёрными полосками.
– Во чешут, – сказала Мария, показывая пальцем на двух жёлтых кенгуру с длинными лошадиными мордами.
Один великолепным длинным прыжком скрылся в малиннике на дальнем краю поля. Вторая последовала за ним. Она была жёлтая с тёмными пятнами.
– Охраняй оттуда, Мак, – показал Валентин Росгардович. – А я за ними пойду.
– Ладно, – кивнул Мак и побрёл к зелёному дубу вдали.
Переспелое поле спускалось, закрывая собой нижнюю часть зелёного дуба. Над дубом кружил ворон, пару раз каркнув. Мак озирался с пальцем на спуске. Светло-жёлтое поле подёрнулось зыбью.
– Эй! – крикнул Мак, остановившись.
Мария и Митанни разошлись и побрели к дубу, нагибаясь и срезая полбу серпами.
– Лишь бы не было лишая… – озабоченно сказал Валентин Росгардович, поправив ружьё за спиной.
Он огляделся вокруг, растирая в руке светло-жёлтый колос. Никого не было… только одинокий мохнатый осёл бродил по полю у маленького космолёта. Да качалась сиреневом на цветке пчела.
Старик любил поля спелого хлеба.
……
Девочки шли по колено в полёгшем переспелом хлебе. Местами полёгшее поле было чуть влажное от дождя. Но земля быстро сохла от поднявшегося знойного солнца.
– Валентин Росгардович, вы надолго? – спросил Пит у них в наушниках.
Он проснулся и сел, опустив ноги на пол. На столе лежала записка. Рядом с ней стояла чашка с молоком. В обзоре были видны только Мак и девочки.
– Пока не уберём урожай, – отозвался Валентин Росгардович.
Порывистый ветер потрёпывал седые волосы старика. Несмотря на горячее солнце, было довольно свежо. Старик посмотрел на нарукавник, нажав пару кнопок.
“Плохо….” – подумал он.
- Это до-олго… – уныло произнёс Пит.
Мария смешливо фыркнула.
– Пока ещё никто не придумал лучшего способа, – сказал старый учёный.
– Кроме комбайна «Беларусь», – буркнул Пит.
Ему тоже хотелось на волю.
……
Мак посмотрел на реющего в вышине сокола. Хищная птица с серо-чёрным оперением снижалась кругами, ложась на ветер.
– Не зевай, Мак, – сделал замечание старый учитель.
Мак опустил голову и загляделся на лёгкие движения двух гибких и тоненьких жниц. У него захватило дух от этой неземной красоты.
«Как колоски на пшеничном поле», – подумал он.
По колышущемуся полю за жницами тянулись две почти ровные сжатые полоски с лежащими пучками срезанных колосьев.
– Может, мне теперь? – спросил Мак у старика, когда девочки прошли почти всё поле.
Ему показалось, что они устали.
Впереди шагах в десяти от него темнел малинник. Над ним крикливо дрались в воздухе два чёрных коршуна. Один до этого клевал добычу в траве у густого малинника.
Пока не прилетел второй.
– Уйми их, Мак, – сказала Митанни, разгибаясь.
Мак сбил одного чуть слышным выстрелом из бленгера, и тот рухнул в кусты. Оставшийся коршун озадаченно хлопал в воздухе крыльями.
– Девочки убирают, а мы носим, – покачал головой Валентин Росгардович. – Не стоит менять порядок, Мак.
Он брёл по полю за Марией, чуть правее, а Мак шёл за Митанни, чуть левее. Поле пошло рябью, шелестя спелыми колосьями.
……
– Припустился, – сказала Мария, дойдя до куста с малиной.
Полосатый енот юркнул в нору под молодым дубом. Поле расступалось, образуя под дубком островок зелёной травы. На мягкой травке так и хотелось поваляться.
– Мурава, – сказала Мария, положив в рот пахучую малину.
Она посмотрела на Мака.
Птицы почти не поклевали ягоду. От кустов исходил неповторимый запах спелой малины. Некоторые кусты были ростом с человека.
«Вот они и дерутся», – подумал Мак о хищниках.
– Ай! – завизжала Митанни, взмахнув рукой с серпом.
В воздухе блеснула острая сталь. В гимнастёрку Мака шлёпнулся чёрный жук и скатился в густые васильки на краю поля. Мак вскинул бленгер, уставившись на Митанни. Она стряхнула что-то с ноги и побежала к нему, вопя тоненьким голосом:
– Муравеи!
Подбежав, Митанни кинула серп в траву и бросилась в объятия Мака.
– Стряхивай скорей! – пронзительно закричала она.
Maк взглянул в бездну расширенных незабудковых глаз и повернул девочку спиной к себе. Смахнув у неё со штанины шевелящегося чёрного муравья величиной с жёлудь, он повернул девочку обратно, держа её руками за плечи и осматривая.
Второй муравей уже подбирался к краю её гимнастёрки. Третий полетел в траву с коленки девочки.
Мак отступил на шаг, оглядывая стройную фигурку синеглазой девочки в гимнастёрке и с лазерам за спиной. У неё чуть тряслись губы.
– Испугалась? – спросил он, следя краем глаза за желтеющим полем и кустами малинника.
– Душа ушла в пятки, – пробормотала она, смотря на него расширенными тёмно-синими глазами. – Я муравеев боюсь.
Всё ещё вздрагивая, она наклонилась и подняла из васильков серп с тёмной от времени деревянной ручкой. Васильки были чуть выше желтых колосьев.
– Двинули, – подошла спокойная Мария. – Пока они нас не окружили.
Она нежно обняла сестру с белокурой головкой. Обе девочки смотрели на Мака, и тёмная синь в глазах у одной была чуть фиолетовее, чем у другой. Митанни растерянно опустила серп, отведя руку в сторону.
– Ага, – сказал Мак.
– Чёрные муравьи? – осведомился мэтр, стоя поодаль по колено в колосьях.
– Нигер металлика, папа, – сказала Мария.
– Тогда начинайте вон там, с бугра, – показал он свольвером на спускающееся поле.
– ……
– Устала… больше не могу, – проговорила Мария, разгибаясь.
Серп остался в шпенице.
Она провела по лбу тыльной стороной ладони и осмотрелась. По волнующемуся грязно-жёлтому полю шли две дорожки убранного хлеба.
«Как от машины», – подумала она.
– Ну, теперь наша очередь, – сказал мэтр, закинув за плечо свольвер. – Пошли, Мак.
Он пристегнул ружьё к ремню.
Сложив серпы у самой тарелки, возле остролиста с тёмно-красными ягодами и колючими листьями, девочки побрели по полю обратно, по сторонам от своих дорожек. Дойдя до середины поля, они остановилась и стали на стражу.
Вокруг шелестели спелые колосья.
……
Солнце стало припекать. По небу плыли клочковатые белые облака. Старик грелся на солнышке, сидя на валуне за полем. Перед ним спускался усыпанный камнями зелёный склон, внизу была поляна со старым раскидистым грабом, за ней речка с белой песчаной кручей на том берегу, а над кручей шумел вековой лес. Старый учёный поглядывал на Мака и спускающихся за ним девочек, положив руку на свольвер у себя на коленях. На рукаве старика мигнул зелёный огонёк боевой сигнализации. Он откинул кожаную крышку поясного ранца и принялся озабоченно нажимать кнопки системы слежения.
Тарелка была не так далеко, перелетев вслед за ними через склон, за кустами малины и жёлтым полем с переспевшей полбой.
– Смотрите, какая мордашка! – воскликнула Митанни, спускаясь по склону.
Мак оглянулся на девочек, посмотрев на небо. По небу плыла белая голова поросёнка, держащего за хвостик расплывчатую белую свинью.
– А я арбуз нашел, – сказал он, споткнувшись о что-то в самом низу косогора. – Маленький…
Маленький ребристый арбуз был совсем без полосок.
– Не задавайся, Мак, – сказала Митанни.
– Похож на зелёную тыквочку, – задумчиво сказала Мария. – Кислый небось.
Она поморщила носик.
– Там проверим, – сказал Мак, невольно расплываясь в улыбке.
Он сунул арбуз в заплечный мешок. Листья граба зашумели от порыва ветра. До скалистого берега океана было всего километров шесть.
Но его не было видно.
– Глянь, Мак, – сказала Митанни, нагнувшись.
В чахлой траве возле толстого ствола с бугристой корой лежал чёрный камень с красной полоской. Глинистая земля была ещё чуть влажной.
– Чего? – сказал Мак, подходя ближе.
Девочка подняла камень и протянула ему, положив на ладонь.
– Гранит? – с сомнением сказал Мак, взяв камень с протянутой ладони.
Девочка с удивлением опустила лазер.
– Обалдел? – с укоризной покачала она головой. – Зернистость не та.
По середине сколотого камня проходила ровная полоска красной породы. Чёрный разлом слегка блестел. Мария подошла к Маку и Митанни.
– Тоже мне, невидаль, – сказала она, поглядев на обломок в руке Мака.
У большого старого дупла на высоте плеча жужжали пчёлы. Одна вилась возле её золотисто-ржаной косички с синим бантиком.
– Поищи мёд в дупле, Маша, – сказал старик в наушнике.
Он смотрел на них в отдалении, с середины зелёного косогора.
– Хорошо, папа, – сказала девочка, взявшись рукой за край дупла.
Она отмахнулась от пчелы, севшей на синий бантик. Митанни отошла от дупла и подняла лазер в обеих руках. Она стояла, осматриваясь по сторонам.
– Дай перчатку, Мак, – сказала Маша.
Она кивнула на оттопыренный карман его штанов.
– Бери, – сказал Мак. – А пчёлы не ужалят?
– Это заброшенное, – вздохнула она. – А то бы их знаешь сколько тут крутилось?
Из дупла выползла одинокая пчела и увязла в потоке тёмно-красной смолы у самого пальца Марии. Мария легонько щёлкнула её, и насекомое слетело с тёмной бугристой торы, сердито жужжа.
– Осторожно, Мак! – вскрикнула она, оглянувшись на Мака и махнув рыжими косичками с синими бантиками.
В воздухе зависла густо жужжащая пчела, собираясь спикировать ему на щёку. Мак отпрянул, объятый взором тёмно-синих глаз.
Мария сунула руку в дупло.
– У-уу… совсем засахарился, – сказала она, достав и разглядывая кусок старых медовых сот у себя в руке.
– И мало, – сказала Митанни.
Она подошла чуть ближе по травянистому склону.
– Там ещё есть, – сказала Мария, махнув рукой с сотами на пару вьющихся возле пчёл. – Бери, Мак.
Те стали крутиться вокруг Мака с явно угрожающим видом.
– Отойди лучше, Мак, – сказала Мария. – А то закусают. Они знаешь какие?
– Угу, – мрачно кивнул Мак, отходя подальше.
Ему было обидно, что ей почему-то можно.
– Пит, мы тебе мёду нашли, – сообщила Мария, залезая рукой в дупло.
Пит молчал.
Рука в полевой перчатке из серого холста появилась из дупла с куском сот, извалянных в смоле, трухе и сухих веточках. С воска капнула жёлтая медовая капля.
Пит молчал.
– Слышишь, Пит?.. – спросила Митанни, подойдя на шаг и приоткрыв в ожидании алые губы.
Они были алые, как мак. Мак посмотрел на девочку в выцветшей серой гимнастёрке и не смог отвести глаз. Таких он видел только на картинке.
Пит спал.
***
После обеда погода испортилась. Стало пасмурно и зябко. Они втроём выходили собирать малину и прочие дары природы. Это поле стояло на первом месте в списке «Камы». Старик ушёл работать у себя в каюте. Он не любил заниматься в рубке. Оставшись один и почитав в постели книжку, Пит заснул. В каюте тихо тикали часы.
Он проснулся.
Митанни тормошила его за ногу. Был второй час ночи по корабельному времени. На столе горела лампа с зелёным абажуром.
“Откуда она её достала?..” – подумал он, протирая глаза.
– Хочешь ужинать, Пит? – спросила она.
– Ладно, – сказал он спросонья. – Дай мне тапочки.
– И штаны, Пит, – сказала она, стянув с себя гимнастёрку.
Пит разинул рот, смотря на девочку. Она была в голубой майке с бретельками и детском лифчике. И в серых полевых штанах с широким ремнём. Пит машинально откинул белое одеяло и сел на кровати.
– А где тапочки? – сказала девочка, не замечая его удивления. – Ты что, водолазку снял?
– Угу, – машинально кивнул Пит, тараща на неё глаза.
– Ай, – сказала она мелодично. – Ты чего?
Она остановилась, растерянно опустив руку со снятой гимнастёркой. Пит слегка покраснел и отвернулся. Он обругал себя придурком.
Про себя.
– Вот тебе, – сунула она ему ворох одежды и убежала из каюты.
Пит принялся натягивать тренировочные штаны. Он был задумчив. Митанни скрылась в каюте старика. Был девятый час вечера по местному времени.
…….
– Всяк сверчок знай свой шесток, – сказала Мария, потерев нос рукой.
Все расселись за столом в большой каюте. Митанни глазела на Пита, отщипывая горбушку свежего тёплого хлеба.
«Уставилась», – хмуро подумал Пит.
Она моргнула длинными ресницами, перестав жевать.
– Отъела уже, – с укором сказала Мария, взяв буханку и отрывая от неё краюху с другой стороны.
Буханка была похожа на флотскую, только чуть темнее.
«Ловко печёт», – подумал Мак.
«Печора» испекла два хлеба на ужин, добавив в них остаток ржаной муки.
– Одичаем мы здесь с вами, – сказал Валентин Росгардович.
– Что ты, папа, – улыбнулась девочка с рыжими косичками.
Она сидела рядом с Питом, перед которым дымился чёрный горшочек.
– Опя-ать похлёбка, – обиженно сказал Пит, шмыгнув носом.
Мак чихнул.
«Угу», – пробормотал он, с лёгкой завистью взглянув на горшочек.
– А чего ты любишь, Пит?.. – протянула Мария, повернув к нему тёмно-рыжую голову.
Она сидела на белом пододеяльнике.
– Буженину, – шмыгнул носом Пит после некоторого раздумья.
«Разогнался», – подумал Мак.
– Надо быть гибким в своих предпочтениях, – поучительно сказала девочка с синими бантиками на косичках.
Пит насупился и подул на ложку с обжигающей похлёбкой из чёрного горшочка. Мак пытался вспомнить что-то…
– Видел дерево вдалеке, Мак? – сказала Мария. – Завтра пойдём туда, ладно?
Мак молча кивнул.
– Будем есть орешки калёные… – мечтательно сказала она.
– Финики, – буркнул Пит, жуя красную фасоль из супа.
«Посмотрим», – подумал старый учёный в чёрной рясе.
– Финики? – раскрыла глаза Митанни.
Она мечтала, катая по столу хлебный шарик.
«А что тут такого?» – подумал Пит.
– Митанни, – сказал старик.
Она обратила на него широко раскрытые тёмно-синие глаза и виновато проглотила свой хлебный катыш. Он никак не мог отучить её от этой детской привычки.
– А малины набрали? – вспомнил Пит. – А?
Он обеспокоенно окинул взглядом стол.
– Ага, – сказала Мария.
Она встала, легко ступив на гладкие плитки бело-серого пола. Как Дюймовочка на зелёный лист кувшинки в заросшем водяными лилиями пруду.
«Бегущая по волнам», – вспомнил Мак.
……
Мария вышла из тамбура с полным решетом малины.
– Вот тебе, – сказала она.
– А может, варенье сварим? – сказал Пит с сомнением.
Он перестал шмыгать носом.
– Ешьте так, – добродушно проворчал старик с белой бородой. – А варенья успеете наесться. В шерстяных носках, у пылающего камина.
– Давай я тебе отсыплю, – мило произнесла Митанни, потянувшись за решетом на столе возле самовара.
Ей было смешно, что Пит такой кислый. Пит непонимающе уставился на свою чашку. На дне оставалось немного чаю. До него не сразу дошло, что надо его допить.
– Протяни красной девице свою черепушку, – объяснил Мак, взглянув на Митанни.
Она сидела рядом, на малиновом покрывале своей кровати. Мак застыл, открыв рот. У него захватило дух от небесной красоты привставшей девочки.
– А… – сказал он, не в силах отвести глаз.
Его объяла щемящая тоска по Небу.
– Ты что, Мак? – спросила девочка, обернувшись.
……
– Ну уходите, – сказала Митанни. – Мне пора Пита лечить.
«Вот ещё», – подумал Мак.
– Пошли, Мак, – сказала Мария.
Она наложила на бронзовый поднос кучу чашек и всё остальное.
– Захвати самовар, Мак, – сказала она у двери.
– Ага, – сказал он.
……
В рубке было полутемно. Чуть слышно тикали часы на стене. Они показывали два часа ночи. На обзоре темнели ненастные сумерки. В небе клубились невидимые тучи.
– Уже спать пора… – прошептала зачарованная тишиной девочка.
– Угу, – кивнул Мак.
Он чувствовал, что этот момент никогда не пройдёт.
– Пошли в каюту, Мак, – сказала она.
– Угу, – смутился он.
Ему туда не хотелось…
Но Маша закрыла буфетную дверцу и пошла в его каюту.
……
В полутёмной каюте было тихо.
«Устроили…» – подумал Мак, оглядываясь.
Он любил свежий воздух.
Нa аккуратно застеленной койке лежала тетрадь девочки. Тут было слишком тепло… А он любил прохладу, как в лесу… или на берегу моря.
– Маша… – сказал он, шмыгнув носом.
Девочка удивлённо посмотрела на него.
– Маша… – спросил он, запинаясь и краснея в полутьме. – А Митанни где будет?
Как и вчера вечером, старик ушёл после ужина, ничего не сказав.
– Разохотился, – сказала она.
Большие глаза блестели в полутьме. На обзоре были тёмные беззвёздные сумерки. Мак представил себе рыскающих во тьме саблезубых львов.
– А чего? – пробормотал он.
– Так просто, – сказала Маша.
Девочка стояла, полусев на стол.
– Пошли, Мак, – сказала она.
……
– Долго мне ещё болеть? – спросил Пит, потирая руку.
Он сел на кровать, натягивая на себя верх от тренировочного костюма.
– Порядочно, – сказала Митанни.
Она сунула руку под стол, выбросив жёлтую обёртку с капсулой от укола. На минутку еле слышно загудела выводная система.
– Чего это тут? – удивился Пит, вытащив у себя из-под одеяла полосатый носок.
– Это Маша забыла, – сказала Митанни. – Дай сюда.
Пит бросил девочке шерстяной носок.
– Пускай сегодня тут Мак спит, ладно? – попросил он, усаживаясь под одеялом спиной к светло-серой кожаной стенке.
Он привалился плечом к тёмно-красной раме обзора.
– А со мной ты больше не хочешь? – спросила девочка, со слезами на глазах. – Я тебе сказки почитаю...
Пит хлюпнул носом.
«Ну вот», – подумал он, чувствуя тяжесть в голове. – «Не было заботы…»
Он сморкнулся в платок.
– Что я тебе покажу, – сказала девочка в гимнастёрке. – Погоди, Пит.
Она нежно свистнула и вышла в отодвинувшуюся дверь. Пит задумался… Он подумал о том, что теперь с ними будет. Неужели навсегда только эти разведпоходы?
А отпуск?
– Смотри, Пит, – сказала она, появившись минуты через три.
В руке девочки был осколок чёрного шпата с полоской красной породы.
– А, – сказал Пит, чихнув.
– У меня ещё есть, – сказала она, вложив кусок камня в руку Пита.
Согнувшись в поясе, девочка заглянула внутрь выдвинутого ящика. В ящике горел желтоватый свет. Там были разные коробочки с картинками. И жестяные, и картонные.
– Вот, – сказала она, достав из светлой утробы ящика под своей кроватью жестяную коробку от печенья.
Пит нехотя уставился в открытую коробку в руках севшей рядом девочки. Она положила жестянку себе на колени. Камешки блестели, как ёлочные игрушки. Тут был и зелёный нефрит с красными крапинками в глубине, и зернистый кварц молочного цвета, и кристаллы чёрного изумруда, и гладкая опаловая галька яйцевидной формы, и кусок совершенно жёлтого туфа, и ещё другие.
«Эге», – удивился Пит.
Это была приличная коллекция… Taкой не было даже в кабинете минералогии у худого как щепка Джона Биллинграйта. Все камешки были размером с катушку или напёрсток.
– А этот отколоть надо, – проговорила Митанни, взяв у Пита новый камень с красной полоской. – Вот тут, – показала она, вертя его в руках.
Пит чихнул и сморкнулся в платок.
……
– А теперь слушай книжку, – сказала девочка, положив жестяную коробку обратно в глубь освещённого ящика. – Только ты ложись…
Она легко надавила ладошкой ему на плечо, и Пит послушно лёг. Он и вправду хотел полежать. У него был лёгий жар. Митанни задвинула ящик со своей коллекцией.
И всем остальным.
– Вот так, – сказала она.
Она натянула ему по грудь одеяло в белом пододеяльнике и пересела на свою кровать. Пит следил за нею, не поднимая голову с подушки.
– «Золотой горшок», – начала девочка, забравшись с ногами на малиновое покрывало. – Вигилия первая…
Пит сморкнулся в белый платок.
– Принц Чихалья, – сказала она.
– Чего? – спросил Пит.
– Чихалья, – повторила девочка в сером байковом костюме.
Пит уставился на неё ожидающе.
– А ты не зна-аешь? – удивилась она, недоверчиво глядя на него.
Она устроилась поудобнее на малиновом покрывале у серой кожаной стенки, как будто собиралась сидеть так всю ночь.
«Чихал я на Чихалью», – хмуро подумал Пит.
Он шмыгнул носом.
– Это такая сказка, – пояснила девочка, устраиваясь поудобнее. – Про Шахматное царство.
Пит насупился, поглядев на неё. Льняные волосы девочки потёрлись о мягкую серую стенку. Стало темно… Пит моргнул.
– Скоро спать пора, – сказала она, выключив зелёную лампу и включив читальный плафончик.
Лицо девочки осталось в полутьме. Плафончик светил только на книжку. Пит чихнул. Девочка на тёмном покрывале прыснула.
– Сто первая рассказка, – серьёзно начала она. – Злоключения студента Ансельма. – Пользительный табак конректора Паульмана…
Певучий голос девочки лился, как студёная вода в летний зной. Пит закрыл глаза. Постепенно перед ним стали проплывать какие-то полусказочные видения…
…….
– Сиди пока здесь, – сказала Мария и ушла в каюту.
«Чего ей надо?» – подумал Мак, сев в мягкое кресло и повернувшись к пульту.
На небе сквозь тёмные облака пробивался сумеречный свет. Снаружи явно моросило. Мак стал думать, о чём сегодня говорил старик.
Насчёт чайников.
В чём разница между настоящим чайником в виде домика и игрушечным домиком в виде чайника. Баланс муж-жена – вечное качество/свойство сотворённого духа, и природа – его земное качество/свойство.
Тяготение к уму-сердцу.
«А кто именно чайник?» – подумал он.
Старик не уточнял.
«Забыл, наверно», – подумал Мак.
По полю брело в полутьме животное вроде бегемота. Или кабана… только огромных размеров. На этой планете было полно доисторических зверей.
Что было естественно.
«Предположим, я чайник», – размышлял Мак. – «В виде чайника. А Пит… нет, не Пит. Например… например, Лор Макки.»
«Хотя нет», – подумал он. – «Почему в виде чайника? Я-то как раз в виде домика, а Пит – в виде чайника.Та-ак… А Мария с Митанни – домики, в своём виде.»
«Хотя…» – подумал он. – «Почему именно в своём?.. Ведь тут имеется в виду не само чувство и ум, а интерес к ним.»
«Тогда-а… Мария – домик в виде чайника, а Митанни – домик в своём виде. А. я – чайник в виде домика. Ну да… само собой.»
«Домик в виде чайника и чайник в виде домика… хм… тут что-то есть.»
«Значит, так… м-мм… домик – природа: больше половины – чувство. То есть, женщина… Тем более, оно нерационально. А чайник – тоже природа: больше половины – ум. То есть, мужчина. А он не-е… непрактичен.»
Это Мак знал по себе.
«…А внешняя форма чайника или домика – это их устремление, к себе или от себя… Если больше половины устремления – к уму, то – форма чайника, а если к чувству, то – форма домика.”
“Точно.»
«Значит, природа – это ты, а баланс – твой интерес… по шкале ума и чувства.»
Мак представил себе белый чайник в виде домика и два оконца с открытыми зелёными ставнями. Ветер раздувал занавески…
«Что она там, заснула, что ли?» – подумал он, открыв глаза и взглянув на тёмное небо.
Стало уже совсем темно. По небу плыли еле видимые тучи. Цифры внизу показывали почти десять часов вечера по местному времени.
У Мака слипались глаза.
«Пойду, что ли», – подумал он, нерешительно встав.
……
В каюте было полутемно.
Под верхней полкой горел свет для чтения. На полке в темноте виднелось тёмно-зелёное одеяло с откинутым краем. А внизу…
– Я думала, ты там заснул, – сказала Мария, приподнявшись.
Она лежала в постели, натянув одеяло до подбородка. Мак не мог отвести от неё глаз. Он стоял и глазел на неё. Что было не очень-то вежливо.
– Не шибко тут… – чуть надулась она, опустив голову на белую подушку.
По белой подушке слегка рассыпались тёмно-рыжие локоны.
– А… – запнулся Мак.
– Разакался, – пробормотала девочка.
Она закрыла глаза, подложив под щёку ладонь.
…….
Мак задумался, полусидя на верхней полке с книжкой на коленях.
«Не шибко тут…» – подумал он.
Он заснул, не выключив читальный плафончик у себя в изголовье.
……..
– Завяжи мне шнурки, – сказала Мария, повернувшись к Маку спиной.
Она была в своём серо-зелёном платье.
«Нарочно, что ли?» – подумал Мак, стоя на холодном полу в майке и тренировочных штанах. Она опять встала раньше и уже сделала утреннюю зарядку.
«На вырост», – хмыкнул про себя Мак, завязывая тонкие серо-зелёные тесёмки. На платье была небольшая шнуровка.
– Затяни, Мак., – сказала девочка, оглянувшись.
Мак остановился, онемев от её красоты. Белое как снег лицо с озёрами тёмно-синих глаз... Белоснежные бурунчики волн на тёмно-синем просторе океана цвета индиго.
Лицо богини Меи…
– Ну давай, Мак, – сказала она.
……
Мак чихнул.
– Возьми, Мак, – сказала Мария, вытащив из кармана платья белый полотняный платок.
– Ага, – сказал Мак.
– И таблетку, – сказала Митанни, достав из кармана такого же серо-зелёного платья длинную как палец зелёную склянку.
За окном моросило.
Нeбo было обложено тучами. Они знали погоду на неделю вперёд. Но когда они полетели сюда, прогноз был совсем другим.
“Дура”, – подумал Мак про машину.
– Держи под языком, Мак, – сказала Митанни.
– А, – сказал Мак, беря таблетку.
«Уже легче», – подумал он.
Таблетка была величиной с вишню. И такого же красного цвета. Он не стал бы такую глотать. Ну-у… если бы только уговорили.
– Видишь, Пит уже не чихает, – добавила Митанни, шмыгнув носом.
Пит сморкнулся.
– Повальное увлечение тряпочками, – ухмыльнулся Мак.
Мария подошла к буфету.
– Придётся лечить друг друга, – сказала она, задумчиво поглядев на него.
……
– Как спал, Мак? – ехидно поинтересовался старик с кружкой в обеих руках.
От кружки шёл пар.
– Отлично, – пробурчал Мак. – Как на курорте.
– Не задирай нос, Мак, – сказала Мария.
Он взглянул на девочку и слегка покраснел. Пит съел свою кашу и отодвинул миску. После каши он всегда был голодный.
– А мёду? – спросил он, взяв кусок горячего свежего хлеба.
Хлеб лежал прямо на столе.
– А он ещё в ящике, – сказала Митанни.
Она встала и подошла к эмалевому шкафчику матового зелёного цвета. Сверху шкафчика был прозрачный колпак. Посмотрев внутрь, девочка нажала левой рукой на кнопку сбоку и сунула правую под колпак.
Золотистый мёд отливал зеленью.
– Вот, – сказала девочка.
Она подняла перед лицом зеленоватый от мёда тяжёлую стеклянную банку.
– Тяжёлая… – пробормотала она.
Обхватив банку пальцами, девочка подошла и поставила её на стол.
– Позеленел, – сказал Пит, уставившись на мёд в шестигранной банке.
Она была заполнена на две трети.
– Глупости, – сказала белокурая девочка. – Ешь давай.
– А Вологда» у вас в порядке? – спросил Пит, посмотрев на зелёный шкафчик за «Камой» у стенки.
– Привереда, – сказала Митанни.
– Дай и мне одну, – сказала Мария, чихнув.
Она вытащила из кармана платья белый носовой платок.
«Ещё один», – подумал Мак.
– Чего? – удивилась Митанни.
– Снадобья, – шмыгнула носом Мария.
Митанни достала свою тёмно-зелёную склянку длиной с палец.
– На, – сказала она, протянув тонкую руку.
На запястье серо-зелёный рукав был застёгнут обшитой кнопкой. Фасон платья слегка подчёркивал, что они уже не девочки. Во всяком случае, не совсем.
«Близнецы…» – подумал Мак, переводя взгляд на Марию.
– Это молочная? – спросил Пит у Митанни, облизав ложку с мёдом.
У него был чуть хриплый голос.
– Универсальная, – сказала девочка. – Сепаратор класса «А».
Она шмыгнула носом.
«Ночь будет беззвёздной…» – Пробормотал себе под нос старик, потеребив свою бороду.
– А туда пойдём, Валентин Росгардович? – спросил Мак, посмотрев на неприветливое грязно-жёлтое поле и малинник в обзоре.
Вдали за тёмной верхушкой граба виднелось другое поле и лесок. Всё было серо от дождя. В рубке был обзор, как на полукруглой веранде. Слева, со стороны кресла Митанни он был слегка загорожен снизу походным ресинтезатором «Ильмень», а справа вид закрывался белым эмалевым шкафом «Оки».
– Придётся вас отпустить, – сказал старый учитель. – Доить козлотуров.
Мария сморкнулась.
– Но сначала – все на осмотр, – добавил он. – Сразу после завтрака.
– Фи, папа, – сказала Мария, вытерев нос белым платком. – А зубров нету?
«Чего они туда напихали?» – думал Мак, смотря на «Оку», посреди серого ненастья обзора. – «Как шкаф…»
От косых струй дождя веяло холодом.
– Сама знаешь, дочка, – сказал старик. – В это время они не дойные.
– А где? – спросил Мак.
– Тут, недалеко.
– Разверзлись хляби небесные, – сказала Мария, шмыгнув носом. – Поля помокнут…
– Угу, – сказал Мак.
– Давай арбуз есть? – сказала она.
– Тащи, – сказал Пит, потерев нос.
Старик смотрел на дождь и задумчиво прихлёбывал чай из своей кружки.
– А где он? – спросила Мария.
– А я откуда знаю? – сказал Пит, сморкнувшись.
– В ящике, – сказал Мак.
Он сидел в углу между «Печорой» и буфетом.
Мария легко, как пушинка, подошла к дождливому обзору и нагнулась к круглому окошечку старой «Оки», обняв её рукой.
Это был походный спецклассификатор.
– Вот он, – сказала она.
«Стреляли в неё, что ли», – подумал Мак, глядя на девочку возле «Оки».
На потёртой зеленоватой эмали была вмятина, как от мушкетной пули. Эмаль в этом месте отлетела. Под ней блестел сплав титана. Мария вытащила арбуз и так же легко шагнула к столу. Мак подумал, что ей бы пошло пышное фиолетовое платье с оборочками, как на картинке в какой-то книжке. Лёгкое и воздушное платье невесомо ступающей по вечернему полю феи. Там, где рожь и синь васильков. И ускользающий образ сотканного из паутинки света белого лица с ярко-красными лепестками губ.
…….
– У-у, – разочарованно протянул Пит.
Арбуз оказался светло-розовый, почти белый.
– Больно худосочный, – сказала Маша, покачав головой.
«Графиня», – едко подумал Мак.
Старик молча смотрел на дождь, с белой кружкой в обеих руках.
– Фу, кислятина, – скривила рот Митанни, попробовав отрезанный Маком ломоть.
Старик отвернулся от дождливого обзора.
– Придётся выбросить, Мак, – сказал он, усмехаясь в бороду.
– Точно, – сказал Пит.
– Фигушки, – сказала Митанни. – Мы из него сок сделаем.
– С сахаром? – спросил Пит, намазывая мёд на хлеб.
«Зеленоватый мёд неведомой планеты», – подумал Мак. – «Из диких трав и солнца.»
Пит зачавкал, запивая чаем свежий хлеб с диким мёдом. Он положил белый хлеб в свою пустую миску от манной каши.
– Вкусный? – спросила Митанни, скосив глаза на миску.
Она шмыгнула носом.
Густой душистый мёд пах какими-то травами. Она пробовала мёд на семи разных планетах. И каждый раз он был особого вкуса…
– Угу, – кивнул Пит с полным ртом.
Девочка глотнула, глядя на хлеб с мёдом. Ей тоже хотелось мёду. Но она не хотела его есть… потому что Мак с Питом были больные.
Особенно Пит.
– Мёду всем хватит, – ласково сказал старик. – Будете есть по две ложки.
Пит перестал жевать.
– По старому обычаю, – пояснил старый учёный. – Вместо лекарства.
– И мне? – спросил Пит, с полной ложкой в руке.
– А тебе три, – снисходительно проговорил старик. – На этот раз…
Пит слегка покраснел.
……
Тарелка села на неровный кочковатый склон. Склон уходил вверх и терялся в тумане. Пол в рубке наклонился вправо, в сторону двери в каюту Мака и Пита.
– Вот мы и тут, – промолвил старик, откинувшись в кресле. – В добрый час.
Митанни поднялась, как пушинка одуванчика.
– Я пойду, – сказала она.
Дверь тамбура задвинулась.
– И я, – сказал Мак.
Мария проследила за ним, не вставая с кресла.
– А я тут подожду, – сказала она. – Хорошо, папа?
Она повернула своё кресло к мокрым кочкам на склоне, положив, на пульт ноги в вязаных тапочках. Старик хмыкнул, но ничего не сказал.
…….
– Очень просто, – сказала Митанни. – Стадо усыпляется…
– Сам знаю, – буркнул Пит.
– …двое стоят на страже, а одна – доит, – докончила она.
– а ещё одна? – хмыкнул Пит.
Он сидел на одеяле в белом пододеяльнике.
«Как в лазарете», – мрачно подумал он.
– Какая? – спросила Митанни, удивлённо заморгав ресницами.
– Ну какая, – пожал плечами Пит. – Всё равно какая…
Девочка наморщила лоб, пытаясь понять эту загадку. Но не могла. Она не могла понять, что у него в голове. В голове у солдата.
– Не балуй, Пит, – сказала она, мотнув головой. – Ложись в постель.
Водопад белокурых волос коснулся щеки девочки.
– Неохота, – буркнул он.
– Нe упрямься, Пит, – сказала она. – Ложись под одеяло...
– Почему это?
– Ты ещё больной.
– «Больной», – передразнил Пит, шмыгнув носом.
Он с отвращением посмотрел на белый пододеяльник.
– Не ершись, – раскрыла она большие глаза.
В них была тёмная небесная синь.
– «Не ершись», – пробурчал Пит, состроив рожу.
– Не паясничай, Пит, – сказала она, пытаясь развязать шнурок у себя на спине.
Пит отвернулся к обзору.
……
На кочковатом склоне моросил дождь. Где-то в тумане бродило стадо козлотуров. Будильник на столе показывал около полудня.
«Опять валяться…» – уныло подумал Пит.
Девочка подошла и встала перед ним.
– Помоги мне платье снять, ладно? – сказала она. – А то ты мне на узел завязал...
«На узел», – подумал он про себя.
Это был не узел, а двойной бантик.
– Да ну тебя, – сказал Пит. – Пусть тебе Мария развяжет.
– Ох, – вздохнула девочка, опустив руки.
Ей было обидно, что он такой неуслужливый. Вторая кровать была аккуратно застелена малиновым покрывалом. На нём валялась серая гимнастёрка девочки.
Доить пришлось под моросящим дождём. Все трое насквозь промокли. Молоко носили в парусиновых мешках. Навалив возле тарелки кучу мешков, соединяли их и переливали внутрь через заборную систему. «Онега» работала на полную мощь, вырабатывая порошковое молоко вместе с бортовым сепаратором.
……
Старый учёный сидел в рубке.
Перед ним уходил вниз мокрый зелёный склон, а вдали расстилалась холмистая местность, кое-где поросшая кустарником. Небо было покрыто тучами.
На серых тучах светилась жёлтая буква “К».
«Туман…» – озабоченно пробормотал старик, нажав на клавишу слева.
Буква «К» слегка покраснела.
Холмистый тёмно-зелёный горизонт стал более чётким. Вблизи за окном согнулся к траве Мак, соединяя грязно-белые мешки. Поодаль, чуть выше на кочковатом склоне, была фигурка девочки с лазером в руках. Шагах в тридцати, возле серой туши козлотура стояла вторая девочка. Весь склон вокруг неё был усыпан мохнатыми серыми глыбами.
Обе девочки и Мак были в серых кожаных шлемах и боевых очках.
……
Машины слабо гудели.
Белое молоко текло по прозрачному шлангу на полу из «Оки» в «Онегу», а из «Онеги» шланг уходил в серую стенку. Под ним болталась откинутая крышка с розовым резиновым ободком. Заборная система «Фиалки» шла в «Оку», а бортовой классификатор ЕКА-11 был в запасе. Его мощности было недостаточно для дальнего поиска. Каковой и был основной задачей малого космолёта серии Миг-21.
……
Пит лежал и что-то жевал.
– Ты чего? – спросила Митанни.
– А? – повернул голову развалившийся в тапочках Пит.
Он спустил ноги с одеяла.
– Не балуйся, Пит, – сказала девочка.
Пит уставился на неё. У неё с гимнастёрки капала вода. На коленках темнели сырые пятна от счищенной грязи и травы.
– Ты чего, промокла? – спросил он, разинув рот.
Девочка тряхнула головой, и на него упала пара холодных брызг с её льняных волос. Она стояла перед ним, не спеша переодеваться.
– Угу, – сказала она. – Ты зачем в тапочках на одеяле лежишь?
– Устал, – сказал Пит с унылым видом.
– Притворяешься? – сказала она.
Пит бросил взгляд на стол.
– Не лелей своё бренное тело, – сказала она, повторяя за своим папой. – Ты зачем это?..
У неё под ботинками натекла лужица холодной дождевой воды.
«Зачем, зачем…» – подумал Пит.
Он взял со стола недоеденную горбушку.
– Я пошла мыться, – сказала девочка. – А ты сними тапочки и ложись в постель.
«Вот пристала», – подумал Пит.
– А то папе скажу, – добавила она строго.
Она посмотрела в окно и повернулась, чтобы идти. Белые цифры внизу показывали почти два часа по местному времени.
– Уже обедать пора, – всполошился Пит.
Обед был в рубке.
……
После обеда пили кофе со сливками. Козлотурьи сливки слегка попахивали овчиной. Но Пит к ним быстро привык. Он был не привередлив.
– Валентин Росгардович, можно Мак дичи притащит? – спросил он, хлебнув глоток.
– А каша? – спросила Мария.
– Чего?..
– Тебе не понравилось с этим молоком? – спросила девочка.
– Нет, почему… – сказал Пит.
– Каша как каша, – сказал Мак. – Чего там…
– Нет, – сказал старик, погладив белую бороду. – Обойдись пока без мяса, Пит.
– Как в монастыре… – недовольно пробурчал Пит.
Мария прыснула.
– Вот именно, – молвила она.
Пит удивлённо поднял брови. Мак посмотрел на старика в чёрной рясе. Снаружи моросил дождъ. Было сумрачно. В небе клубились серые облака.
– В монастырском храме, – сказал старик серьёзно. – Этот космолёт освящён чином освящения храма. Как и все космолёты красного легиона «Жар-птица».
«В первый раз слышу», – подумал Мак.
– Монастырском?.. – растерянно повторил он.
– Во имя благовещения пресвятой Богородицы, – сказал старый мудрец с белой бородой. – А походный алтарь – у меня в каюте.
– А тамбур? – брякнул Пит.
Девочки перевели взгляд на него.
– Притвор, Пит.
Серые туши на кочковатом зелёном склоне начинали шевелиться.
– А как же?.. – обескураженно спросил Мак под тёмно-синим взором Марии.
Синим, как ночь.
– Девочки? – произнёс старик.
– Угу.
– Трудницы.
– А-а… – сказал Мак.
– Урок как обычно, милые, – сказал старик, поднимаясь. – Смотрите не опоздайте.
Насморк у Мака почти прошёл.
……
Вечером было весело. Все шутили по поводу урока истории. Старик рассказал смешной случай. Пит был почти здоров.
– Я пошла спать, – сказала Мария, посмотрев на часы.
– Ещё рано, – сказал Мак.
Было без десяти десять.
– А ты потом, Мак.
За ней закрылась дверь:.
– Угу, – смущённо сказал Мак, пожав плечами.
……
Пит посмотрел на серую дверь, незаметную в серой кожаной стенке. Она была очень прочной. Вчера он рылся в памяти «Фиалки». Основу двери составлял плетёный аргосплав, а терможеле обеспечивало мгновенную герметизацию пробоин 0,7 разряда и ниже.
– А почему не летим? – спросил он.
Мак пожал плечами. По тёмному стеклу шлёпались капли. Они сидели в большой каюте и играли в шашки. Двое на двое.
«Зарядило…» – подумал он.
Митанни сгребла шашки в коробку.
– Пусти, Мак, – сказала она.
«Не видно ни зги…» – подумал он, отодвинувшись.
За окном было черно, как в аду. В походной обстановке обзор не отключали. Митанни задвинула беловатый стол. Мак встал.
«М-да…» – подумал он.
Пит растянулся под одеялом.
– Сначала укол, Пит, – сказала Митанни, опустив руки.
– Ладно, – проворчал Пит, сев.
В углу окна горел оранжевый кружок.
«Фиалка» стояла в режиме самозащиты.
– Спокойной ночи, Мак, – сказала девочка.
……
В малой каюте было темнее. Мария сидела на раскрытой постели в своей старой пижаме с болтающимися белыми штрипками.
– Подойди сюда, Мак, – сказала она.
На девочку падал желтоватый свет читальной лампочки.
– Вот тебе, Мак, – сказала она, и обхватив за шею, поцеловала его в щёку.
Губы девочки пахли молоком.
Мак стоял, не шевелясь. На миг он потерял представление об окружающем мире. О каюте и всём остальном. И этот миг длился вечность.
В каюту заглянула Митанни.
– Закругляйтесь, – промолвила она.
По тёмному стеклу шлёпали капли дождя.
– Где твоя мокрая одежда, Маша? – спросила она, подождав минутку.
– Там, – певуче ответила девочка, сев. – Я её возле сундука сняла.
Мак распрямился возле нижней кровати.
– А, – сказала Митанни, и дверь закрылась.
Мария накрылась одеялом, положив голову на подушку.
– Спокойной ночи, Мак, – сказала она.
Мак заснул через час. Он долго лежал в темноте и смотрел в чуть синеватый от ночника потолок. Потолок был освещён только вокруг лампочки.
……
Питу показалось, что он стал легче.
«Что за чёрт», – подумал он, оглядевшись вокруг в полутьме.
У Митанни горела читальная лампочка. Её свет падал белым кругом на разобранную кровать девочки. Она была пуста. На миг всё будто ухнуло вниз. Возле оранжевого кружка в углу чёрного окна замигал жёлтый. Что-то тёмное мелькнуло вниз и исчезло. В тёмном окне появились клочья тумана.
«Полетели…» – подумал Пит с лёгким сожалением.
Он так и не вышел наружу.
Митанни принесла охапку промокших Машиных вещей и сунула их в стенную машину, придержав дверцу коленом. Серая дверца захлопнулась. Пит вспомнил, как они чинили сушилку.
– Ой, – сказала Митанни.
…В чёрном окне обзора засверкали звёзды.
На стенке за её кроватью зажёгся зелёный огонёк. В полутьме он казался каким-то волшебным. Девочка сняла через голову серо-зелёное платье и аккуратно повесила его на плечики. На этот раз шнурок развязался сразу.
– Одевайся, Пит, – сказала она разинувшему рот Питу. – А то простудишься.
После укола он так и сидел в одной майке, слегка поёживаясь. Она заботливо накрыла его одеялом с белым пододеяльником.
– А… – запнулся Пит, отвернувшись.
«Одевайся…» – подумал он.
Он не сразу сообразил, что она имеет в виду одеяло. Тоже мне… «одевайся». Митанни нагнулась, снимая свои сероватые школьные чулки.
– А что старик про меня сказал? – спросил Пит, отвернувшись в окно.
Там были крупные звёзды.
Митанни подняла голову, с чулком в руке. Она уже понимала, почему он отворачивается. Не то, что в первый раз.
– …Завтра я пойду?
Всем остальным «Двина» дала лёгкий прогноз, без постельного режима.
– Не говори так, Пит, – сказала она, запустив в него подушкой.
Пит удивлённо обернулся.
Она стояла у своей кровати в детском лифчике с болтающимися резинками, трусах и майке, и смотрела на него большими глазами неразличимого цвета, в полутьме от читальной лампочки. Тёмными, как васильки на краю поля в тени вечернего леса. И в блестящем серебряном обруче на льняных волосах.
– Ну, твой папа, – пробормотал Пит, краснея и поднимая подушку.
Он отвернулся от полураздетой девочки.
– Наверно, – озадаченно сказала она.
Пит уставился в окно с яркими звёздами.
«Молчит…» – подумал он.
Белые цифры в космической черноте под звёздами показывали двадцать минут одиннадцатого. Это было местное время…
«Спятили…» – подумал он.
– Я уже, Пит, – сказала Митанни.
Пит повернул голову.
Они молча сидели и смотрели друг на друга в полутьме, он – зябко поёживаясь в одной майке, а она – в старенькой пижаме, на краешке своей кровати.
Пит покосился на лифчик.
«Старик их не балует», – подумал он.
Поношенные вещи девочки лежали на серой табуретке.
«Спать», – подумал он немного сонно.
Девочка смотрела на него, не отрывая больших тёмных глаз, в полутьме от маленькой лампочки.
– Давай я тебе волосы подрежу, – предложила она, шмыгнув носом.
В глазах блеснула тёмная синь.
– Поздно уже, – пробурчал он.
– Ну-у… – просительно произнесла девочка.
Она умоляюще посмотрела на него.
– Э-ээ… ну ладно, – сдался Пит.
«Вот ещё… на мою голову» — подумал он.
На белый стол у окна упал рабочий свет. В углах каюты стало ещё темнее. Звёздный свет слабо отражался на лице девочки.
– Садись вот сюда, – сказала она, убрав с табуретки свои вещи.
Митанни достала из осветившегося внутри кроватного ящика ножницы и расчёску. Повернувшись к нему, она задвинула ящик голой пяткой.
Зажёгся свет.
– Смотри ухо не отрежь, – сказал он, покосившись на большие ножницы в руке девочки.
– Не трепыхайся, Пит, – сказала она. – Я ещё ни разу не отрезала.
«Вот именно…» – подумал он.
– Смотри, Пит, – сказала она, кончив щёлкать ножницами.
Пит увидел в протянутом круглом зеркальце свою физиономию с изогнутой полумесяцем чёлкой. Сначала он себя не узнал.
– Хорошо, Пит?.. – сказала она.
Пит хмыкнул.
– Тебе не нравится, Пит? – огорчённо сказала девочка, опустив руки с ножницами.
Пит посмотрел на звёзды в тёмной лакированной раме окна. Он не хотел высказывать свои комментарии. В данный момент.
– А нас тётушка так учила…
«Во-во», – подумал он.
– А поправить можешь? – спросил он хмуро.
Круглое зеркальце с деревянной ручкой лежало на столе.
– А я по-другому не умею… – развела она руками.
Пит стряхнул волосы с тренировочного костюма на белеющий в темноте плиточный пол и сел на одеяло, собираясь спать.
– Не дуйся, Пит, – попросила девочка, сев к нему на постель и обняв обеими руками.
Пит почувствовал её прильнувшее тело… не так, как раньше.
«Влип», – подумал он.
Вообще-то он ничего не имел против неё. Она ему нравилась. И не просто нравилась… Как обычно. Но… это не входило в его планы.
Пока.
– Пусти, – буркнул он, снимая с себя её руку.
– Ну прости, Пит, – сказала девочка, приникнув к нему всем телом. – Ну чего ты?
– Ничего… – пробормотал Пит, вставая с одеяла.
Он погасил свет, нажав костяную кнопку на тёмной раме обзора. Вогнутая кнопка зеленовато засветилась в полутьме. В обзоре сияли звёзды…
Девочка осталась сидеть на его кровати.
– Мак уже спит, наверно… – сказал Пит, стоя у потемневшего стола.
В каюте остался только желтоватый свет читальной лампы в изголовье у Митанни. Он почти не доставал до белеющей двери в тамбур.
– Да ну тебя со своим Маком, – сказала она, сидя на его одеяле.
В её широко раскрытых тёмно-синих глазах что-то промелькнуло. Он не понял, что… Да и не хотел вдаваться в подробности.
Ненужные.
«Расселась…» – подумал он.
– Спать пора, – сумрачно сказал он.
– Подожди, – сказала она, встав и потянув его за майку.
– Уходи отсюда, – грубо сказал Пит и сев на свою постель, стал укладываться спать.
В тёмно-синих глазах в полутьме блеснули слёзы. Девочка стояла перед ним, чуть расставив тонкие ноги в пижамных штанах с вытянутыми коленками.
– Почему? – всхлипнула она.
Пит замолчал, накрываясь одеялом. В тишине тикали часы на столе. Старик устроил в тарелке уютную домашнюю обстановку.
Впрочем, так полагалось.
– …Я больше не буду, – выдавил Пит из себя.
«Хоть не видно», – подумал он.
Всё лицо горело, как в огне.
– Правда? – сказала Митанни.
Она присела к нему на одеяло.
– Давай сказку читать? – сказала она, потрепав ему волосы.
Пит вспомнил про свою чёлку.
– Сказку?.. – сказал он, пошарив рукой по столу.
Зеркальца не было.
«Завтра посмотрю…» – подумал он полусонно.
– Про Ансельма и зелёных змеек, – напомнила она.
Пит посмотрел на сидящую рядом девочку в старой трикотажной пижаме под горло. Ему почудился запах полевого цветка.
«Да ну тебя…» – подумал он.
Девочка не вставала.
– Да ну их, – сказал он.
Стало теплее.
В окне сверкали звёзды. В правом верхнем углу окна смутно блестели отдельные звёзды шарового скопления Дворжецкого.
В нём был Лланмайр.
– У-уу… – сказала Митанни, распахнув тёмные как синяя ночь глаза в полутьме каюты. – Бука.
Пит прыснул.
– Я пошла спать, синьор Помидор, – сказала она.
Она легко поднялась с кровати, сделав шаг к своей. Пит пожалел, что отказался от её предложения. Но было уже поздно.
«Сапог мордастый», – подумал он.
***
Было темно.
В окне сверкала звёздная пыль Млечного пути с тёмными пятнами космических облаков. Питу показалось, что он на миг потяжелел.
«Гравикомпенсатор разладился…» – лениво подумал он и снова заснул.
…….
Тарелка разгонялась.
До Агнилены было девяносто шесть миллионов километров. Точнее, до точки встречи. Космолёт уже пересёк орбиту второй планеты, Агнимерры.
На столе дымился горшок с кашей.
Пит был немного сонный. По местному времени их последней стоянки на Агнимессе было ещё только четыре часа ночи. Старый учёный бодро мешал ложечкой чай.
На обзоре сияли звёзды.
– Прошла твоя хворь? – спросил он у Пита.
– Да, – лаконично буркнул Пит.
Он был не в духе.
– Нет, папа, – сказала Митанни. – У него горло красное.
Пит слегка покраснел.
«Горло», – подумал он едко. – “Лезет, когда её не просят…”
……
Питу пришлось снова сидеть в каюте.
– А теперь поговорим о генеалогии, – сказал Валентин Росгардович.
Митанни подперла щёки кулачками.
– Вы уже знаете, что дети рождаются с Неба, как падающие на землю капли дождя…
Валентин Росгардович посмотрел на Мака, погладив белую бороду.
– …а также и вообще о символике воды, не так ли?
Мак с готовностью кивнул.
– Ну так вот…
Мария подняла руку.
– Да? – сказал Валентин Росгардович, снова погладив белую бороду.
– А мы не знаем, папа, – сказала она, встав.
– Правда? – удивлённо проговорил старый учитель.
Мария кивнула, оглянувшись на Мага.
– Совсем? – озадаченно спросил старец с длинной белой бородой.
– Да, папа.
– Ну что ж, милая… пускай Мак нам расскажет.
Девочка довольно уселась в кресло.
– Ну-у… – сказал Мак, нехотя поднявшись.
«Нарочно, что ли», – подумал он.
– Мужчина – это река, а женщина – озеро, – начал он хмуро. – Они…
– А море? – вставила Мария.
Она сидела, уютно свернувшись в сером кресле.
– А море – небелые народы, – пожал плечами Мак..
– Вот как? – усмехнулся Валентин Росгардович.
Мак стушевался.
– Продолжай, милый.
– Вода – это верхняя кромка материи, символизирующая воплощённый дух… м-мм… Облака означают невоплощённый дух Небес, а подземная мерзлота – воплощённый и омертвевший дух Преисподней.
– Хм, – сказал мэтр. – Ну а дальше?
Мак скосил глаза на Марию. Она внимательно слушала, опёршись локтём на мягкий край серого вельветового кресла, чуть повернув его к Маку.
– Капли дождя означают… это рождаются люди с Неба, – проговорил Мак и остановился.
– Ну? – подбодрил старый учитель.
– Н-ну… – произнёс Мак, переминаясь с ноги на ногу. – Чистая питьевая вода – это… м-мм… чистый и разумный народ, а нечистая вода – это нечистый народ…
Митанни сидела, положив подбородок на кулаки и сложив красные губки бантиком. Она была далеко… Там, где прозрачные капли росы затаились в зелёных бархатных листьях тёмно-красного шиповника.
В сказке.
– В разной степени, – добавил Мак.
– А снежинки? – с любопытством спросила Мария.
«Не уймёшься», – подумал Мак.
Ему захотелось взяться за спинку её кресла и хорошенько его потрясти. Но даже коснуться её кресла было немыслимым и незаслуженным блаженством.
Не говоря уже о ней самой.
– Снежинки… э-ээ… это неразумные люди, – сказал он, поглядев в тёмно-синие глаза повернувшей к нему голову девочки.
– Ты так думаешь? – серьёзно проговорил старик в полинявшей старой рясе.
Мак переступил с ноги на ногу.
– Мимо, – смешливо сказала свернувшаяся в кресле девочка.
– Тихо, Маша, – сказал старик. – Садись, Мак..
Девочка благодарно взглянула на севшего Мата, раскрыв тёмно-синие глаза.
«Хм», – хмыкнул он про себя.
– Давайте подытожим, – сказал старик. – Мы имеем в природе два вида воды: солёную и пресную. Следовательно, и её символика разделяется на две ветви, не так ли?
Возьмём пресную воду.
В состоянии пара – она отражает невоплощённый дух на втором Небе, в виде дождя – рождение с Неба людей, в виде снега – рождение людей из потемневших мест второго Неба, и в виде града – их объединение ложной идеей. То же самое отражают снег и лёд на поверхности земли, а вечный лёд под землёй – это мёртвые души в преисподней, в меру своей объединённости ложной идеей.
Подземные источники рек и озёр отражают…
Мак задумался, глядя куда-то сквозь пульт и поднятый на пульте малый экран. Тёмно-серый экран был пуст, как стенка.
……
– …Мак, – окликнул его Валентин Росгардович. – Всё в эмпиреях витаешь?
Мак повернул голову к учителю.
– Слушай внимательно, – сказал Валентин Росгардович, потеребив кончик белой бороды.
Мак опустил голову.
– Если вечный лёд или вода под землёй – это сфера хозяев преисподней, то есть мёртвых и материализованных душ, то вода, выходящая из-под земли в течение существования планеты – это сфера жителей преисподней, то есть омертвевших и воплощённых душ. Собственно говоря, воплощённых дважды…
«Своим небось не делает замечаний», – с обидой подумал Мак, посмотрев на мечтательную Митанни, лежащую на парте с подбородком на кулаках.
– …Итак, выходящая из-под земли вода испаряется, проходя через дождевую воду реки или озера.
– А болото, папа? – вставила Мария.
– Не мешай, Маша, – сказал Валентин Росгардович.
Он пожевал губами.
– Болота, родники, пруды, лужи и прочие водоёмы. А болото – это нечистый народ, – повернулся он к ней. – Поскольку на земной планете, не считая вечных снегов, нет места, где никогда не бывает дождя, в любом из этих водоёмов выходящая из-под земли вода смешивается с дождевой и испаряется, только проходя через неё. А это означает, что подземные души освобождаются только посредством земного народа – когда он приносит жертву Богу. Иначе говоря, посредством земного Народа.
– А-а… почему же мы тогда не приносим жертвы? – в замешательстве проговорил Мак, подняв руку.
– Почему? – пожал плечами Валентин Росгардович. – Мы приносим жертву, когда молимся перед едой. Это минимум, что мы можем сделать… не так ли, мой милый? Ну а открытые вечные снега и льды на горах означают те же мёртвые души, но в их земном воплощении. В двойной низшей животной сфере паразитов.*
      – А те, что тают? – спросила Мария, оглянувшись на Мака.
– А те, что тают, – это народы, переходящие от тёмного состояния к светлому, и потому тоже возвращаемые на небо, – ответил старик. – Откуда мы видим, что есть принципиальная разница между вечными льдами и теми, которые тают. Хотя тут есть и некая связь… Да и вечные льды тоже не вечны… как их планеты.
– Ну а теперь перейдём к генеалогии, – сказал Валентин Росгардович, загадочно улыбнувшись.
То ли так показалось Маку.
Он тайком взглянул на девочек. Они повернулись к старику, развалившемуся в широком кресле. Он немного устал сидеть.
Мак поднял руку.
– Ну? – остановился Валентин Росгардович, кивнув.
– А почему вечные снега испаряются, Валентин Росгардович?
– Хгм, – произнёс старый учитель. – Верно, милый… Вечные льды и снега не вечны.
Он помолчал.
– Они испаряются, потому что Господь стоит над законом. И потому иногда освобождает мёртвые души сам. Без всякого посредства. Для того, чтобы мы помнили об этом… Ясно, Мак?
Мак кивнул.
Головы девочек вновь повернулись к учителю. Тот немного посидел, о чём-то думая. Маку показалось, что не об уроке…
– Все остальные вопросы запишите себе в тетрадь, – чуть ворчливо сказал старик. – А то поставлю тройку по поведению… Понятно?
Девочки послушно кивнули.
– Итак, наша тема сейчас – генеалогический перехват. Вы это проходили, Мак?
Мак отрицательно мотнул головой.
– Нет? – с сомнением произнёс старик в чёрной рясе. – Ну что ж… продолжим.
Он повернулся в кресле и взяв указку, взмахом руки стёр с экрана звёздное небо. На обзоре появилось кряжистое дерево. Его коричневые ветви причудливо извивались на светлом фоне экрана. Вместо листьев вились вязью зелёные надписи.
– Вот генеалогическое древо, – сказал в раздумье Валентин Росгардович. – В сущности, всё это очень просто… Но не совсем, – добавил он. – Записывайте в свои тетрадки.
Генеалогия – наука о древе человечества, ветвящемся в постоянном соединении своих двух сторон – мужской и женской. Мужская сторона человечества – Ум и Сила, а женская – Чувство и Красота.
«Своих… человечества или всего Творения?» – подумал Мак.
– В сути этих сторон и заключается суть всех явлений генеалогии, в том числе, генеалогического перехвата. Для начала повторим то, что вы знаете, – старик посмотрел на Мака, хитро блеснув синими льдинками глаз.
«Оттуда он знает?» – подумал Мак.
– Мак, два способа земельной экспансии, – сказал Валентин Росгардович, помолчав.
Мак поднялся.
– Миграция и аннексия, – сказал он, посмотрев на голову Маши с тёмно-рыжими завитками.
Валентин Росгардович ожидающе смотрел на него.
– Миграция – это переселение ветви в чужую землю, а аннексия – расширение земли и включение в неё чужих ветвей, – сказал Мак, пожав плечами.
– Так, – кивнул старик. – Первый способ – мужской, а второй – женский. А два вида поглошения… точнее, срастания ветвей?
Мак стоял, переминаясь.
– М-мм… так, – повторил Валентин Росгардович. – Садись, Мак. - Два вида поглощения, или срастания – это перехват и ассимиляция. Если миграция и аннексия взаимно исключают друг друга, то перехват и ассимиляция - взаимно накладываются друг на друга, в разной степени.
Если миграция и аннексия – равно обычные явления, то ассимиляция и перехват – это правило и исключение.
Суть перехвата – в том, что форма заполняет содержание изнутри, становясь новым содержанием, а суть ассимиляции – в том, что содержание облекает форму снаружи, становясь новой формой. И поэтому первое является поглощением мужского типа, а второе – женского.
Мак хмыкнул про себя.
– Что совсем не одно и то же, Мак, – сказал старый учитель, покосив на него колючим синим глазом. – Ибо первое – это когда глина отпечатывается в подошве сапога, а второе – когда подошва отпечатывается в глине.
Мак уставился на учителя.
– Очень просто, милый, – сказал тот, вздохнув. – Представь себе две подошвы. У одной шипы больше пустот, а у другой – наоборот. Только и всего.
Мак моргнул с досады.
Действительно… только и всего. Иногда не понимаешь самых простых вещей. Да-а… Хотя вроде дураком никогда не был.
Но бывал, конечно.
– Ну так вот, – продолжал спокойно старик. – В свою очередь, генеалогический перехват бывает двух типов: первый и обычный – это когда старый народ незаметно замещается новым, происходящим от его чужеземных жён. А второй и необычный – когда старый народ незаметно замещается новым, происходящим от его чужеземных мужей. Иначе говоря, при любом перехвате ассимилируемая ветвь оказывается генеалогически сильнее ассимилирующей. Чем он и отличается от ассимиляции.
Обычно муж любит жену больше, чем она его – отражая отношения Творца со Своим творением. Поскольку отражённый свет по определению слабее отражаемого. И поэтому все народы происходят от женщины, как земли от Земли, ибо творение Божье – женского рода. Но в особых случаях – от мужчины, ибо у всякого творения Божьего есть голова, которая – мужского рода. Что отражается и в названиях народов и стран.
Когда народ происходит от чужеземных жён, это означает, что мужская сторона отпечаталась в женской, а когда от чужеземных мужей, то – наоборот.
– Мария, – сказал старый учитель, остановившись и пожевав губами. – Вы уже знаете, откуда рождаются дети?
Мак застыл, боясь повернуться в сторону девочки.
– В каком смысле, папа? – произнесла она мелодичным как ручеёк голосом.
Мак одеревенел, чувствуя, как кровь заливает всё лицо. Вообще-то он был, как все. И не так уж стеснялся девушек. А тут…
Старик хмыкнул, посмотрев на свою дочь.
«Однако», – подумал он.
– Первенец рождается от отца, а остальные дети этой пары – от матери и её небесной земли, – невозмутимо промолвил он, степенно погладив белую бороду.
Мак начал отходить… постепенно.
– Поэтому обычно именно женщина рождает народы: ведь в земной жизни пара во плоти по определению рождает больше двух детей, стягивая на себя Небеса. И поэтому обычный вид поглощения народов – ассимиляция, а необычный – перехват. А внутри перехвата обычный вид – женский, а необычный – мужской.
Старик оглядел свой класс. Сейчас он стал ещё меньше… Меньше, чем в последние три месяца. Пит лежал у себя в каюте.
«А раньше всего две девочки было…» – подумал Мак:.
Он уже не представлял этого класса без себя с Питом.
– Древо земной реальности имеет корни на Небе, и поэтому, рассматривая перехват, мы изучаем причины по следствиям, – сказал белобородый старик. – Каковы же следствия?
Нарисуем общую картину.
Он незаметно нажал на клавишу, и на экране вместо чудно’го дерева появилось нечто вроде таблицы:


Схема 1:*

первенец: (1) (ветвь мужа)

а) муж любит > жену: жена – в муже: (масса) (форма) (похожи на мать)
(ж - много детей, м - мало детей)

б) жена > мужа: муж – в жене: (форма) (масса) (похожи на отца)
(похожи на отца: м - много детей, ж - мало детей)

1) масса-девочка
«девочка-ж/впадина» (много детей)
2) масса-мальчик
«мальчик-ж/впадина» (мало детей)

     1) м-девочка
«девочка-м/выпуклость» (мало детей)
2) м-мальчик
,, мальчик-м/выпуклость'' (много детей)

(2) остальные дети: (ветвь жены)

а) муж > жену: жена – в муже:
(форма) (масса) (похожи на мать)

(м - мало детей, ж - много детей)

б) жена > мужа: муж – в жене: (масса) (форма) (похожи на отца)

ж - мало детей, м – много детей)

1) м-девочка
«девочка-ж/выпуклость» (много детей)
2) м-мальчик.
«мальчик-ж/выпуклость'' (мало детей)
1) м-девочка
«девочка-м/впадина» (мало детей)
2) м-мальчик
«мальчик-м/впадина» (много детей)

– Переписывайте, – сказал старый учитель, и замолчав, углубился в чтение раскрытой тетради на пульте.
«Что он там пишет», – подумал Мак.
Старик поднял голову.
Окончив писать, Митанни зачарованно рисовала в тетради синие завитушки и вензеля. Остальные переписывали таблицу, склонив головы над своими тетрадками.
– Поясним её, – сказал старикк, кашлянув.
Мария оглянулась на Мака.
– Если муж больше любит жену, то жена отпечатывается в муже, а если жена больше любит мужа, то – наоборот. Ибо любовь к кому-нибудь означает самоотдачу, не так ли?
Если жена отпечатывается в муже, то дети похожи на мать, а если муж в жене, то – похожи на отца.
О самом рождении вы знаете, что ребёнок является следующим звеном из небесной цепочки отца или матери, или первым звеном ещё непочатой цепочки из небесной земли матери. Условно назовём произведение одного родителя массой, а второго родителя – формой. Конкретику пока пропустим, – добавил старик в чёрной рясе, блеснув синими льдинками.
Он был похож на сказочного чародея.
– Если девочка похожа на мать, то у неё много детей, а если мальчик, то у него – мало. И наоборот, как вы и видите на доске, – проворчал старик, поглядев на Мака.
Как будто знал про него что-то неведомое… Стало тихо. Маку показалось, что в этот момент где-то решается его судьба. На небесах...
Но старик об этом не знал.
– Посмотрим на перехват мужского типа, – сказал старый учитель.
Он сидел перед пультом, склонив голову набок и рассматривая схему на экране. Экран переходил в низкий серый потолок, повышающийся в сторону буфета.
– Чтобы он произошёл, из небесной цепочки мужа должна родиться девочка, похожая на мать. Следовательно, этот перехват зовётся «жена в муже» по трём причинам в одной: 1) за чужеземным мужем в небесной цепочке следует девочка, 2) в этой представляющей мужа дочке отпечатывается жена, и 3) тем самым являя обратную, то есть исключительную картину рождения нации, или ветвления земного Древа: небесный плуг воплощён на Земле в женском образе земли, а небесная земля воплощена на Земле в мужском образе плуга, который её пашет: захваченная нация с точки зрения Неба – Муж, а захватившие её чужеземные солдаты – его жена.
Иначе говоря, небесный корень захваченной нации – Муж, или небесный плуг, а небесный корень захватившей её ветви – Жена, или небесная земля, которую он пашет.
Таким образом, при перехвате мужского типа захватившая ветвь, вместо того, чтобы формировать захваченную нацию в слиянии с ней, сама занимает её место, формируясь ею. И потому в этой новой ветви земного Древа захваченная нация становится генеалогическим, или просто меньшинством - играющим мужскую роль.
– Ну скажи, Маша, – вздохнул старик, посмотрев на девочку с широко распахнутыми глазами.
Словно в иной мир.
– А почему способы всегда обычные, а виды нет, папа? – спросила она, немного стесняясь.
Она встала, мельком оглянувшись на Мака.
– Потому что способы – это когда мы загребаем воду обеими руками, а виды и типы – когда пишем правой или левой рукой, – сказал старик. – Если ты понимаешь, что я хочу сказать, милая, – добавил он, улыбаясь в бороду.
Маку смутно что-то вспомнилось. Где-то он это слышал. Или читал… но совсем в другой обстановке. В отпуске, что ли…
– Но всякая вещь имеет две стороны, – продолжал Валентин Росгардович. – Правую и левую, как брат и сестра, и лицевую и изнаночную, как муж и жена. Так и небесная реальность ветвления земного Древа проявляется в двух своих сторонах, и мужской перехват в данном случае – изнаночная сторона её внутренней грани, перехвата в целом.
– «Мужской» перехват – название внешнее, и поэтому тут нет никакого противоречия, – добавил Валентин Росгардович, посмотрев на Мака из-под кустистых бровей.
Мария подняла голову от тетрадки.
– А почему в Библии первенец – только мальчик? – вылетело у Мака.
Валентин Росгардович покачал головой.
Мак смутился, слегка покраснев. Ему не следовало этого делать. Да ещё при девочках… Мария удивлённо оглянулась на него.
– Видишь ли, мой милый, – мягко сказал старик, – мы говорим о невидимых генеалогических линиях. А Библия говорит о видимой передаче власти по мужской линии.
А это совсем разные вещи.
– Итак, в мужском перехвате, – продолжил он, кашлянув, – действует плодовитость мужа-захватчика, которая проявляется в плодовитости его дочери, следующей за ним в небесной цепочке. Таким образом, плодовитость мужа заключается тут в варианте 1-а-1, а плодовитость его дочери – в варианте 2-а-1, которые и преобладают в данном случае в общей картине сращивания чужой ветви с местной. – Относительно, конечно, – добавил старик, покосившись на поднявшего голову Мака.
Мария, двинув локтём по парте, тоже посмотрела на Мака.
– Как видите, первая цифра относится к источнику рождаемого, буква – к полу отпечатка, а вторая цифра – к полу рождаемого, – закончил старый учитель, погладив белую бороду.
Митанни подняла руку.
– Подавай, дочка, – сказал он.
Мак тоже посмотрел на часы. Тонкая зелёная стрелка коснулась цифры двенадцать. Было четверть десятого...
Давно уже.
– Я сейчас, папа, – сказала Митанни и скрылась за задвинувшейся дверью.
Мария сидела и глядела на Мака. Она повернулась в кресле, чтоб было удобнее. Мак пожал плечами и посмотрел на тетрадь перед собой.
– А ты всё знаешь, папа? – спросила она, слегка качнув головой и взглянув на старика в чёрной рясе.
Мак хмыкнул.
– Человеческий ум безграничен, милая, – сказал старик. – Почти… Он может вместить одну стасорокачетырёхтысячную долю всей Реальности.
– И на Небе, и на земле, папа? – снова качнула она головой, взглянув в сторону старика.
– Везде, – проворчал тот. – Всего, что Отражено.
«Чего это она?» – подумал Мак.
Обычно она делала кофе вместе с Митанни. Он посмотрел в бездонные глаза девочки рядом за партой. Она как будто что-то решила.
– Пошли, Мак, – сказала она, вставая.
Маша подавала ему чашки, а он наливал. И каждый раз, касаясь кончиков её пальцев, он чувствовал небесное блаженство. От которого забывал всё на свете. Так сильно он ещё никогда не влюблялся… Даже в детстве.
– Садись, Мак, – сказала она, взяв поднос.
Открылась дверь в тамбур, и наконец вернулась Митанни.
– Явилась, – иронически сказала Мария.
– Ну, как там поживает Пит? – спросил Валентин Росгардович.
Он поднял голову от своей чёрной тетради.
– Волшебно, папа, – сказала Митанни, плавно опустившись на табуретку возле Мака и холодильника.
Она села, подогнув под себя ногу в сером байковом костюме.
– Вот, папа, – сказала Мария, протянув старику бронзовый поднос.
Она чуть присела.
Валентин Росгардович довольно погладил бороду, отхлебнув густое как сливки кофе. Оно было почти наполовину из сливок.
– Спасибо, дочка, – сказал он.
– А Пит любит кофе с ромом, папа, – произнесла Митанни, невинно распахнув огромные тёмно-синие глаза взмахом длинных ресниц.
– Вот как? – иронически поднял брови старик в черной рясе. – Это он сам тебе сообщил?
– Да, папа.
Старик только хмыкнул себе под нос.
– А Пит сказал, что это очень полезно, папа, – сказала Митанни. – От кашля.
Она чуть покачнулась, взяв с подноса белую чашку и усевшись поудобнее на своей ноге. Старик снова хмыкнул себе под нос. Мак отпил глоток кофе. Маша тоже уселась, повернувшись к нему лицом в сером чашеобразном кресле. Маку это смутно что-то напомнило. Снова...
Дюймовочку в чашечке белой кувшинки.
– А почему впадина и выпуклость, Валентин Росгардович? – услышал он свой вопрос под навязчивым взглядом синих глаз девочки.
Старик поставил, чуть звякнув, свою кружку и поглядел на него из-под густых седых бровей.
– Ну что ж, Мак… масса и форма – это роль земли и плуга, независимо от сути. Земля и плуг соответствуют женскому и мужскому началу. Масса – глина, а форма – печатка. Если жена-форма отпечатывается в муже-глине, то на глине остаётся ж-впадина, а если муж-глина отпечатывается в жене-форме, то на глине остаётся м-выпуклость. В первом случае форма активна, поэтому на глине получается впадина, а во втором масса, то есть глина активна, и поэтому на ней получается выпуклость, – соответственно женского и мужского отпечатка. Ну и наоборот, в случае жены-глины и мужа-формы.
Понятно, милый?
Бывалый солдат с алой капитанской звёздочкой на рукаве чёрной «тельняшки» слегка смутился. Он уже привык к обращению старика, но тут ему показалось, что оно роняет его авторитет.
– Угу, – кивнул он под взглядом синеглазой девочки в чашеобразном кресле у пульта.
В нём могли поместиться две таких, как она.
– Есть ещё вопросы? – спросил Валентин Росгардович, прихлебнув кофе с молоком из своей кружки.
– Н-ну… – помялся Мак.
– Выкладывайте, капитан, – сказал старик в рясе, хитро подмигнув Маку.
– Значит, если муж больше любит жену, то у них все дети похожи на мать? – сказал Мак, стараясь не смотреть на девочку в кресле сбоку от него.
– Почему, милый, – сказал Валентин Росгардович. – Ты впадаешь в крайности. Обычно в союзе мужа и жены перевес любви чередуется. Хотя бывают и исключения…
– Да, папа? – сказала Мария тонким голосом.
Как будто звякнула хрустальная вазочка с клюквенным вареньем. Мак покосился вбок. У обеих девочек был звонкий голос.
Но всё же…
– Конечно, дочка, – улыбнулся старик. – Если девушку отдадут замуж за того, кто ей противен.
– Кто, папа? – спросила Маша, взмахнув длинными ресницами.
В её голосе сквозило удивление.
– Ну, кто, – буркнул старик. – Как придётся.
Он отставил свою кружку, с удовольствием крякнув. Девочка смотрела на него широко открытыми глазами. Она позабыла все сказки…
– Её родные и знакомые, – сказал Валентин Росгардович, махнув рукой. – Сама не знаешь?
Возле Мака качнулась тёмно-рыжая голова в тусклой серебряной сетке.
– Не-ет, – чуть растерянно протянула она милым голоском.
Мак почувствовал, что это так. Конечно, она была хорошо начитана. Но знать умом – совсем не значит знать сердцем.
Прозвенел звонок.
– Ну, друзья мои, – бодро сказал старик, потирая рутки. – Продолжим.
Маленькая перемена закончилась.
Белокурая девочка в тёмно-сером байковом костюме поднялась с табуретки и плавно шагнула к раскрытому в стене кофейному столику. Маку показалось, что она поднялась, как воздушный шарик. Он отдал Митанни свою чашку, поставив её на поднос.
– Итак, – старик заглянул в свою толстую тетрадь. – О плодовитости...
Плодовитым считается рождение больше двух детей, а неплодовитым – меньше. А если муж и жена противоположной плодовитости – то рождают двоих.
– Имеются в виду все зачатые дети, – пробурчал ехидный старик, посмотрев на пошевельнувшегося Мака.
Тот отвернулся, чувствуя, что заливается краской. Он всё равно не сумел бы задать этот вопрос. Сбоку чуть слышно качнулась на кресле Мария.
– Иначе говоря, все монахи похожи на своих матерей, а монашки – на своих отцов. Если, конечно, они истинные монахи. Это же касается и одиноких людей в миру.
– А на кого мы похожи, папа? – спросила Мария, подняв руку.
Старый учитель задумался, глядя в серое стекло выключенного обзорного экрана. Таблица брачных союзов уже погасла.
– Не знаю, дочка, – наконец проговорил он. – Хотя… думаю, что на маму.
Мария опять качнулась в своём кресле, открыв перед собой тетрадку. Мак подозрительно взглянул в затылок девочки. Митанни в другой стороне полукруглой рубки старательно выводила что-то в своей тетради, чуть высунув кончик языка. За её креслом и «Ильменью» виднелся ещё конец рубки и дверь в каюту учителя. Маку захотелось посмотреть, что она там рисует. Обычно это были просто завитушки, но такие красивые, что глаз не отвести. А иногда в них проглядывали лепестки цветов и развевающиеся платья.
И прелестные личики.
– Митанни, – строго сказал Валентин Росгардович.
– Что, папа? – удивлённо подняла она голову.
– Не отвлекайся.
– Хорошо, папа, – послушно сказала она, положив ручку сбоку от красной тетради.
– Так вот, – старик задумчиво пожевал губами. – Девочка-ж/впадина означает пассивный женственный характер, а девочка-ж/выпуклость – активный женственный характер. То есть, речь идёт о нраве и природе.
Ну и соответственно, все остальные варианты.
Представьте себе, что следующая в небесной цепочке отца – девочка с сильно женственной природой, а жена в этой паре больше любит мужа. В таком случае, чтобы у них родился первый ребёнок, им придётся ждать момента, когда муж больше любит жену.
Может быть, долгие годы… как ждали деву Марию.*
Из этого видно, что само рождение у земной пары первого и второго ребёнка зависит от чувств родителей друг к другу. Но оно также зависит и от их характера в отношении нрава. Ибо если у родителей в сумме резко преобладают активные, то есть сангвинические и холерические грани нрава, то для рождения этой девочки им придётся ждать момента, когда эти грани в сумме окажутся в рецессивной фазе. Проще говоря, ждать соответствующего настроения родителей.
Может быть, годы.
Что же касается остальных детей – то их рождение уже не зависит от данных причин, поскольку они рождаются из других небесных цепочек. И поэтому третий ребёнок имеет особое назначение от Небес.
Всегда.
Митанни подперла голову рукой, думая о Пите. Что он там делает… Мария перестала писать и подняла голову, сунув в рот красный кончик карандаша.
Она уставилась на Мака.
«Чего тебе?..» – подумал Мак,.
– Почему? – сказал старец, посмотрев на него. – Потому что если первые два ребёнка рождаются просто как продолжение ветвей отца и матери, то третий – направляется Ангелом для обозначения цели их союза.
– А он сам тогда разве ещё не ангел? – спросил Мак, подняв руку.
– Ангелы бывают разные, – сказал седобородый старик, усмехнувшись.
Маку смутно вспомнилось что-то знакомое. Кажется, Кролик… Он отвлёкся, задумавшись… о том, как Винни-Пух был в гостях у Кролика.
– …Точнее, этот термин у нас охватывает разные понятия – мы называем ангелами и небесные страны, и их жителей. Да и сами небесные страны – понятие очень широкое, в отличие от земных. В просторечии, конечно, – добавил старик, строго блеснув на Мака колючими синими льдинками.
Мак смутился.
– Ну и, конечно, каждая клетка небесного Тела делает своё дело, – проговорил старый учитель. – Как вы знаете.
Митанни поодаль за ним старательно записывала всё в тетради своим лёгким как арабская вязь почерком. Старик сидел в середине полукруглого пульта рубки, а Митанни и Мария с Маком – по сторонам от него. Что давало белокурой девочке возможность иногда вперять свой загадочный взор прямо в Мака, через четыре метра чёрно-белого пола.
«Небось всё подряд чешет», – подумал Мак про её записи.
– А теперь срисуйте эти схемы, – сказал старец в рясе, нажав на большую вогнутую кнопку на пульте.
Кнопка засветилась матовым голубым светом информатики. На экране обзора появились две простые схемы:

Вставить – переделать схему
 


– Левая схема – тип первичного союза Р любит > Г, преобладающего в мужском генеалогическом перехвате, – сказал Валентин Росгардович. – Заметьте, что чем больше тут рождается мальчиков после первой девочки, тем сильнее идёт перехват. Но в самом перехвате – две составляющие: его первичный источник – Р-мужья, и вторичный источник – дочернее продолжение их небесной ветви.
Поэтому правая схема – тип вторичного союза Г любит >Р, преобладающей нации в этом же самом перехвате. Заметьте, что чем больше тут рождается девочек после первого мальчика, тем сильнее идёт перехват. Итак, условия мужского генеалогического перехвата, определяемые на небе и видимые на Земле…
Вместо двух схем на беловатом фоне экрана перед стариком возникла новая схема:












 
 


или >

1) Г/м > Р/ж, чем Г/ж ^—' ^2) Р/м > Г/ж
(5) этап («асссимиляци>(з) Г/м > Р/ж
девочки-первенцы/плодовитые 5* мальчики первенцы/неплодовитые


– В конечном счёте, всё это решается на Небе, а мы – только разглядываем причины по следствиям, – задумчиво сказал Валентин Росгардович. – Впрочем, всякая связь – трёхмерна по природе, включая в себя три грани: причинно-следственную, причинно-целевую и причинно-зависимую.


 
Потому что всё Творение – цельно.
Ведь мы можем сказать «круги на воде появились от камня», а можем – «камень упал, чтоб появились круги на воде». Или – «падение камня и круги на воде служат Создателю».
Мария подняла голову. Митанни давно закончила и откинулась в кресле, смотря на Мака. Мак всё ещё писал в своей тетради.
– Посмотри на доску, Мак, – сказал Валентин Росгардович, помолчав. – Мы видим тут две стороны, два этапа и ключ перехвата.
Этапы видимой, земной стороны – 1) и 5), а этапы невидимой, небесной стороны – 2) и 4). Но ключ перехвата находится на земной стороне, и это – 3).
Иначе говоря, суть данного процесса заключается в том, что небесная земля «Р» выходит на Землю через свой земной плуг «Р», вытесняя земную землю «Г», – где «земля» означает всю нацию, а «плуг» – её мужскую часть.
«Р» и «Г» здесь имеют лишь формальное значение, конечно – ибо вместо ромлян и галлов можно поставить любые другие народы в подобном взаимодействии.
Мак уставился на экран обзора, слегка наморщив лоб.
– Ввиду женской природы Творения, термин «земля» означает всю нацию или её женскую сторону, а термин «плуг» – только её мужскую сторону, Мак, – сказал Валентин Росгардович, увидев его непонимающее лицо. – Итак, вокруг стержня перехвата «гелльские мужчины больше любят ромлянских женщин, чем своих» реализуются его два этапа: 1)»ромлянские мужчины любят больше гелльских женщин, чем те их», и 2)»гелльские мужчины любят больше ромлянских женщин, чем те их».
– Почему, папа? – спросила Мария, исподтишка взглянув на Мака.
– Думаю, легионеры Рома были слишком властны на вкус гелльских женщин, а гелльские мужчины – слишком мягки на вкус ромлянок. То есть, эта конкретная гелльская ветвь оказалась слабой по своей Природе, что и означало её окончание на Небесах и замещение на Земле, в данном случае – путём мужского перехвата. Ведь в начале пути – всегда сила, а в конце – слабость.
Как и сказано в Писании.
А сила Природы, как одной из четырёх граней небесного духа, заключается в максимальном контрасте взаимодополнения: чем больше мужественность мужчин и соответственно, женственность женщин, тем ближе данная небесная ветвь к своему началу, а чем меньше – тем ближе она к своему концу. Она слабеет и в остальных небесных гранях, но в разной степени и по-разному. В разной степени, как одного человека быстрее настигает рак, а другого – инсульт. И по-разному, как один умирает от рака, а другой – от удара кирпичом.
Так, ослабление натуры ветви – это увеличение доли пустоты в составляющих её духах; ослабление Касты – это изменение её состава в пользу низших каст, от 4-ой чёрной «Волосы» до 2-ой белой «Кость»; ослабление Природы – сдвижение к середине на шкале мужественности и женственности; и ослабление Призвания – сдвижение от высших призваний к низшим. И поскольку ослабление небесных граней ветви происходит с разной скоростью, мы и видим, что одна ветвь умирает от ослабления Натуры и замещается на Земле вымиранием, вторая умирает от ослабления Касты – и замещается истреблением, третья умирает от ослабления Природы – и замещается перехватом, а четвёртая – от ослабления Призвания – и замещается ассимиляцией. Распределение этих случаев в движении небесного ледника вниз неравномерно, и пропорционально высоте самой грани Реальности, в перечисленном порядке.
Мак поднял руку.
Старик сидел перед экраном, задумавшись. Он думал о том, правильно ли уподобление сползания Небес со сползанием вниз ледника, и решил, что правильно.
На данном уровне смысла.
– Папа, Мак поднял руку, – сказала Митанни, удивлённо раскрыв глаза.
Как будто видела солдата в чёрной «тельняшке» в первый раз. Как тогда… когда они в первый раз очутились в этой случайной появившейся тарелке.
Терпящие бедствие.
«Ну-ну, – едко подумал Мак. – Сезам, откройся».
Старик повернул голову и кивнул.
– Валентин Росгардович, а почему Природа ниже Касты? – спросил Мак, поднявшись.
– Сам посуди, кто тебе больше нравится: очень женственная девушка 3-ей белой касты или более самостоятельная девушка 1-ой касты?
– Н-не знаю, – пробормотал Мак, чуть покраснев и забыв сесть.
– Садись, Мак, – проворчал Валентин Росгардович.
Мак опустился на место, всё ещё немного озадаченный. Мария оглянулась на него, и теперь он уже не мог заставить себя не краснеть до корней волос.
Сам не зная, почему.
– Ну что ж, подумай, милый, – ласково сказал старый учитель.
Мак уставился в пульт, стараясь не смотреть в сторону девочек. Он никак не мог понять, что значит выстрел Марии по весёлому рыжему юнцу с лёгким оружием на Фиалле. И всё остальное…
По-настоящему.
«Похоже на дюраль…» – подумал он, вспоминая.
Оказывается, он не понимал, что значит мужественность и женственность, в смысле характера. Хотя и чувствовал это… как и любой мужчина.
Особенно 1-ой Касты.
«Надо будет подумать», – решил он про себя, подняв глаза и утонув в огромных тёмно-синих глазах девочки рядом.
«Хм», – крякнул он про себя.
– Скажи-ка, Митанни, как небесные грани духа отпечатываются в земных? – спросил Валентин Росгардович словно откуда-то издалека.
Девочка встала, положив на парту свою ручку. Та немного откатилась по серому столику. Точнее, по крышке бокового столика. Под ней был ящик для хранения запасных деталей, лекарств и тому подобного.
С отделениями.
«Чего это она?» – удивился Мак.
Серая крышка столика была совсем не наклонна.
– Натура – характер, Каста – нрав, Природа – баланс и Призвание – воспитание, папа, -протянула девочка тонким голосом.
– Запиши, Мак, – сказал Валентин Росгардович. – На досуге подумаешь.
Мак кивнул.
– Впрочем, ответь-ка мне на вопрос, – блеснули из-под седых бровей колючие синие глазки старика в чёрной рясе. – Какая часть рождённых в Вечности – погибает?
Мак поднялся.
– Одна двенадцатая? – сказал он, подумав.
– Правильно, – кивнул довольный старик. – То есть одна тринадцатая, включая Господа.
– А почему же тогда сказано «Узок путь…» – спросил Мак, немного озадаченно.
– А ты не знаешь? – весело подмигнул Валентин Росгардович, проводя белыми пальцами сквозь мягкую седую бороду.
Пальцы были белые, как полотно.
Мак пожал плечами, посмотрев на стоящую девочку. Она была как василёк на длинном стебельке. Мак отвёл глаза от бездонной тёмной сини.
«Увязнешь…», – подумал он.
Валентин Росгардович удивился.
– Разве вы этого не проходили? – спросил он.
– Нет, – пожал плечами Мак.
– Хм, – сказал Валентин Росгардович. – Ну что ж… Спросишь на перемене у Марии.
Мак послушно кивнул.
«Подумаешь», – подумал он, посмотрев вбок.
Мария любовалась на него, сунув в рот красный лаковый кончик карандаша. Сам карандаш был травянисто-зелёного цвета.
«И как он ещё не облез», – ехидно подумал Мак.
– А теперь продолжим урок, – сказал Валентин Росгардович слегка ворчливым тоном. – На чём мы остановились?..
– На том, что легионеры Рома не нравились гелльским женщинам, папа, – сообщила Митанни. – В Арморике, – добавила девочка, чуть наморщив лоб.
«Ого», – подумал Мак.
На этот раз она не повторила всё дословно.
– Так… – задумчиво проговорил старик. – Вообще говоря, как вы помните, существует два вида взаимодействия ветвей Древа на Земле: поглощение, то есть срастание, и вытеснение, то есть замена одной ветви другой. Оба вида взаимодействия, конечно, предполагают физическую встречу ветвей.
«А чистое поглощение?» – подумал Мак.
Старый учитель остановился и посмотрел на него. У Мака пошёл холодок, по спине… Хотя он уже и привык тут ко всему.
– Под поглощением мы обычно имеем в виду, что «я» осталось, а то, что «я» поглотило – исчезло, – сказал старик. – Например, Мария и земляника, которую она вчера нашла в траве и съела.
Мак впервые увидел, как уши хорошенькой девочки чуть порозовели. Это придало им такую прелесть, что его бросило в жар.
– Там была только одна ягодка, папа, – виновато сказала она.
– Допустим, милая, – согласился седобородый старик. – Но это и неверно…
«Что?..» – подумал Мак.
– Ведь на деле то, что мы поглотили – остаётся в нас. Оно становится частью нас, и мы – частью его. И дело тут только в степени… как видите, Маша ещё не стала земляникой. В том числе и… хм… по цвету.
Он чуть улыбнулся в седую бороду.
Чуть порозовевшая девочка оглянулась на Мака огромными тёмно-синими глазами. Маку казалось совсем не то, что говорил старик.
– Ну так вот, – продолжал учитель, поглядывая на них. – Если ты не хочешь с чем-то соединиться, ты просто не будешь этого поглощать, и не захочешь им поглощаться. Поэтому «чистое поглощение» противоречит логике, Мак. Есть или срастание, или вытеснение. Ты съешь на пути землянику, но раздавишь змею. Не так ли, милый? Мак слегка кивнул, забыв закрыть рот.
– Тогда продолжим, девицы и рыцари, – сказал старец, взглянув на Мака. – Любое взаимодействие, то есть поглощение или вытеснение, совершается двумя способами – миграцией или аннексией. Кроме того, любое взаимодействие делится на два вида, в соответствии с логикой Творения. Два вида поглощения – ассимиляция и диссимиляция, иначе называемая перехватом. По сути дела, ассимиляция – это когда одна ветвь облекается другой, а перехват – когда одна ветвь облачается в другую.
Мак поднял голову на доску.
– Очень просто, Мак, – сказал Валентин Росгардович. – Представь себе мужской и женский «втык» на приборе и на шнуре. Ведь срастаются всегда мужская и женская ветвь, – каждая имеющая свою мужскую и женскую сторону. При этом мужская ветвь действует или активно, или пассивно, – точно как в случае с прибором и шнуром. То ты сам на себя что-то надеваешь, то на тебя что-то надевают. Кстати, последнее нам всем присуще в раннем детстве – роль мальчика пассивна, как и роль девочки. Постепенно меняясь в сторону активности… Мак был в лёгком замешательстве.
Он вдруг почувствовал подвох.
– Встань, Мак, – промолвил ласково Валентин Росгардович. – Опусти руки по швам.
Мак вяло повиновался.
– А ты обними его, Мария, – сказал старый учитель чуть резковатым старческим голосом.
Мак опешил.
«Спятил?..» – мелькнуло у него.
Он подозрительно посмотрел на старика.
– Не бойся, Мак, – подбодрил его тот. – Она не кусается.
Маку доводилось обниматься с Кирой, в походном снаряжении. Да и дома, в отпуске… когда прощался со всеми перед отъездом.
Но Мария…
Он почувствовал лёгкое головокружение от её близости, и словно очутился на небе. Тело онемело и перенеслось в другое измерение.
Небесное.
– А теперь что, папа? – спросила девочка, оглянувшись.
– Отпусти его, милая.
Мак стоял, как истукан.
Он даже не успел покраснеть. Он подумал о Пите, благодаря судьбу, что он спит в соседней каюте и ничего этого не видит.
– А ты, Мак, возьми её руки и обними себя ими сам.
Мак послушно исполнил это, соображая, рехнулся старик или нет. Он выпустил руки девочки в свободном байковом костюме, и они опустились сами собой.
– Садитесь, милые, – с удовлетворением сказал старый учитель, слегка потерев ладони.
Он посмотрел на Мака долгим внимательным взглядом. Но Мак этого не видел… Он сидел, уткнувшись в серую парту, и весь ушёл в свои переживания.Такого с ним ещё не случалось.
«Чокнулся, что ли», – подумал он.
На этот раз у него горели только уши. На Марию он даже не взглянул. Она сидела в сером кресле, взявшись руками за его края.
– Вот это и называется пассивной и активной мужской ролью при соединении двух ветвей, – спокойно проговорил старец со звездой на груди. – Если ты понимаешь, что я имею в виду, Мак.
«Опять», – с досадой подумал Мак.
Старик явно намекал на «Винни-Пуха».
А точнее, Иа-Иа… впрочем, обижаться тут было не на что. Сообразительность Мака и правда сильно страдала от присутствия Маши. Особенно, когда она на него смотрела. А может, так и должно было быть?
Он не знал.
– Отсюда мы видим, что ассимиляция и перехват – суть части одного процесса срастания, который они и определяют в соответствии с преобладанием того или другого. То есть, не существует ассимиляции и перехвата в чистом виде, но обе эти стороны присутствуют в соединении двух и более ветвей земного Древа – обычно, как мы уже говорили, с перевесом ассимиляции и соответственно определяемом как таковая. Поэтому, как вы видите на третьей схеме, условия перехвата включают в себя и ассимиляцию, проявляемую вторично по степени и по времени – то есть, в основном во втором этапе процесса срастания.
А ключ ко всему здесь – плодовитые девочки-первенцы у Р/м в союзе с Г/ж и неплодовитые мальчики-первенцы у Г/м в союзе с Р/ж.
– А почему тройка в кружке стоит несимметрично единице? – заставил себя поднять руку Мак.
Ему не так уж хотелось обращать на себя внимание. А он его тут же почувствовал. Он опустил голову, не желая видеть устремлённые на него глаза обеих девочек.
Точнее, опасаясь.
– Чтобы отделить перехват от ассимиляции, – ответил Валентин Росгардович. – Но поскольку они по сути неотделимы, то можно её и переставить.
Цифра «3» в кружке съехала вниз на место между четвёртым и пятым пунктом. Старый учитель задумчиво помолчал, смотря на экран.
– Ну вот… – сказал он. – Расширяя же картину соединения этих ветвей, мы видим, с одной стороны, что Р/м в союзе с Г/ж чаще рождают плодовитых девочек из своих небесных цепочек, а уже эти девочки в союзе с Г/м чаще рождают плодовитых девочек из своей, то есть ромлянской, небесной земли. И с другой стороны, что и Г/м, и Г/ж в союзе с Р чаще рождают неплодовитых мальчиков из своих небесных цепочек и своей гелльской небесной земли. И в то же время, в союзе Г/м – Г/ж чаще рождаются плодовитые мальчики, которые чаще женятся на Р/ж. Следовательно, это – соединение двух ветвей, в котором ассимиляция почти равна перехвату, но уступает ему. Откуда и долгое время реализации этого перехвата, а именно девятнадцать веков. Теперь рассмотрим другие варианты…
Раздался звонок.
Старый учитель досадливо взглянул на часы. Он, как всегда, увлекся. Мак с лёгким удивлением повернул голову к Митанни, которая ничего не сказала. Девочка сидела, сложив руки на тетради и о чём-то думала. В одной руке у неё между пальцами торчала чёрная ручка.
«Хороша…» – подумал Мак угрюмо.
Но осуждение уже сменилось чем-то совсем другим.
– А теперь пойдите навестите Пита, – сказал ворчливо старец. – А то он уже соскучился.
Мак встал, слегка потянувшись.
– А он, наверно, спит… – пробормотала поднявшаяся Митанни.
……
Пит и не думал спать.
Он сидел на кровати за столом и читал учебник, по военной тактике. В том месте, где говорилось о приёмах подхода к враждебной звёздной системе.
– Предался одиночеству, – покачала головой Мария.
– Чего читаешь? – спросил Мак, подойдя и посмотрев в раскрытую книгу.
– Сам не видишь, – буркнул Пит.
– У-уу, – протянула Митанни. – И кровать не убрал…
– Заучился, – подытожила Мария.
– Сейчас генеалогия была, – сказал Мак. – Про перехват и тому подобное.
– А ты глупости учишь, – сказала Мария, захлопнув «Военную тактику» перед носом Пита. – Давай снова кофе пить.
Возле учебника валялась корка свежего хлеба.
– Про семьи ромлянских легионеров слыхал? – спросила Мария с серьёзным видом.
Пит поднял голову и чуть осовело посмотрел на неё. Он действительно зачитался. Делать ему было больше нечего. Спать давно надоело.
– Ни бе ни ме, – сказала Мария смешливо.
– Жуть, – протянула Митанни серьёзно.
Пит уставился на неё.
У девочки был мечтательный вид, словно у очарованной дриады, только что соткавшейся из солнечных лучиков перед очумелым лесным путником.
– Чего пристали? – сказал он, подвигая к себе закрытый учебник.
Мак ушёл в ванную.
– Брось это, – сказала Маша. – А то смотри… станешь Баярдом.
Две девочки стояли рядом, глядя на него большими тёмно-синими глазами. Одна – с золотисто-ржаными локонами под тусклым решётчатым шлемом, а другая – белокурая в блестящем серебряном обруче.
– Бая-ард, – тягуче протянула Митанни.
Она забралась с ногами на противоположную кровать, прислонившись к мягкой стенке. Льняные волосы водопадом скользнули по серой кожаной стенке.
– Салага, – злобно буркнул Пит.
Он не знал, что такое баярд. Мак сел рядом с ним, мельком бросив взгляд на девочек. У Митанни на лице появилось лёгкое удивление.
– А что это? – спросила она.
Мария улыбнулась.
– А кто это? – неохотно буркнул Пит.
У него в голове крутилась схема враждебной базы на астероиде.
– Да был один… – неопределённо произнёс Мак.
Он и сам толком не помнил. То ли древний сказитель, то ли воин… во времена Средних веков и странствующих рыцарей.
– А знаешь, как германцы размножаются? – подошла к столу Мария, распахнув, огромные тёмно-синие глаза с длинными ресницами.
Согнувшись, она опёрлась о стол локтями и молча уставилась на Пита.
– Как это? – поперхнулся Пит.
«Какие ещё германцы…» – подумал Мак.
– Казус студиозус, – смешливо сказала девочка с тёмно-рыжими кудряшками.
Мак покосился вбок.
– Не кисни, – толкнул он локтем Пита в серой гимнастёрке.
– Подите вы, – сурово сказал Пит.
– Маша, неси кофе, – сказала Митанни.
Она сидела на краешке кровати, обхватив руками коленки. В каюте чуть пахло ладаном. Почти незаметно горели иллюминаторы…
……
– Сейчас бы в нашу каюту на «Скуллеа», – проговорил Пит, глотнув горячего светлого кофе со сливками.
Он уже привык к овечьему привкусу.
– Фон-барон, – фыркнула Митанни.
Она думала, что каюта на звездолёте – это нечто вроде дворцовых покоев.
– А здорово мы под дождём доили, – сказал Мак. – Как будто в Туманной стране…
– Ага… – мечтательно сказала Митанни..
– Подумаешь, – с обидой хмыкнул Пит.
Мария вошла и уселась на кровать возле Митанни.
– Подвинься, – сказала она.
– Промокли только, – сказал Пит с сожалением. – Вот если бы погода хорошая… тогда другое дело.
Он очень сожалел, что не удалось посмотреть на неведомую землю вместе со всеми. Надувшись, он поглядел в окно. В нём была серая облачная мгла.
– Эх ты, прошляпил, – съехидничала Мария.
Она сидела рядышком с Митанни, прижавшись к ней. Девочки были очень похожи в своих одинаковых тёмно-серых костюмах.
«Как будто от холода», – подумал Мак.
Хотя в каюте было тепло… Пит вспомнил ряд снопов на грязно-жёлтом пшеничном поле. А что было за ним, он не видел.
В отличие от остальных.
«Целую скирду собрали…» – с завистью подумал он.
В горле уже не першило.
…….
– А я, когда вырасту, выйду замуж за морехода, – сказала Митанни.
Перед глазами у неё стоял корабль в синем море. Над кораблём надулись тёмно-красные паруса. Вчера вечером они смотрели очередную серию «Синдбада».
– Полно чушь городить, – сказал старик. – Ешь кашу, милая.
Мария наложила Маку ещё одну плошку каши. Каша была серовата на вид, из-за козлотурьего молока. Девочка положила плошку в горшок.
– Подвинься, Мак, – сказала она.
Сегодня она сидела рядом с ним. Валентин Росгардович сначала дал всем постоянные места, но потом из этого ничего не вышло. Девочкам хотелось сидеть с Маком или Питом, и они занимали лучшее место по очереди. Пол чуть заметно вздрогнул. Мак бросил быстрый взгляд вбок на старика. Пит напротив в углу спокойно уплетал кашу.
– В нашей каюте, – безмятежно сказала Мария.
Серый обзор у Мака за плечом полыхнул жёлтым огнём и осветился, показав мириады звёзд Млечного пути. По нижнему краю экрана пошла информация.
– Порядочный, – деловито сказала Мария, жуя кашу и оглядываясь за спину Мака.
Пит поднял голову и с открытым ртом посмотрел на старика.
– Ой! – по-девчачьи вскрикнула Митанни.
Проскользнув под столом мимо ног Пита, она выбежала в открывшуюся перед ней дверь тамбура. Дверь за ней задвинулась.
– Опять всё мокрое будет, – задумчиво сказала Мария.
– У вас полная тушилка? – спросил Пит.
– Ага, – кивнула она.
Старик молча ел кашу и о чём-то думал.
– Ничего нет, – сообщила Митанни, вернувшись. – Только дырочка маленькая в потолке.
– Застрял, что ли? – спросил Мак.
– Не-а, – сказала Митанни, пролезая под стол рядом с Питом и выныривая с другой стороны. – Он в погреб ушёл.
«Погреб», – передразнил Пит про себя. – «Недотёпа…»
Ему захотелось пойти вниз и посмотреть, что там. Хотя на сверкающем звёздами обзоре ничего такого и не сообщалось.
– Кстати, как самочувствие Пита? – спросил Валентин Росгардович, отодвигая свою пустую миску. – Доложи-ка, милая.
– Хорошо, папа, – проговорила Митанни, облизывая ложку с кашей. – Почти.
– Вот как? – протянул старик. – Значит, подняла на ноги доброго молодца? – А, Пит?
Пит довольно ухмыльнулся.
– Ну тогда можешь переселяться к себе, – сказал Валентин Росгардович. – Пора и честь знать, милый.
– Ладно, – сказал Пит.
Хоть он и привык уже спать в каюте с девочкой, но был доволен. Вообще он больше привык к мужскому обществу. Он считал, что выше солдатской дружбы ничего не бывает.
– Дай ещё хлебушку, Маша, – весело сказал Мак.
– Бери, – сказала она.
– Спасибо, – сказал он.
Старый учёный с белой бородой допил свой чай и сказал:
– Хорош… заваривай покрепче, дочка.
На чёрном обзоре сияли звёзды.
– Можно я отключу обзор, папа? – спросила Мария грустно.
– Как хочешь, дочка, – сказал Валентин Росгардович.
Чёрный космос потух, и вместо него появилась серая мгла клубящихся облаков. У верхней кромки серого обзора светились две зелёные цифры – ускорения и скорости.
«…1899 км/сек…» «… 1898 км. /сек…»
Тарелка тормозила.
«Вот кто запись включил», – подумал Мак. – «Облачное настроение».
– Проверь-ка тормозную обмотку, Пит, – сказал Валентин Росгардович, поставив на стол кружку. – Сегодня после обеда.
– Ладно, – сказал Пит.
Девочки переглянулись между собой.
– Спасибо, милые, – сказал Валентин Росгардович, поднимаясь.
Старик в чёрной рясе степенно перекрестился и ушёл в свою каюту. Иконы поблескивали тёмным лаком в покатом сером потолке над обзором.
Слегка пахло ладаном.
……
– Бросайте свою писанину, – сказал Пит, сунув голову в дверь.
Он зашёл в каюту и огляделся.
Ещё утром он здесь жил. Обе девочки подняли головы. Они сидели друг против друга на застеленных кроватях за белым столиком и решали задачи по алгебре.
– А где Мак? – спросила Мария.
Как будто не видела его всего час назад за обедом.
– Там, – махнул головой Пит, покосившись на стол.
Мария и Митанни с ожиданием смотрели на него.
– Вы уже задачки решили? – спросил он, помявшись.
– Почти, – сказала Мария. – А вы?
– Ну, – гордо сказал Пит.
Он сел на край кровати и положил свою тетрадь возле сидящей у окна Митанни:
– Во, смотри.
Девочка с любопытством взяла потрёпанную светло-зелёную тетрадь и открыла её.
– Ой, все задачки, Маша! – воскликнула она.
Мария заглянула в тетрадь, чуть привстав.
– А это почему? – спросила Митанни, показав пальчиком на конец формулы.
– Откуда я знаю, – пожал плечами Пит. – Я думал, вы уже сделали.
– Мочи моей нет, – вздохнула Митанни.
Она ещё не совсем привыкла к Питовым обычаям. У девочек было принято всё делать, как положено. А у Пита – как получится.
– Что я виноват, что ли, – сказал Пит. – Сами вон никак решить не можете.
Он взглянул на малиновое покрывало. Там ничего не было, кроме вышитой подушки в углу. Подушка была вышита крестиками. Вообще-то он мог спросить и у Мака… Девочка у окна ничего не жевала, но в воздухе слегка пахло сливочной тянучкой.
«Въелся, что ли», – подумал Пит про запах.
– Чего ж ты тогда пришёл? – едко спросила Мария.
– Да так вообще, – объяснил Пит. – Устал.
– Зови Мака, – села назад Мария, прихлопнув рукой с карандашом по раскрытой тетрадке. – Сейчас будем в карты играть.
– А задачи? – спросила Митанни наивно.
– Потом доделаем.
Приоткрылась серая дверь.
– Вы чего тут делаете? – просунул голову Мак.
– Заходи, Мак, – сказала Мария. – А то опоздаешь.
Она нырнула под стол и оказалась на той стороне, около Митанни. Митанни аккуратно сложила в стопку три светло-зелёных тетрадки, положив сверху тетрадку Пита, и тоже исчезла под столом. Обычно они играли парами – Мария с Маком, а Митанни с Питом.
– Чур я сдаю, – сказала Митанни, вылезая из-под стола со стопкой старых карт в руке.
Она положила карты на стол, поправляя съехавший обруч. Льняной водопад волос на затылке у девочки тоже покосился, наполовину рассыпавшись по плечу тёмно-серого байкового костюма.
– Эх ты, растрёпа, – сказала Маша, прильнув к ней.
Maк сел к серому облачному окну на ещё тёплое место Марии. Тут было очень уютно. Пит придвинулся к нему, задев его локтем. Два парня в застиранных гимнастёрках сидели напротив двух девочек в серых байковых костюмах.
– Заштопать надо, – сказала Мария, увидев у Мака на локте дырочку, сквозь которую проглядывало чёрное трико «тельняшки».
«Не густо у них тут с тряпками», – подумал Мак.
Он вспомнил свой Западный Флот. О штопке Кира знала в основном понаслышке. Хотя в этой тарелке вообще… не поймёшь что.
– У меня семёрка, – сказала Митанни, показав карту тыльной стороной.
Рубашка старых карт темнела лесистыми горами с тоненькой белой башней. По углам улыбались озорные личики востроносых гномов и фей.
– Валяй, – сказал довольный Пит.
С понедельника счёт был пока что в их пользу. В каюте чуть слышно тикали часы в серой стенке над дверью. Было около четырёх.
…….

– Пошли, Пит, – сказала Митанни, взяв его за руку.
Мария сидела возле пульта и накручивала на палец серую ниточку. Маку не хотелось уходить… Хотя делать тут было больше нечего.
– Он мне поможет, Маша, – сказала Митанни, оглядываясь из двери.
Мария искоса посмотрела на Мака. Матово-белая дверь задвинулась. Мак поколебался и остался сидеть на белом холодильнике.
…….
На малиновой кровати одиноко валялся огрызок сахара.
– Это ты бросил, Пит? – подозрительно спросила девочка с обручем на белокурой голове.
Она только сейчас его заметила.
– Ага, – нехотя сказал Пит.
– Ну подбирай теперь, – сказала она.
– Ладно, – проворчал он.
– Я за креслом, – сказала она. – А ты пока сиди здесь, ладно?
Пит пожал плечами.
«Ладно…» – подумал он, с интересом разглядывая звёзды в окне.
В нём была чернота за сияющим хвостатым краем Галактики. А за ним туманность Андромеды… Пит знал, что большинства этих звёзд уже нет. Вычислялись они согласно сложной коррекции Штильмайера.
Когда в большую каюту вошёл Валентин Росгардович, на столе уже кипел самовар. Лёгкий пар поднимался к потолку и исчезал.
– Налей-ка мне чайку, дочка, – сказал он, садясь.
Мария взяла заварочный чайник.
– Валентин Росгардович, – спросил Пит, – а почему вы снова во Флот попали?
«Ляпнул», – подумал Мак.
– А я и не уходил, – сказал старый учитель в чёрной рясе. – Откуда ты взял, Пит?
Пит захлопал зелёными глазами. Мария хихикнула, посмотрев на его обескураженную физиономию. Он сидел у ночного звёздного окна напротив неё. Тёмная рама окна поблескивала красноватым лаком. Старый учитель облизал ложечку с вареньем и причмокнув, отпил глоток крепкого чая без сахара. Маку смутно чего-то недоставало. Он придвинул к себе белую чашку с чаем.
– А у нас запрещают в одной каюте с девушками спать, – сказал он, слегка краснея.
И сразу пожалел об этом.
На него с безмятежностью обратились две пары бездонных тёмно-синих глаз.
– А если авария, Мак? – спросила Мария удивлённо.
Мак молчал, уставившись в чашку.
– Ну что ж, – проговорил старик чуть скрипучим голосом. – Без испытаний в жизни не бывает, милый.
Мак поднял голову.
В чёрном чуть округлом окне горели вечно ночные звёзды. Одна звёздочка в уголке словно подмигивала ему. Чуть голубоватая.
– Дай хлебушку, – шепнул Пит Митанни, слегка пихнув её локтём.
Он уже съел один кусок с тёмной соломенной хлебной тарелки, и не хотел привлекать внимание старика. Митанни достала с тарелки горбушку и положила возле его чашки с ароматно дымящимся чаем кирпично-красного цвета.
– Ловко печёт, – похвалил Пит, кусая ещё тёплый хлеб сероватого цвета. – Как «рижский».
– Ага, – сказал Мак с грустью.
Он вспомнил о снежной Уэльфе.
– Папа достал в Свердловске, – сказала Мария, заглянув ему в лицо. – У него знаешь какие связи?
Она повернулась к Маку, коснувшись его коленкой.
– Хм… а если бы не достал? – сказал Пит, жуя горбушку.
Мак пихнул его ногой.
Пит в ответ ухмыльнулся. У Мака возникло желание врезать ему по уху. Он пожалел, что они сейчас не у себя дома, в каюте на “Скуллеа».
– Тогда вы питались бы галетами, – заметил Валентин Росгардович, пожевав губами. – Эта машина не рассчитана на гурманов, милый мой.
– А особого курса больше не будет, папа? – спросила Митанни около Пита, звякнув ложечкой.
– Посмотрим… – задумчиво произнёс седой мэтр. – Впрочем, мы ведь его перенесли в Историю?
– Да-а? – протянула девочка.
– А разве я вам не дал нового расписания? – в свою очередь поднял брови Валентин Росгардович.
– Нет, – мотнул головой Мак.
– Хм… этого ещё не хватало, – пробормотал старый учитель. – Кстати, вы заметили, как неразрывно знание о Реальности? Ведь говоря об истории, мы затрагиваем и искусство ковки, и сферы Вселенной, и всё остальное.
И наоборот.
– Сферы? – с сомнением сказал Пит, жуя свою горбушку.
Сэр Келливорт учил не так.
Пит помнил летний экзамен по астрономии. Ему попался билет о гроздевом строении Вселенной… и он получил тройку.
– Пространство расположено склад;ками, – задумчиво сказал Валентин Росгардович, поглаживая белую бороду. – Точнее, не пространство, а материя… Вы ведь знаете?
Мак машинально кивнул. Он слышал от старшекурсников о складках материи. По об этом упоминали как-то глухо. Как-то они затронули эту тему в кают-компании.
Но Карр помалкивал.
«Делают из мухи слона», – подумал Мак.
Седой старик размышлял.
Митанни опять звякнула ложечкой. Она положила в чай слишком много варенья. Случайно… И теперь боялась говорить об этом папе.
Он этого не любил.
«Чего она там мешает?» – подумал Мак.
– Дело в том, – промолвил старик, глухо кашлянув, – что Земная сфера, состоящая из двух или более планет, отделяет Небо от Преисподней. Как и сказано в Писании. Следовательно, преисподняя находится внутри Земной сферы. – Если только ты не последователь манихейства, милый, – добавил он, посмотрев на озадаченного Пита. – То есть равносильности Добра и Зла, которая не имеет большого смысла.
Как две головы у теленка.
«Но они есть», – подумал Мак.
– Они есть как исключение из правила, Мак, – добавил старик, искоса поглядев на него. – Что и подтверждает вышесказанное, не так ли?
Мак поднял голову, машинально кивнув.
– Пей чай, Мак, – сказала Маша, подвинув его чашку. – Хочешь варенья?
Мак посмотрел на неё.
Пит сидел у окна напротив него, вытирая кусочком хлеба чуть разлившийся по столу чай, Митанни сжала губы, чтобы на прыснуть со смеху, а слева за столом сидел старый учитель с седой бородой. У Мака в сердце были небеса. Можно было свернуть горы или пойти на таран в горящей десантной птице.
– А практически это означает, что в реальности все силовые линии Вселенной проистекают изнутри населённых людьми планет, которые являются лоскутами одной Земной сферы, – сказал старик, улыбнувшись в бороду. – Представьте себе материальную Вселенную как одну большую сферу в виде детского резинового шарика. Большая часть этого шарика скомкана и засунута с двух сторон в его меньшую часть, которая и является Земной сферой. Отсюда и складчатое строение материальной сферы, то есть Вселенной. Пит прожевал свой намоченный сладким чаем хлеб и уставился на Валентина Росгардовича. Он не очень вникал в то, что говорил старик, но от его слов веяло чем-то загадочным и таинственным.
– Почему? – задумчиво проговорил старый учёный, снова искоса поглядев на Мака. – Всё по той же самой причине. Большая часть Вселенной, не населенная людьми и потому не обитаемая Богом, отринута и отделена от Него Земной сферой. То есть, она не касается Неба, откуда истекает вся поднебесная реальность, и потому становится реальностью, только протекая через Землю. Что и означает проистекание силовых линий материальной Вселенной изнутри Земли, или Земной сферы…
Митанни звякнула ложечкой.
– А Земная сфера, – продолжал старик, степенно погладив свою белую бороду и посмотрев на девочку, – это люди, которыми, как каплями дождя, Господь оживляет их планету – и далее, ту часть Вселенной, которую они и она отделяют от Неба, как лоскут Земной сферы. Капля дождя – это дух как субстанция и дух как форма, то есть личность: одно из отражений Лица, создавшего её, как часть Своего Отражения.
Источник всякого духа как субстанции – Дух Святой, а Дух Святой – Солнце в своих лучах: Солнце обращается на святых, младенцев и девственников – и освещает всех, кто составляет с ними человечество: Его единое Земное Отражение. Луч Солнца в святом, младенце или девственнике остаётся Собой, а луч Солнца в падшем и не восставшем человечестве становится собой. Если же падший восстаёт, луч Солнца в нём становится Собой: Солнце возродило его как отражение Себя.
Небесная вода, изливаясь на святых, младенцев и девственников, наполняет всё человечество и разливается из него по земле, оживляя её как растительный и животный мир собой и своим присутствием. Ибо освещая человечество, Солнце освещает и всю его планету.
Уснувшее человечество оживляет планету собой в виде растений, а живущее – своим присутствием: через растения и ради людей свет Солнца падает и на животных – включая саму планету, пока она жива.
А это и означает проистекание силовых линий Вселенной с Неба – через Землю, или человечество – через биосферу его планеты – через живую планету, в которой они сходятся как в фокусе, чтобы разойтись далее по той части Вселенной, которую она отделяет от неба, как подкладка лоскута Земной сферы. Ибо человечество и его земля составляют одно целое, как трава и земля, на которой она растёт: как душа и тело, в котором она живёт: Дёрн.
Где же точка перехода силовых линий из духа в материализованной дух, или собственно в материю? Там, где они выходят из тела мёртвого духа – чёрта или беса – проявляясь уже как ядро галактики или её звёздные ветви.
– А гуманоиды? – спросил Мак.
В каюте маленького космолёта, затерянного в чужой системе в бездонных глубинах Галактики, царила таинственная тишина.
– Сотворённая жизнь бывает трёх видов, – сказал седобородый старец в чёрной рясе. – Когда на тебя падает Свет, когда на тебя падает отражённый Свет, и когда на тебя падает вторичный Свет, уже прошедший через прозрачный камень.
А Свет – это несотворённая Жизнь, Дух Святой.
Падающий Свет называется обитанием Бога, отражённый – присутствием Бога, а вторичный — призрением Бога.
Обитание Бога – у живых: небесных ангелов и духовно живых людей, присутствие Бога – у омертвевших: переродившихся людей и гуманоидов, имеющих животное тело в Земной сфере, а призрение Бога – у мёртвых: субгуманоидов, то есть чертей и бесов, имеющих параживотное тело в Земной сфере.
Что касается растений… впрочем, не буду вас утомлять, – сказал старец, поглаживая белую бороду. – Пейте чай, милые.
Мак посмотрел в свою чашку с остатком чая на донышке.
– Давай я тебе налью, Мак, – сказала Мария.
– Угу, – кивнул он.
Пит задумавшись смотрел в окно. В черноте раскинулся мерцающий Млечный путь. Где-то там, в темноте затерялся их родной звездолёт “Скуллеа”.
На боевом марше.
– Мак, расскажи чего-нибудь, – попросила Митанни.
– Да ну тебя, – сказал Мак.
– Ну почитай свои стихи, а? – сказала она.
Мак посмотрел на старого учителя.
– Правильно, – одобрил тот, отодвигая свою чашку. – Давно пора, милый.
Мак кашлянул.
– Я длинные плохо помню, – стесняясь, сказал он. –
……
…Печальные уста Открыты предо мной Вода смывает кровь Прозрачною струёй Тебя я встречу… там, На родине твоей Тебя я встречу вновь На родине своей.
…….
Стало совсем тихо.
– А вот ещё, – сказал он. –
…….
Поздним вечером вдали
В поле на краю земли
Вырос красный огненный цветок.
И царевич удалой
На кобыле молодой Третьи сутки едет прямо на восток..
……
– И вот ещё:
…….
В пойме реки над травой Поднялся серый туман В небе неслышно летит Серых гусей караван Сквозь облака в вышине Еле мерцает звезда. Где я тебя потерял Где, почему и когда?
……
– И всё, Мак? – грустно сказала Мария. В тёмно-синих глазах были слёзы.
– Ну… – смутился Мак, смотря в свою чашку.
Старый учитель молчал и думал о чём-то.
– Да-а… – наконец проговорил он и отвернувшись, отодвинул кресло.
Пит проводил его взглядом.
– Спокойной ночи, милые, – сказал старик у двери.
……
В этот вечер все сразу разошлись.
Мак долго лежал на верхней полке, вспоминая прошлое… В потолке горел синий ночник. Пит внизу спокойно посапывал.
 
****************


– Лежишь как квашня, – неодобрительно сказала Мария. – А нам одеваться пора.
Митанни лежала на своей кровати слева от пасмурного окна и мечтала. Уроки после завтрака были отменены. За окном виднелся сумрачный осенний лес с тёмно-зелёным кустарником на краю кочковатого поля, усеянного островками коричневого камыша. Было четыре часа по местному времени.
– Уже пора? – сказала Митанни, удивлённо распахнув тёмные синие глаза.
– Угу, – сказала Мария.
Она нагнулась, достав из ящика свои ботинки, и подошла к белой двери.
– Вот тебе, – сказала она, бросив на пол кучу одежды и захлопнув серую кожаную крышку над дверью. – Папа сказал, можно в куртках пойти.
– Без очков? – спросила Митанни.
– При себе, – сказала Мария, сев.
– А ты шапку оденешь? – спросила Митанни, приподнявшись с покрывала на локтях.
Она имела в виду кожаный шлем.
– Не-а, – сказала Мария, надевая серые штаны полевой формы.
Митанни перевернулась на живот, взглянув на унылый осенний пейзаж в окне. В зелени леса проглядывала слегка пожелтевшая листва.
– Весёленькое местечко, – сказала она, болтая над покрывалом ногами в полосатых жёлто-коричневых носках.
– Угу… я пошла, – сказала Мария, натянув гимнастёрку и подняв за шнурки свои коричневые бутсы. – А ты собирайся быстрей.
……

Мак сидел один, положив свольвер на стол и разглядывая вынутый из него кассетный блок. Вошла Мария и села на кровать.
– Зашнуруй мне ботинок, Мак, – попросила она, подняв ногу в тяжёлом полевом ботинке. – А то меня пчела в палец укусила… Сладу нет со шнурками. – Никакого… – добавила она, широко раскрыв глаза.
Мак встал на колени, чтоб было удобнее зашнуровывать ботинок. Старые коричневые ботинки были нестроевого образца. Мария смотрела на стоящего перед ней на коленях Мака, как будто видела его в первый раз в своей жизни.
– И этот, – подняла она другую ногу, когда он кончил.
Мак опустил Машину ногу в ботинке на пол и принялся вдевать шнурки, поглядывая на девочку. Он только сейчас заметил у неё чуть распухший большой палец. Рука с оттопыренным пальцем лежала у неё на коленке.
…….
Тарелка лежала на рыжеватом болоте у леса.
На пригорках росли колючие кусты облепихи. Они были утыканы редкими ягодами тёмно-жёлтого цвета. Хмурый лес стоял не шелохнувшись.
– Вы любите морошку собирать? – спросила Мария у Мака.
– Не-ет, – сказал он.
«Опять собирать», – подумал он. – «На подножном корму...»
Он ещё не привык, что на тарелке нет больших запасов еды.
– Ну тогда в охране стойте, – сказала девочка, наступив в лужу высоким коричневым ботинком.
Она была в серых полевых штанах и чёрной кожаной куртке. Почва под ногами слегка чавкала. Местность была болотистая.
– Валяйте, – сказал Пит, смахнув бленгером поржавевшее соцветие молочая на высоком стебле.
На тёмно-зелёном стволе оружия остался густой белый сок.
– Эйфорбия, – пробормотала про себя Митанни, как будто вспоминая урок.
У Пита из-под ног с шумом вспорхнула большая зеленоватая птица.
– Утка, – буркнул он недовольно, чуть не нажав на спуск.
– Чирок, – заявила Мария.
– Шилохвостка, – сказала Митанни. – Селезень.
Пит тихо хмыкнул. Он с детства думал, что шилохвостка – что-то вроде жужелицы. И сейчас не собирался менять своё мнение. Морошки было полно. Рыжеватая болотная ягода росла вокруг пригорков с чуть пожелтевшим кустарником и на зелёных кочках среди грязноватых лужиц выступающей из-под почвы воды. Пит неохотно бродил по топкой почве за нагибающимися девочками, а Мак держался поодаль с тяжёлым свольвером в правой руке.
……
Чем больше Мак оглядывался вокруг, тем сильнее его охватывало очарование печальной местности с серым пасмурным небом. На неведомой планете…
Агнилене.
– Замызгался, – сказала Митанни, подойдя с полной кошёлкой морошки.
Мак посмотрел вниз на свои ноги в походных солдатских ботинках. Они были по колено заляпаны болотной грязью.
«Сама хороша», – подумал он.
У девочки и ноги, и рукава куртки были тоже заляпаны тиной и грязью. Подошла Маша. Она тоже порядком измызгалась.
– Пошли, Пит, – сказала она, оглянувшись на Пита невдалеке.
Она сложила вшитый в выцветшую холщовую кошёлку обруч и защёлкнула её. Сумка была в виде длинного узкого мешка размером с ручной бидон.
– А череды набрала, Маша? – спросила Митанни возле большой как гладкая вросшая в землю скала тёмно-серой тарелки.
Тарелка была похожа на торчащий из болота гигантский шероховатый метеорит. По ней прыгали две изумрудных лягушки.
– Ага, – сказала девочка, наступив ногой на скобу.
……

Уже вечерело.
Старик решил не терять времени на кофе, а сразу пойти на разведку в лес. В лесу должны были быть сладкие жёлуди и орехи… если «Кама» не ошибалась.
Мак оглядел серое небо.
– Не ходи туда, Пит, – сказала Митанни. – Там плавни… Ещё змеюка утащит.
Мак побледнел.
«А почему же Мария?..» – подумал он.
Митанни спокойно смотрела на бредущую по высокой осоке девочку. Тёмно-зелёная осока до пояса покачивалась вслед за ней.
– А, – отмахнулся Пит.
Он зачапал следом по зелёной травянистой хляби.
– Чемерица, – сказала Мария, сорвав стебель с метёлкой жёлтых цветов.
– Это что, навроде лука? – подошёл Пит.
– Не черемша, а чемерица, – сказала девочка, косо посмотрев на него.
– Чертополох… – помрачнел Пит, пнув на ходу высокое травянистое растение.
У него под ногами кто-то пронзительно крикнул. Из густого камыша вспорхнула красная как кумач птица с длинным хвостом.
– Ишь ты… шельма, – проворчал он.
Митанни подняла голову, проследив за тёмно-красной птицей на фоне серых облаков. Хлопанье крыльев постепенно затихло. Птица превратилась в точку на сером небе.
…….
– Смотрите, какая черепашка! – позвала Митанни. – Как арбуз.
По смятой траве возле её ботинка ползла маленькая красная черепашка с зелёным ободком.
– Ой… – сказала Мария, подходя.
Митанни нагнулась и подняла черепашку с земли.
– Смотри, укусит, – сказал Пит.
Он остановился чуть поодаль, прислонившись спиной к толстому стволу дерева. Дерево стояло на пригорке на самом краю леса.
– Она не кусается, – сказала Митанни, рассматривая круглую черепашку величиной с половину яблока. – Хорошенькая…
– Ну-ну, – буркнул Пит, подпирая спиной ствол толстого дерева и оглядываясь вокруг.
Под деревом лежали красноватые листья.
– Я падалец нашла, – сказала Мария, зайдя в лес и нагнувшись.
Над потемневшей листвой серело небо.
– Не падалец, а паданец, – сказал Мак.
– Да-а? – протянула Мария удивленно.
Пит отделился от морщинистого ствола, зорко осматривая почву с корнями на пригорке и покрытую жухлыми листьями траву позади дерева.
– Яблоко… – сказала Митанни растерянно, показывая пальцем на верхушку полуоблетевшего корявого дерева.
Все подняли головы вверх.
– Точно, – сказал Пит, плюнув в кучку увядших желтоватых листьев.
Митанни удивленно посмотрела на него. Он пока не отучился плеваться на людях. Хотя это было неприлично.
…….
На самой верхушке в сером небе висело красное яблоко. Ещё несколько яблок прятались среди ветвей. Но они были поклёванные.
– Вкусное… – сказала Митанни.
Старый учитель прошёл мимо них, углубляясь в лес с ружьём в руках. Маша проводила его взглядом. Мак не понял, почему они не пошли за ним, но не стал спрашивать.
– Я могу достать, – похвастался Пит. – Запросто.
– Палкой, что ли? – сказал Мак.
– Застрянет… – сказала Мария.
– Ну достань, – предложила Митанни, поставив ногу на выступающий гладкий корень возле корявого ствола.
Ей так захотелось попробовать это яблочко…
– Не, – сказал Пит. – Не положено.
– Почему?
– По кочану, – сказал Пит. – В комбинезоне нельзя.
– Ага, – кивнул Мак.
– Не отвиливай, – сказала Митанни.
– А ты сама влезь, – ухмыльнулся Пит, поглядев на стройную девушку в чёрной куртке, с льняными волосами под серебряным обручем.
– У какой… – протянула она.
– Ну ладно, – сдался Пит. – Пристала, как банный лист.
Он подошел к корявому стволу с бугристой корой и снял со спины свольвер. Тяжёлый свольвер блеснул тёмно-серой сталью.
– На, – сказал он Маку.
Над красным яблоком плыли в вышине серые дождевые облака.
Пит поплевал на руки и полез. Толстый нижний сук был на порядочной высоте. Добравшись до него, Пит пожалел, что не взял перчаток.
– Болтаешься как повешенный, – сказала Митанни, смешно выпятив губу.
– Как это? – спросил Пит, подтягиваясь на сук и скосив вниз глаза.
– Ну как повешенный, – сказала она, стукнув ботинком по гладкому тёмному корню.
«Тоже мне», – подумал Пит, взбираясь на сук.
Тот был явно гнилой.
«Тебе ничего», – подумал он, хватаясь за ветку над собой. – «Сама не полезешь небось…»
Кряхтя, он подтянулся на следующую ветку и встал на неё ботинками. Яблоко качалось в полутора метрах от него, но рукой было не достать.
«…хоть и в штанах», – подумал он.
Он остановился передохнуть и огляделся. Горизонт раздвинулся. Вдали виднелись зелёно-жёлтые осенние леса, кое-где с красными пятнами.
«А не в дурацком комбинезоне…» – подумал Пит, пытаясь дотянуться оторванной веткой до красного яблока над собой.
Митанни смотрела вверх на Пита.
Он висел на нижнем суке. Раздался треск, и он шмякнулся на покрытую жёлтыми листьями чуть влажную землю около её ног.
– Покоритель планет, – смешливо сказала она, отойдя на шаг.
– Сук обломался, – понуро сказал Пит, отряхиваясь. – Одежда тяжёлая…
– Ну, – поневоле ухмыльнулся Мак.
Пит угрюмо подал Митанни красное яблоко.
– Сделаем шарлотку… – мечтательно сказала Мария. – С яблоками.
– С яблоком, – поправил Мак.
– Лучше так съедим, – сказал Пит, смотря на яблоко у Митанни в руках и потирая бок.
– Брось свой эгоизм, – сказала Митанни, сунув яблоко в котомку за спиной. – Мелкотравчатый.
……
Собрав яблок в высокой траве под пригорком, ребята углубились в темнеющий лес. Серое небо стало тёмно-серым. Пит лизал порезанный об траву палец.
«По себе судит?..» – думал Мак, наступая на хрустящие сухие ветки и вглядываясь в лесной бурьян и сумрачные заросли лозняка. – “Не похоже…”
Он вспомнил голос Киры.
«Ты не ушибся, Пит?»
Но девочки с Меи были просто не обучены таким вещам.
«Школьницы…» – подумал он.
…….
Пит нагнулся, и в руке у него пронзительно запищало какое-то чудное животное вроде рогатого жёлтого зайца с непомерно длинными задними ногами.
– Ошалел, что ли, – вздрогнула Митанни.
– Гы, – хохотнул довольный Пит и закинул зайца в заросли лесной крапивы.
Мак шёл впереди, смотря на красную стрелку в тёмном как ночь экранчике нарукавника у себя на запястье. За плечом висел бленгер.
– Папа! – крикнула Мария, подбежав мимо него к старику у старой ольхи.
За ёлками виднелась поляна.
– Разжигайте костёр, – сказал Валентин Росгардович, раздвигая еловые лапы.
Все вышли на ровную полянку посреди чуть пожелтевшего ольшаника с примесью ели. По полянке в панике металась рыжая белка.
– Очумела, – сказала Митанни.
Белка молнией взлетела на дерево.
– Пошли хворост собирать, – сказала Мария.
– А я костёр разожгу, – сказал Пит. – Принесите сучьев потолще, и четыре полена.
– Ладно, – сказал Мак, махнув рукой. – А Митанни пусть здесь сторожит.
Белокурая девочка посмотрела на сестру и осталась стоять возле ели. Ель была чуть выше неё. Вокруг чуть шумел потемневший лес.
……
– Вон дерево поваленное, – показал Мак. – Давай от него отрежем.
– Ага, – сказала Мария.
Она аккуратно отсекла от сломанного бурей ствола уткнувшуюся в землю верхушку со сгнившими листьями, и пристроив лазер поудобнее к плечу, порезала затрещавшее дерево на части.
– Отрежь ещё кусок, – сказал Мак. – Будем на нём сидеть.
Мария оглянулась на него через плечо и отрезала ещё кусок ствола подлиннее. Весь ствол затрещал и тяжело рухнул в сизую лесную траву в густеющих сумерках. Слабо каркнула ворона.
Мария поёжилась.
«Никого…» – подумала она.
Мак понёс два полена, а Мария шла за ним с лазером в руках, перешагивая через валежник. Пахло сыростью, прелыми листьями и грибами.
«Наверно, сыроежек полно», – подумал Мак.
……
Пит притащил из ельника сухую ёлку и доламывал её посредине усыпанной опавшими листьями поляны. Валентин Росгардович сидел на замшелом сером камне у высокой ели и о чём-то думал.
– Готово! – крикнул Мак, подходя.
Звук его голоса полетел и замер в почти тёмном лесу вокруг. Вверху сквозь ветви виднелись тёмно-серые тучи. Пит разогнулся над кучей хвороста из поломанной ёлки и прислушался. К нему подошла Мария.
– Не бей баклуши, – сказала она. – Пошли хворост собирать.
Мак сбросил на землю свои полена. Нa полянке было ещё довольно светло. Слабый ветерок чуть пригибал к земле длинную мягкую траву у края леса.
– А сами что? – сказал Пит.
– А бревно кто потащит? – сказала Мария.
– Ну ладно, пошли, – сказал Пит.
– Посторожи тут, ладно? – попросил Мак Митанни.
– Угу, – кивнула задумавшаяся девочка.
Она была похожа на сказочного оловянного солдатика, уткнувшего своё ружьё прикладом в землю. Поваленное дерево смутно виднелось в глубине леса.
– Мы ещё хворосту принесём, – сказала Мария.
Раздвинув рукой ветви, она наткнулась на дохлую рыжую рысь. Та валялась за деревом прямо возле поляны. Мария остановилась и брезгливо сморщив нос, понюхала воздух.
– Твоя затея? – недовольно спросила она.
– Не-а, – сказал Пит, придерживая ветку.
Тёмная фигура Мака маячила впереди в сумрачном лесу, возле ствола поваленного дерева. Мария притащила хворосту, а Пит с Маком – бревно и два оставшихся полена.
– Так-с… – бормотал Мак, укладывая поленья и сучья. Митанни сидела на брёвнышке.
– У-уу… ещё не разжёг, – сказала Мария, вернувшись с охапкой хвороста.
– А ты умеешь костёр разводить? – спросил Мак, поднявшись.
– Проще пареной репы, – сказала Мария. – Надо вниз палочки положить.
– Ну попробуй.
Присев на корточки, она наломала еловых веточек и сунула под поленья. Пит подошёл посмотреть, таща за дуло своё ружьё по густой траве.
– Сухого мха подложи, – подсказал Пит.
– Не учи учёного, – сказала девочка.
Наложив под поленья ещё сухих веточек и листьев, она щёлкнула зажигалкой. Жёлтые листья вспыхнули, и огонь затрещал по сухому хворосту. Вверх от костра пошёл беловатый дым, и запахло горящими листьями.
– Что, съел? – сказала она, поднявшись с колен.
……
Стемнело. Стало заметно холодней. Лес постепенно становился непроглядным от темноты. Девочки стояли у костра с оружием наготове.
Они видели всякое…
– Хорошее бревно, – одобрил Валентин Росгардович. – Давайте его подвинем поближе к костру.
В тёмное небо летели огненные искры.
– Окочуришься от холода, – сказала Мария, немного стуча зубами.
Она села на гладкий серый камень. Он был еле виден в темноте. Лазер лежал в траве у её ног, как и полагалось.
В данном случае.
– А у тебя подкладка есть? – спросил Мак.
– Какая подкладка? – спросила она, дрожа. – Меховая?
– Ну… ага, – сказал он.
– Не-а, – сказала она.
– Садись к огню, дочка, – ворчливо сказал старик. – А я тут сяду.
Он сел на плоский камень, чуть подобрав чёрную рясу. Пит нырнул в сгустившийся полумрак леса и притащил ещё одно полено.
– Бери, – сказал он Митанни, плюхнув возле камня полено.
Он протянул ей лазер.
– Давай, – сказала она, взяв лазер.
Мак нашёл палку и поворошил ею в огне.
– А где картошка? – спросил Пит, всматриваясь в темноту вокруг разгоревшегося костра.
– Вон под деревом, – кивнула Мария.
– У-уу… мелкая, – сказал Пит, принеся котомку и высыпав из неё картошку.
Эту картошку они накопали в Лемурии. На другой планете… в этой же системе. Но всё равно… совсем в другом мире.
……
Митанни встала на колени перед костром, взяв в руки пару картошек.
– Клади её в середину, – сказал Пит.
Мак сел на конец бревна с морщинистой корой. Девочка на бревне искоса поглядела на него. Серебряная сетка у неё на голове казалась красноватой от костра, а глаза – темными, как ночные озёра. Вверх из огня летели красные искры, пропадая в тёмной вышине.
«Непостижимо…» – подумал сидевший поодаль на камне старец. – «Осенний лес… и одни на неведомой планете. И во всей вселенной… Сверкающей далёкими недосягаемыми звёздами там, за тёмно-серыми облаками. Если бы не старый потрёпанный космолёт, лежащий как валун в тёмном болоте…»
Митанни присела на бревно возле Мака и стала смотреть в огонь.
«Листья не шелохнутся», – мечтательно подумала Мария.
Пит поднял с травы добытую в лесу палку и опустился на полено рядом со старцем. Седая борода старика отсвечивала красным.
– Митанни, – спросил Мак, собравшись с духом. – А от чего эти обереги?
Сидящая рядом девочка сказалась ему таинственным существом вроде засмотревшейся в огонь костра дриады на полянке в глубине дремучего леса. Мария бросила в костёр длинную шишечку, поёрзав на корявой коре марсианского родена. «Клуша», – толкнула она локтём замечтавшуюся Митанни. Мак смотрел на яркое потрескивающее пламя, охватившее верхушки поленьев.
«Хорошо занялось», – подумал он.
– От нечистой силы, – сказала Маша.
– Как это?
– Просто они освящены особым чином, Мак, – объяснила она.
Они встретились взглядом над наклонившейся поближе к огню Митанни. Та сидела, обхватив руками коленки. Рядом в траве валялся боевой лазер.

За спиной у Пита послышалось мягкое ворчанье. Он подозрительно оглянулся на тёмный лес. В лесу водились мохнатые звери. Но они боялись огня.
Обычно.
– Что это? – подняла голову Митанни.
– Медведь, наверно, – сказал Пит, загребая с земли свой бленгер.
– Похоже на голубей, – с сомнением сказал Мак.
Он нащупал рукой в траве свой свольвер.
– Горячо, милый, – сказал Валентин Росгардович, подбросив в огонь сухих веток. – Скорее всего, зубатка… Вроде зелёного попугая с большой головой.
– На севере, папа? – удивилась Мария.
Пит поворошил в костре палкой, и из него поднялся ввысь сноп искр.
– Давай посмотрим? – толкнула Мария Митанни.
– Жди больше, – сказала Митанни. – Там волки ходят…
– Аборигены, – сказала Мария.
Пит на полене прыснул. В глубине леса кто-то завыл. Зверей в тёмном лесу было полно. Все ночные хищники вышли на охоту.
«Вот тебе и попугай», – подумал Пит.
– Можно, я пойду? – сказал Мак, поднимаясь.
Пит открыл рот.
– А… – сказал он.
Валентин Росгардович положил руку ему на плечо.
– Иди, милый, – с хитрецой сказал седой старик в красноватом свете костра.
Мак поднялся с бревна и откинул экранчик свольвера.
……
Войдя в лес, Мак включил обнаружение и сигнализацию. Замшелые стволы и заросли осветились рассеянным белым светом. На тёмном экранчиие свольвера горели угловые красные стрелки вокруг долек зелёного «лимона». Палец левой руки удобно лёг на виброзуммер. Под ногами хрустел валежник и шуршали палые листья. В ночном лесу пахло прелыми листьями и сыроежками. У Мака на шлеме были очки, но он хотел поохотиться без них. В лесу вокруг было тихо.
– А его зверь не загрызёт?.. – спросила Митанни у старика.
Пит хмыкнул.
«Сейчас», – подумал он.
Матёрый звездолётчик с тяжёлым свольвером… Это тебе не голодраный повстанец. Да ещё в этом лесу третьей степени…
«Салаги…» – подумал он, вороша палкой в огне.
Прямо над Митанни в вышине резко вскрикнула ночная птица. Девочка вздрогнула и прижалась к Марии. Та обняла её, потрогав свой лазер в траве.
– Испугалась? – спросил Пит, ухмыляясь.
Мария с любопытством посмотрела вверх. Над нею качалась тёмная ветка. Там, конечно, могла сидеть чёрная рысь с жёлтыми глазами.
Но вряд ли…
– Душа ушла в пятки, – сказала Митанни, бросив свой лазер в траву.
Огонь лизал горящие поленья.
– Мы не так уж часто сидим у костра в ночном лесу, Пит, – сказал старый учитель, подложив в огонь хворосту. – На чужой планете.
Из костра вверх посыпались горящие красные искры. Видно было, как они остывают и гаснут в тёмном воздухе в вышине.
«Как тлеющие звёздочки…» – подумала Митанни.
Стало зябко.
Пит посмотрел на девочек. Они обнялись, сидя на бревне и глядя в огонь. Парень поёжился от сырого ночного воздуха с запахом прелых листьев и лесной земли. Но он не включал обогрев. Справа от него на камне сидел задумавшийся старик с красноватой от огня бородой.
«Мудрец, две девочки и солдат…» – подумал старый учитель.
Тёмный лес и потрескивающий огонь костра. И никого вокруг за триллионы триллионов километров. Только где-то в немыслимой дали вон на той яркой звезде… или на той, чуть видной. Тёмные серые облака слегка рассеялись, и на небе показалась пара звёзд в вышине.
– Попробуем… – сказал Пит, шевеля загоревшейся палкой картошку в костре.
Мария тихонько присвистнула.
– Знаешь, сколько её печь? – протянула она. – Умаешься.
Из темноты вышел Мак..
– Дёру дал, – сказал он.
Он подошёл и встал у костра, опустив свольвер прикладом в землю. От огня пахло горящими поленьями. Языки пламени лизали чёрно-красные головёшки.
– Подвиг разведчика, – сказала смешливая Мария.
– Волки, что ли? – спросил Пит.
– Не-а, – сказал Мак.
– А кто?
– Откуда я знаю, – сказал Мак.
Пит снова пошуровал палкой в огне, и из костра выкатилась маленькая чёрная картошка. Она была еле видна в красном свете огня.
– Картошечка, – облизался Пит, стараясь подкатить её к себе концом обгорелой палки.
Мария фыркнула.
Это ей что-то напомнило… Заснеженную зимнюю дачу и обед из варёной картошки. В прошлом году они пошли в отпуск зимой.
– Дай мне, – попросила Митанни.
Пит подтолкнул картошку палкой, и та подкатилась к ногам девочки. Она подобрала её с земли, покидала из руки в руку и стала ломать, обжигая белые пальчики.
– Испеклась, – сказала она, откусив дымящуюся разломанную картошку у себя с ладони.
Мак поднял с травы палку и стал шуровать в костре, помогая Питу доставать картошку. Горящие головёшки так и посыпали искрами.
– Давай делить, – сказала Мария.
– Ага, – сказал Мак.
Они с Питом стали ворочать и катать картошку из огня палками. Всем досталось по четыре дымящихся чёрных картошки.
– Ну во-от, – разочарованно протянул Пит.
У него одна была совсем маленькая, и явно горелая.
– У меня пять, – сказала Мария, заметив ещё одну в золе около костра. – Бери, Пит.
Она положила на землю соль в круглой жестяной баночке из-под леденцов. Все принялись обжигаясь чистить и есть картошку.
– Ну, хороша картошка? – спросил старик, лукаво подмигнув Питу. – А, поклонник буженины?
– Угу, – пробурчал Пит.
– Пальчики оближешь, – сказала Мария с перемазанным ртом от чёрной картофельной сажи. – А ты, Мак?
– Я посторожу, – сказал Мак, сидя рядом с ней на бревне.
Он не любил есть, обжигаясь. Над головой захлопала крыльями какая-то ночная птица.Митанни проводила её взгдядом через поляну.
«На охоту вылетела…» – подумал Мак.
Он встал, чтобы взять у Пита бленгер. Он немного удивился, что девочки стали есть картошку одновременно. Может, старик сказал? Наверно…
Пит тоже поднялся и потянулся.
«Отлить надо», – тихо сказал он Маку у дерева за поросшим мохом камнем, на котором сидел старик.
Дерево шелестело листьями. Пахло осенью. Мак постоял возле дерева, смотря в тёмный лес и по сторонам. Массивный тёмный свольвер, слегка освещаемый красноватым огнём, валялся около полена Пита. В вышине мерцали в облаках две звезды. Мак зябко поёжился. Он тоже не включал обогрев.
Был не приучен.
«Положим, я умру на этой планете…» – думал Мак, ходя у костра и осматривая тёмный лес. – «Тогда… тут вырастет вишня… Кислая, как клюква.»
Он вспомнил высадку на Линку и слегка ухмыльнулся. Так говорил старик. Мак ему рассказывал, как они объелись там кислых бананов.
«Но тогда…»
Он не мог сообразить одну вещь… Валентин Росгардович посолил щепоткой разломанную горячую картошку и откусив её, сказал:
– О чём задумался, Мак?
Мак остановился, поглядев через костёр. Лицо старого учителя смутно освещалось неровными отсветами красноватого огня.
– Так… – сказал он. – Не пойму, как может вырасти вишня в мезозойскую эру…
– У тебя просто мало информации, – сказал старик, макнув в соль оставшийся кусок картофелины. – Всё равно, что ты не знаешь слов, зашифрованных в кроссворде… То есть ты этого просто не знаешь. А вот если ты знаешь что-то…
Старик замолчал, дожёвывая вторую картошку. Маку показалось, что в кустах за спиной что-то зашевелилось. Костёр уже догорал.
«Ночной лес», – подумал Мак, смотря на костёр.
Огня ещё хватало, но поленья упали, превратившись в горящие красные головёшки. На головёшках появился белый налёт.
Мак не знал, что старик собирается делать.
«Надо бы принести ещё», – подумал он.
– …тогда ты это видишь и можешь постигать, – проговорил старик. – С высоты своего ума, конечно.
– А… – запнулся Мак и прислушался к шороху позади.
– Вот тебе дали везделёт, – сказал старик. – Его характеристики – это сообразительность ума, а то, что он в себе несёт – ум. Не так ли, милый?
Мак кивнул и оглянувшись на кусты позади, выпустил по ним пару иголок. На экранчике бленгера горела красная звёздочка. У этого бленгера было два рецептора.
– Сообразительность ума означает видеть вещи, – продолжил старик, спокойно погладив бороду в красноватом свете догорающего костра и не обращая внимания на выстрелы Мака. – А ум означает постигать скрытую связь вещей. То есть, узнавать и познавать. Сообразительность ума – это то, что на Западе называют КИ, а ум… Ум стоит сам по себе. Ведь сообразительность ума можно увидеть со стороны, а ум – мерится только умом.
– Как дух, папа? – спросила вся перемазанная в саже Мария.
– Конечно, – кивнул старик.
– Можно я ещё полено принесу, Валентин Росгардович? – спросил Пит, поднимаясь.
– Нет, Пит, – сказал старик с красноватой от костра бородой. – Лучше положи в костёр своё.
– А… как же?..
– А сам садись к девочкам, – сказал старик. – Видишь, место свободное пока.
Пит молча встал, аккуратно опустив своё полено в середину костра. От тёмного полена полетели вверх несколько искр.
– А я сообразительная, папа? – спросила Митанни, тоже перемазавшись в картошке.
Она глядела в костёр, думая о чём-то. Красные язычки огня лизали свежее мокроватое полено, обнимая его с двух сторон.
– Хм… – произнёс старик озадаченно. – Ум – голова, а сообразительность – её руки и ноги… – добавил он, помолчав. – Как квадрат и его четыре стороны, согласно всей логике Творения.
Вдали в тёмном лесу снова послышался заунывный вой. Мария прижалась к Митанни. Она знала, как воет голодная стая.
– Волки, – сказала она.
– А может, и похуже… – сказал Пит. – О косматых слыхала?
Старик покосил на него глазом со своего камня и неодобрительно хмыкнул. Он не любил, когда упоминали нечистую силу.
Не к месту.
– А какие стороны? – выручил Пита Мак.
Старик пожевал губами и ничего не сказав, взял с земли последнюю картошку. Чёрная печёная картошка была уже чуть тёплая.
– Какие… – проворчал он про себя, протянув руку и макнув картошку в соль.
Баночка с солью лежала на траве возле ног Митанни. Пит с интересом смотрел на её высокий полевой ботинок, рядом с красноватой от костра солью. Ботинок чуть шевелился.
Но баночка пока стояла.
– Память, распознавание, восприятие и догадливость, – сказал старик, жуя картошку. – То есть запоминание и вспоминание, сличение и различение, объём и скорость восприятия, составление и разложение… которые означают Замысел отпечатленный и нащупанный, одинаковый и разный, объёмный и быстротекущий, восходящий и нисходящий.
Замысел Того, Кто сотворил.
– А как же обощение и различение? – спросил Мак.
Он сел на бревно возле Марии и принялся чистить свою картошку. Пит отошёл от костра, осматриваясь по сторонам с бленгером в руке.
– Лучше сказать обощение и выделение, – ответил старик. – Это ведь стороны самого ума.
Мак перестал чистить тёплую картошку, пытаясь понять.
– Составлять и разлагать – это видеть, как связаны вещи снаружи и внутри. А обобщать и выделять – это видеть, почему они так связаны. Первое – сообразительность ума, а второе – ум.
То есть, видеть и постигать.
В тёмном лесу послышался шорох. Пит замер. В стороне болота сквозь ветви деревьев смутно виднелось чуть светлое небо. Все замолчали. Чуть зашелестели длинные ветви наверху. В вышине мерцали уже три звёздочки. Мак подложил в костёр сухого хвороста, и в небо поднялось несколько огненных искр.
«Ночной ветер», – подумал старик.
Потянувшись к соли у костра, Мак коснулся плечом колена Марии. Она взъерошила ему волосы. Мак разогнулся, забыв макнуть картошку в соль. Лес вокруг слегка зашумел листьями. Мария грустно посмотрела в небо с тремя мерцающими звёздами.
– У меня голова болит, – пожаловалась она.
Мак перестал жевать и посмотрел на девочку в красноватой полутьме от костра.
– Почему?.. – спросил он.
Над головой зашумели ветви.
– Я назад пошла, – сказала она, вставая.
Старик молча смотрел в огонь.
– Я тоже, – поднялся Мак с недоетой печёной картошкой в руке.
Мария посмотрела на него, ничего не сказав. Она повернулась и пошла в сторону болота, где лежала их тарелка. Мак поплёлся за ней с бленгером в руке. Пит поднял голову, посмотрев им вслед. Мария уже скрылась за деревом. Старик молча смотрел в чуть потрескивающий огонь.
Лицо старого учителя освещалось неровными отсветами огня.
– А мы, папа? – спросила Митанни.
Старик с красноватой седой бородой поднял голову и посмотрел в тёмный лес. Только что на полуосвещённой костром поляне было ещё двое.
«Как повилика с дубом», – подумал он.
– Подождём, пока догорит костёр, – проворчал он.
Ему не хотелось уходить.
«Ещё бленгер поволок», – подумал Мак про себя, бредя позади. Вместо свольвера… В поле было ещё не совсем темно. Мария гибко нагнулась к росистой траве в темнеющих сумерках. У неё в руке было зелёное яблоко. Она оглянулась на Мака.
– А, – сказала она, остановившись.
В голосе девочки была грусть.
Они пошли рядом, разгребая ногами осоку под нестройное кваканье лягушек. Котомка с яблоками в руке Марии задевала высокую траву.
– Давай я понесу, – сказал Мак.
– С чего это? – сказала девочка.
У неё за спиной торчал ствол лазера.
…….
С поля повеяло зябким ночным ветром.
Тарелка возвышалась в сумеречной полутьме, как гладкая скала толщиной в четыре метра. В темноте вокруг неясно торчали пучки болотной травы.
– Ты устала? – спросил Мак.
– Ага, – сказала она, отдавая ему котомку.
Мак коснулся тёплой руки девочки.
……
Они подошли к космолёту.
Край тарелки торчал над болотом всего на полметра. За это время он успел погрузиться в мягкую кочковатую землю. Но опасности машина не обнаружила.
– Ты любишь печёные яблоки? – спросила Мария, подняв ногу из болотной осоки и наступив на шероховатую тёмную поверхность.
На небо над болотом выкатилась маленькая белая луна. Ветер гнал редкие белесые тучи. Прошуршала крыльями большая птица.
– Не очень, – сказал Мак.
– А я люблю, – сказала она.
Она нагнулась, взявшись за скобу.
…….
В тамбуре было светло.
Мак помедлил, осматриваясь по сторонам с таким чувством, что никогда тут не был. Мария исподлобья посмотрела на него.
– Ты котомку взял? – спросила она, лизнув царапину на руке.
Мак кивнул, держась за ремень котомки у себя на плече.
Дверь тамбура сдвинулась, и Мария шагнула к себе в каюту. Мак машинально шагнул следом, слегка споткнувшись о выступ тамбура. Мария оглянулась.
– Ходишь за мной как привязанный, – сказала она жалобно. – А у меня голова болит.
Она села на кровать. Мак потоптался, не зная, куда девать свой защитный бленгер. Мария бросила лазер на плиточный пол. Он звякнул, откатившись.
– Видишь, палец порезала, – сказала она, показав ему руку.
– При чём тут голова? – хмуро спросил Мак.
– При том.
Она исподлобья посмотрела на него.
«Что ты пялишься», – подумал он.
Она молча смотрела на него. Мак смущённо пожал плечами и вышел. В беловатом тамбуре с красным люком вверху было прохладней.
«Надо переодеться», – подумал он.
Защёлкнув на стене в рубке бленгер, Мак пошёл в свою каюту. Вернувшись в рубку в домашней одежде, он сел в кресло у пульта, погасил свет и перевёл обзор на тёмный лес. Снаружи наступала лунная ночь с редкими звёздами в тёмно-синем небе в просветах меж чуть светлых облаков. В пульте светились клавиши.
«Долго», – подумал он.
Они были на севере доисторической Европы. За Маком бесшумно раздвинулась дверь, и вошла Мария в белой повязке на голове. В полутьме повязка смутно белела.
– Смотришь? – сказала она и села в кресло.
– Угу, – кивнул Мак.
У неё на голове было просто белое полотенце. Концы его болтались сбоку над ухом. А тяжёлой серебряной сетки не было…
– Растопырь пальцы, – сказала она.
Мак поднял голову. Девочка в тёмном байковом костюме стояла совсем рядом. Посмотрев на неё, он почему-то покраснел.
– Ну растопырь.
Мак пожал плечами и протянул pyкy. У него на ладони оказалось зелёное яблоко. По дороге она собрала несколько штук. Она хорошо видела в темноте.
Митанни тоже.
– А ты умеешь яблоки печь? – спросила она, забравшись на кресло с ногами.
– Угу, – кивнул Мак.
– И доец, и жнец, и яблоков печец, – сказала девочка без видимой иронии.
– Чего-о? – удивился Мак.
Он отвернулся от ночного экрана и случайно засмотрелся на хорошенькую девочку. Её лицо было слегка освещено аварийной лампочкой в тёмном потолке.
– Не выставляйся, Мак, – сказала она.
В глазах девочки была тёмная синь.
«Сама хороша», – подумал он.
– Я пойду полежу, ладно? – спросила она, потрогав мокрое полотенце у себя на голове.
Мак молча пожал плечами и проводил глазами вставшую девочку. Почти бесшумно задвинулась беловатая дверь в полутьме рубки.
«Заболела, что ли?..» – подумал он.
…….
Мак робко зашёл в каюту.
– Преклоняю перед тобою колена, – сказала лежащая на кровати девочка с белым полотенцем на голове.
Она села, потирая рукой красный глаз.
– Маша… ты уже хочешь спать? – спросил Мак, не поняв, что она имеет в виду.
– Сам не знаешь? – сказала она, наклонив голову набок.
– А чего это у тебя?..
– Шерстинка в глаз попала, – сказала она, потерев кулаком глаза.
«Пойду, что ли», – подумал Мак.
– Посмотри у меня на подошве, – остановила она его.
Мак непонимающе смотрел на неё. Девочка протянула с кровати свою ногу без носка. Она полулежала на смятом покрывале, не зажигая света.
Дневного.
– А чего?.. – спросил он, почему-то краснея.
– Да ну тебя, – сказала она и взявшись за ногу, посмотрела на свою ступню.
Она разглядывала её, почти достав пяткой до подбородка. Она могла бы достать и дальше, но было не нужно. Возле большого пальца был волдырь.
– Вляпалась, – сказала она. – Ты можешь мазь принести?
– Какую?
– Там, – махнула она рукой. – Шалфейную.
Мак загляделся на шевелящийся палец.
– Угу, – сказал он наконец.
Он принёс из ванной тёмно-жёлтый тюбик с мазью.
– Ну мажь, – сказала она, протянув ему ногу.
– А-а… тебе это нужно? – с сомнением сказал Мак, вспомнив про её пятку у самого носа.
Она явно не очень нуждалась в его помощи.
– Позарез, – сказала она.
…….
Возле тарелки Пит поскользнулся и сел в лужу. Послышался слабый всплеск. Он поднялся, не выпуская из рук тяжёлый свольвер.
– У-уу… загогулина, – выругался он себе под нос.
– Смотри с юмором, Пит, – сказал рядом в темноте Валентин Росгардович. – Тем более, что мы почти уже дома…
Наверху темнеющей под лунным небом тарелки появилась щель света. Митанни прогромыхала бутсами по тарелке и открыла люк.
……
– Что вы тут делаете в потёмках? – спросила Митанни.
Maк с Марией сидели в каюте и смотрели в ночное окно на бескрайний звёздный небосвод. Луна зашла наполовину за облако.
– Ничего, – неохотно проговорил Мак.
– Беседуете?
– До упаду, – сказала Мария, отвернувшись от окна.
Зажёгся свет в матовых стенных лампах. Одна была возле окна в серой стенке, у Марии над головой. Мария подняла руку, потрогав холодную бронзу иллюминатора.
– Сейчас будем ужинать, – сказал вошедший Пит.
Он держал во рту черенок зелёного листа ольхи.
– Садись, Пит, – сказала Митанни в чёрной кожаной куртке.
– Ага, – сказал Пит, сев за стол к Маку.
Он вынул изо рта листок и положил на кровать.
– А где моя картошка? – толкнул его Мак.
– Там, – сказал Пит. – В каюте забыл.
– Вспомина-ание, – вздохнув, протянула Митанни.
– Вот у слонов память… – сказал Мак.
– Ну, – сказал Пит. – И догадливость тоже.
Он ухмыляясь посмотрел на белокурую девочку с тёмными как фиалка глазами. Она не догадалась, зачем он оставил там картошку.
– Не зубоскальте, – сказала Мария.
Митанни пошла переодеваться, а Мария побежала в рубку за чаем.
…….
– Ну, что вам такое рассказать? – промолвил Валентин Росгардович, отставив недопитую чашку с чаем.
Каши сегодня не было… Старик считал, что они уже наелись. На столе перед Маком валялись чёрные очистки от двух печёных картошек.
– Валентин Росгардович, – сказал Мак, – а почему из других галактик не возвращаются?
Старик ничего не ответил.
– Почему?.. – произнёс он наконец, обведя глазами сидящих за столом. – Возвращаются… Он как-то странно посмотрел на Мака.
Маку стало не по себе.
– Солдатские мифы, – пробормотал старик про себя.
Пит перестал мешать ложечкой чай. В каюте стало тихо. Обе девочки смотрели широко раскрытыми глазами на старика с белой бородой. Как будто увидели его первый раз в жизни.
– Глубокая вода, милые… – задумчиво проговорил он. – Детям разрешается бегать только по мелкой воде.
В окно светила маленькая луна и звёзды, но было темно, как на картине ночного пейзажиста. Типа младшего ван Мейера.
– А ты бы полетел, Мак? – спросил старый учитель, кашлянув.
Девочки повернулись к Маку. Они сидели рядышком на малиновой кровати, напротив Мака с Питом. Мак облокотился о раму тёмного окна.
– Ну… а чего? – пожал он плечами.
Вообще-то он мечтал об этом с детства.
– И я тоже, – уточнил Пит, прихлебывая сладкий чай.
Старик посмотрел на них из-под густых бровей.
– Натерпитесь страху, – сказал он. – А вернётесь, если будет с вами святой.
Как будто собирался завтра отправить их куда-нибудь в МКХ-5. У Мака на лице отразилось нечто вроде «что поделать?..»
– А кто там живёт, папа? – спросила Митанни.
– Вообще-то никто, – ответил старец в чёрной рясе. – Почти… А ведь я об этом уже упоминал, милая.
Митанни удивлённо расширила глаза. Она имела в виду совсем другое… Совсем не то, что он упоминал. Тем более, что она не очень в этом разобралась, хотя и помнила дословно.
Всё, что он говорил.
– Ну а видовая миграция нечистых оттуда в нашу Галактику и означает сжатие Вселенной. Ведь переходя на положение гуманоидов, они тушат свои галактики, не так ли? Ибо из гуманоидов не образуется материальный край Творения.
– А как гуманоиды вытесняют людей на умирающих планетах? – спросил Пит.
Его давно уже интересовал этот вопрос, с точки зрения охотника.
– Ну как, – сказал старик. – Ты же знаешь… миграция человечества – это не просто переселение, а отделение живого от мёртвого. То есть, души от тела. Тело без души умирает, а мёртвое в нём – остаётся жить. Образно говоря, гуманоидные цивилизации на старых планетах – это белые скелеты Человечества, которые оно оставляет за собой на своём пустынном звёздном пути… В зеленоватых глазах Пита было недоумение.
Он имел в виду совсем не то…
Старый учитель посмотрел на него, весело блеснув синими глазками из-под густых белых бровей. Мария слушала их, поставив локти на стол и положив голову на ладони.
– И умирает оно быстро, – добавил он серьёзно. – Как тело с пронзённым сердцем и отсечённой головой… В течение сорока лет.
Пит мигнул.
– То есть, переход Человечества к новой планете и есть умирание бывшей. Иногда это означает путешествие длиной в сорок лет к соседней звезде, а иногда – собирание Человечества на старую или новую планету в течение сорока лет.
Как мы с вами уже говорили…
В последнем случае на всех обитаемых планетах остаются его капли, кроме той, с которой оно вышло – его бывшей Земли. Она одна умирает и становится старой планетой.
……
После чая Мак пришёл в полутёмную рубку. Он сидел в кресле и смотрел в окно. Нa неведомую планету с чужим звёздным небом…
– Мечтаешь, Мак? – неслышно вошёл Валентин Росгардович из своей каюты в дальнем конце рубки.
– Да-а, – сказал Мак, неловко поднимаясь.
– Сиди, сиди.
Старый учитель уселся в кресло Митанни, повернувшись к Маку. Мак почти не видел его лица. Он не включал внутреннего света.
– Ты слишком податлив, мой друг… – проговорил старик, помолчав. – Если любишь девочку, то не давай ей поблажки… Будь ей вместо отца.
Мак молча смотрел в ночную небесную темноту с мерцающими звёздами. Они были так далеки… он не мог себе этого представить.


************


Было без пяти десять вечера.
На столе у потемневшего пасмурного окна стояла тяжёлая гранёная банка с зеленоватым мёдом. Пит сидел и методически выжимал зелёненькие лимы в большую ложку, поливая мёдом из банки и принимая внутрь. Ложка была в два раза больше столовой.
– Откуда достал? – спросил Мак.
Девочки с Питом ходили в лес собирать жёлуди и орехи, а он возился с регуляторами в подвале. И не знал последних новостей.
– Мария дала. Лучше всего от горла.
– Врёшь ты всё, – сказал Мак. – А сиропа нет? – спросил он, указывая на лим.
Он вспомнил, что Мария упоминала о лимах, в Лемурии.
– Откуда? – сказал Пит.
– Ну ладно, давай письма писать, – сказал Мак. – Скоро на Гею пойдём.
– Да ну, – сказал Пит. – Я звуковое пошлю.
– Ну ладно, – сказал Мак. – Как хочешь. А Крису?
– Скажи ему, чтоб подавал прошение к нам. Раз старик не против…
– Да не разрешат.
– А может, разрешат, – сказал Пит. – Пускай напирает на родственные чувства.
– Не родственные, а дружеские.
– Один хрен.
– Ну-ка, подвинься, – сказал Мак, пробираясь к окну.
Пит прижал ноги к кровати, и Мак пролез на место у окна. Он посмотрел на пасмурные тучи и вспомнил про свои именины. Завтра будет суббота…


************


– Ну-с, милые, – сказал Валентин Росгардович. – начнём, помолясь.
Он перекрестился, посмотрев на иконы. Под иконами чернело звёздное небо. Тарелка снова разгонялась… прочь из этой системы. Мак смотрел на обзор. Планета Агнилена, с которой они улетели, горела яркой звёздочкой. Она была обведена белым кружком.
– Сегодня у нас символика, – задумчиво сказал старый учитель. – Поговорим о символике брака.
Все зашуршали тетрадями. Пит на «Камчатке» поёжился от утреннего холодка, доставая из парты пенал, а из пенала ручку.
Старик молчал, задумавшись.
– Вот что, милые, – сказал он. – Этот урок вам не надо записывать… Он не будет для вас практическим, а понадобится вам только для понимания Писания.
Митанни развернула конфету и бросила бумажку на столик сбоку.
«Что-то новое…» – подумал Мак.
– Поскольку вы должны его понимать… усвоили? – добавил старик, хитро посмотрев на Мака и Пита.
Мак кивнул.
– Ну вот… а Мария и Митанни пусть пока займутся хозяйством, в каютах.
– Хорошо, девочки?
– Да, папа, – послушно сказала Мария. – Нам надо ещё носки заштопать, а то у Пита уже две дырки.
Митанни с конфетой во рту встала с кресла.
– Пошли, Таня, – сказала Мария, поднявшись.
Уходя, девочка со значением посмотрела на Мака.
……
– Итак, браком считается союз мужчины и женщины, в котором оба или один из них желает быть верным другому, – сказал старый учитель, – когда дверь за девочками закрылась. – Поскольку земной союз воплощён, то и признаком верности в нём будет плотская верность. Ибо без плоти нет и неверности, на Небе – абсолютно, а на земле – относительно, то есть в реализации. Иначе говоря, плотская верность и означает отсутствие реализованной неверности… понятно? – проворчал старик в чёрной рясе. – Брак же делится на следующие виды:

1) Истинный – ложный,
2) Действительный – недействительный,
3) Позитивный – негативный,
4) Законный – незаконный,
5) Небеснообразный – земнообразный,
6) Правильный – искажённый,
7) Полный – неполный,
8) формальный – неформальный. Поясним:
 
Истинный брак – добровольный, с одним мужем, между людьми, между мужским и женским полом, между натуральными полами, между живущими на земле, между непривороженными, между умственно полноценными, а ложный – нарушает одно из этих очевидных условий;
В действительном браке хотя бы один супруг желает быть верным, а в недействительном оба не желают;
В позитивном браке преобладает верность, а в негативном – измена;
Законный брак – между людьми одной расы, а незаконный – между людьми разной расы;
В небеснообразном браке есть небесная любовь, а в земнообразном – нету;
В правильном браке – одна жена, а в неправильном – полигамия;
Полный брак означает соединение души и тела, а неполный – только души или только тела;
Формальный брак освящён Церковью, а неформальный – не освящён.
Старик кашлянул.
– Поясним далее, – сказал он, хитро улыбаясь в белую бороду.
Или это Маку показалось… Пит слушал со скучающим видом. Во всяком случае, он был доволен, что не надо ничего записывать.
– Живущий на земле, в отличие от умершего, находится в первичной Земной сфере;
Если один супруг полностью верен, то в браке по определению преобладает верность, ввиду того, что верность и неверность подобны свету и тьме;
Во всяком земном явлении содержится понятие степени, но в разных явлениях оно проявляется по-разному: так, в категории законности брака оно более заметно, чем в других;
Каждая категория делится в соответствии с логикой на две и так далее: например, истинный брак – может быть прочный или распадающийся, прочный – по причинам внешним или внутренним, и так далее;
Под Церковью подразумевается одна из истинных Церквей…
Старик замолчал, задумавшись.
– Поясним далее, – сказал он, помолчав. – Распад брака означает, что он стал ложным, недействительным, не действующим или отменённым… Говори, Мак.
Мак встал.
– А если оба не желают быть верными? – спросил он.
Старый учитель покачал головой.
– Это и есть недействительность, – ответил он. – В отличие от не действующего брака, в котором отсутствует соединение. Если же брак не действующий с самого начала, то его пока нет.
– А чем они отличаются от ложного?
– Тем, что там мы говорим о форме, а тут – о сути. То есть, брака нет в данный момент, если он недействителен или не действует, и он ложный, если он не добровольный и так далее… Ложный по форме или не существующий по сути.
– В чём разница? – проговорил старик, увидев на лице Мака смущение. – В том, что говоря о форме, мы говорим о возможности обмана и искреннего заблуждения одного или обоих супругов, а говоря о сути, мы это исключаем, оставляя возможность самообмана одного или обоих супругов: самообмана сердца в случае недействительного, и ума – в случае не действующего брака.
Мак сел.
– А в не действующем браке один или оба супруга находятся в добровольной и бессрочной разлуке, – продолжил старик. – И соответственно, мы имеем здесь односторонне или двусторонне не действующий брак. Иначе говоря, если одна или обе стороны желают быть верными, но в окончательной изоляции от супруга, и эта изоляция существует – то брака нет по сути. Сравните полиандрию – ложный по форме брак, и полудобровольную окончательную изоляцию – не существующий по сути брак: как треугольный квадрат и недорисованный квадрат…
Старый учитель ожидающе посмотрел на Пита.
– А что такое полиандрия? – спросил тот, опустив руку.
– Многомужество.
– А, – сказал Пит.
Валентин Росгардович помолчал, глядя на простодушную и слегка веснушчатую физиономию Пита. В рубке слегка пахло лесом.
– Хм… – произнёс старик. – Многожёнство – это искажение Реальности, в которой Творец и Творение соединены как муж и жена, а многомужество – извращение Реальности, по той же причине. Понятно, Пит?..
Пит кивнул.
«Надо Машин лазер проверить», – вспомнил он.
Как охотник, он отвечал за всё ручное оружие.
– Поэтому многожёнство только утяжеляет брак, – сказал Валентин Росгардович, улыбнувшись в бороду, – а многомужество делает его ложным. Потому что если у многожёнца все жёны составляют одну совокупную жену, и неверность одной из жён делает неверной всю женскую сторону, то множественность «мужей» просто не даёт жене или совокупной жене быть верной. Ибо Творение можно себе представить как множество, а Творца – нет. Поэтому в религии многожёнство является тяжестью, а полиандрия – блудом.
– А если все жёны верны? – спросил Мак, слегка смущаясь.
– Правильный вопрос, – похвалил Валентин Росгардович, довольно улыбаясь в седую бороду. -Многожёнство несколько искажает Реальность, представляя Творение как множество. Следовательно, оно хуже правильного брака, соединяющего мужа и жену. Будет ли оно хуже только символически, или также и физически? Конечно, и физически: ибо в реальности символ и то, что он представляет, являются одним целым. Откуда и видим, что жёны многожёнца являются одной совокупной женой. Иначе говоря, много жён – примерно то же, что одна жена с очень отяжелевшей плотью… Что это значит, милые? Вы это встречали в литературе…
Пит слегка заинтересованно выглянул из-за шкафа «Оки».
– Поставьте себя на место жён верного гарема древнего султана или барона на Норре, – пояснил старик.
Мак хрюкнул от смеха.
– Если можете, – добавил едко старик с седой бородой.
Пит снова скрылся за шкафом с вмятиной от пули на поцарапанной салатовой эмали.
– А верная плоть отяжеляется сатаной через потребляемую человеком материю – воздух, воду и пищу. Особенно животную, поскольку она уже является продуктом его воздействия, в разной степени. В отличие от растительной пищи, которая является продуктом непосредственного усвоения материи давшими земной плод Богу святыми душами во вторичной Земной сфере, и поэтому – самая чистая, то есть лёгкая…
Мак слушал, не шевелясь.
– Хгм, – хмыкнул старик, остановившись и погладив седую бороду. – Из чего следует… м-мм… следующее: если муж неверен, то он – остаётся мужем, и поэтому жена должна быть верной; а если жена неверна, то она – перестаёт быть женой, и поэтому муж не должен с ней общаться, как и с любой блудницей. Если же общается, то должен каяться, как и в случае с любой блудницей. То есть, соединяться плотью с неверным мужем – не грех для жены, а соединяться плотью с неверной женой – грех для мужа. Если же она покается и снимет с себя состояние неверности, то брак может восстановиться. Потому что жена отвечает только за себя, а муж отвечает и за себя, и за свою жену. Если река войдёт в осквернённое озеро, она осквернится, а если озеро примет один из рукавов вместо целой реки, оно не осквернится.
И потому Бог дал мужу отвечать и за себя, и за свою жену, а жене – только за себя: ибо неверный муж не оскверняет свою жену, и покаявшись в неверности – может спастись; а неверная жена оскверняет своего мужа, и если бы отвечала и за него, то – как могла бы спастись, даже покаявшись? Ведь покаявшись, можно очистить свою скверну, а не чужую, не так ли? Итак муж не отвечает за грех жены, потому что не оскверняет её, а жена не отвечает за грех мужа, потому что отвечает только за себя… У тебя вопрос, Мак?
– Да, – сказал Мак. – А вот… жена или одна, или их больше… где тут степень?
– Ну-у, – покачал головой старик с седой бородой. – Подумай, Мак… больше фантазии. Активная логика требует фантазии и воображения. Скажем, ты увидел красивую женщину и представил её своей женой. Вот тебе и степень. А вообще, почаще читай Святое Писание.
Ну а если говорить шире – старайтесь никогда не считать абсолютным то, что им не является. В любом человеческом утверждении кроется изъян. И поэтому нам нужно объяснять свои мысли, и объяснениям этим нет конца.
А Творцу – не нужно, и у Него нет в этом нужды.
Не так ли, Мак?..
Мак кивнул.
– Так-с, милые, – проговорил Валентин Росгардович. – А теперь рассмотрим брак подробнее. Мак поднял руку.
– Что, Мак? – сказал Валентин Росгардович, кивнув.
– А незаконный брак? – спросил Мак. – То есть, не освящённый Церковью?
– Ну-у… в этом смысле, все настоящие браки законны, но не все освящены Церковью, – сказал Валентин Росгардович. – То есть, истинный брак законен по сути, если он действителен, и законен по форме, если он освящен Церковью. Освящён по вере одного или обоих супругов, если они делают его законным по сути. Потому что брак может быть законным только по сути без формы законности, но не может быть «законным» только по форме, – ведь тогда он и будет законным только по форме, то есть незаконным. Что и видно из обряда венчания в истинной Церкви.
А вообще, понятие церковной законности вытекает из практической функции Закона на служении человеку: «не человек для субботы, а суббота для человека «. И посему затемняется формальным подходом.
Но не будем отвлекаться.
Итак, в любом земном браке есть две стороны: брак-верность и брак-измена, с преобладанием того или другого. Потому что и помышление об измене является изменой… как вы уже знаете.
«Ну да», – недоверчиво подумал Мак.
Он не очень верил в свои помышления об измене. Порой он и сам не понимал, на небе он или на земле, когда рядом была Мария.
– Каждая из этих сторон развивается по четырём этапам, – продолжал старый учитель, и этапы брака-верности таковы:
муж обращается к Богу – жена обращается к мужу – муж работает «на себя» – муж работает Богу как сын. Поясним:
Обращаться к Богу означает желание быть верным Ему;
Обращаться к мужу означает желание быть верной ему;
Работа «на себя» – это добровольная работа на себя без материального вознаграждения, то есть хобби;
А сыновняя работа Богу – это служение Богу с материальным вознаграждением от Него.
Но поскольку желание имеет две стороны и делится на два вида, то поясним далее:
Желание сердца делится на осуществлённое и неосуществлённое, а хотение ума – на воплощённое и невоплощённое, и обращение – это плод желания и хотения осуществлённого и воплощённого.
Пит старался положить свою тетрадь параллельно салатовым клавишам движения на пульте. Она всё время немного сползала по наклонной серой крышке столика.
– Ну так вот, – проговорил старый учитель, понаблюдав минутку за руками и синей тетрадью Пита.
По временам из-за шкафа «Оки» показывался и курносый нос с подбородком. Пит сразу догадался, что старик не будет спрашивать этот урок.
– Этапы брака-измены таковы:
Муж изменяет Богу – жена изменяет мужу – муж работает «на людей» – муж работает Богу как раб. Поясним:
Изменять Богу означает нежелание быть верным Ему;
Изменять мужу означает нежелание быть верной ему;
Работа «на людей» – это работа за материальное вознаграждение;
А рабская работа Богу – это служба Богу без материального вознаграждения. Как видите, Бог питает и греет всех живущих в теле, но благоволение Божье награждает человека явно за его добрые дела. А на земле явно – и значит материально…
Мак поднял руку.
– А если вынужденная работа Богу? – сказал он, встав.
Старик замолчал, посмотрев на него из-под густых кустистых бровей.
– А ты задумывался над тем, что качества Сущего – это грани одного Целого? – спросил он.
Мак смущённо пожал плечами.
– Работа Богу – это добрые дела, а добрые дела не могут быть вынужденными, не так ли? Иначе говоря, есть служение и служба. Добровольная польза Творению – это служение Богу, а невольная польза Творению – это служба Ему. Первое является работой Богу, а второе – по сути нет…
Старик взлянул на переступающего с ноги на ногу Мака.
– Ну-у… когда мы говорим «служба Богу без материального вознаграждения» – мы и имеем в виду вынужденную службу Богу. Понял, Мак?
Мак кивнул, садясь.
– А слово «работа» я употребил просто для симметрии с предыдущим звеном смысла. То есть, с позитивной половиной этой системы. Служение и служба – это взаимодополняющие качества любой твари, от змеи до святого, и всё дело тут в пропорции… Как и в любой паре взаимодополняющих качеств, – вздохнув, сказал Валентин Росгардович и остановился. – Понятно, Пит?
– Угу, – промычал Пит, высунув слегка веснушчатое лицо из-за шкафа.
– Особенно противных, – сказал старый учитель. – Поясни-ка, Мак, – добавил он, смотря на Пита.
Мак поднялся.
– А у нас говорили отталкивающихся и притягивающихся, – сказал он.
– Ну что ж, – сказал старик. – Можно и так… Взаимодополняющая пара делится на два вида: взаимоотталкивающуюся и взаимопритягивающуюся, которые и называются противной и родной взаимодополняющей соответственно… Приведи-ка нам лучше пример.
– Чёрный и белый – противоположные отталкивающиеся цвета, а красный и синий – противоположные притягивающиеся, – сказал Мак, вспомнив лекцию профессора Ван Дэйла.
– Хорошо, – довольно кивнул старый учёный. – То есть, в приложении к цвету, контрастные и обратные…
Почему же и в низшей из падших тварей есть служение Богу? – По той самой причине, что существование – следствие Жизни, а служение – её свойство.
Жизнь и отсутствие жизни, полнота и пустота, спасение и погибель, служение и служба – грани одного и того же диалектического смысла в Творении. А спасение и погибель твари определяются общим балансом её осуществлённого и неосуществлённого желания Жизни, в меру её воплощённого и невоплощённого хотения Жизни. Ибо сердце направляется головой, а голова принадлежит сердцу.
Желание Жизни и есть желание быть верным Богу.
Для ясности желание и хотение можно назвать стремлением, и степень реализации стремления к Жизни будет степенью спасения твари, где количество переходит в качество, как и всегда, при перевесе в общем балансе взаимодополняющего смысла…
Пит поднял руку.
– Что, милый? – спросил старый учитель.
– А почему желания не исполняются? – сказал Пит, чуть сутулясь.
Он стоял, касаясь парты и опираясь на неё рукой.
– Какие, например?
– Ну… вообще, – помялся Пит.
– Где желание, там и старание… А где старание, там и исполнение, милый, – сказал старик. – Почаще читай Пи- сание, на сон грядущий. Но давайте не отвлекаться.
Периодичность этих стадий верности и измены равна разнице в возрасте мужа и жены, причём:
Если они родились в один день, то жена достигает своей стадии в том же возрасте и одновременно;
Если жена моложе, то она достигает своей стадии в том же возрасте через разницу лет;
И если жена старше, то она достигает своей стадии через разницу лет в возрасте, большем на двойную разницу лет.
Заметьте, что эти стадии не равнозначны, а соразмерны: у каждого своя мера верности и своя мера измены…
Старик посмотрел на Мака.
– Ну, Мак?
– А почему стадия жены только одна, Валентин Росгардович? – спросил Maк.
– Ну-у.. потому, что жена играет в паре роль сердца, а людей считают по головам.
Пит прыснул.
– Как овец, милый, – сказал старый учитель, наклонившись над пультом, чтобы увидеть Пита
за зелёным эмалевым шкафом.
Мак посмотрел на следы от пуль с отбитой эмалью и представил себе двух учениц седьмого класса и заросшего охотника с рыжей бородой. Вчера вечером Мария рассказала Маку эту историю. Когда они сидели одни в полутёмной каюте…
– Запиши себе личное задание, – добавил Валентин Росгардович. – Прочитать девятую и десятую главу Евангелия от Матвея.
Пит открыл тетрадь, записывая задание.
– Да, – кивнул Маку старик с седой бородой.
– А если у старого бобыля есть работа и всё остальное?
– Представь себе, что двое поженились в сорок лет. Брак реализован в сорок лет, но был отпечатан в их судьбе с самого начала. Но если брак и не реализован, он всё равно отпечатан в судьбе человека с самого начала, – что и делает его браком, собственно.
У каждого человека есть своя земная половина.
Ангелы падают на землю, разбиваясь на половинки. Половинки перемешиваются в пространстве и во времени, но всегда видят друг друга в этом заколдованном царстве, хотя бы мельком и хотя бы во сне. А если человек всю жизнь одинок, то его небесная половинка и есть его земная половина. Это – нереализованный брак, и он отпечатывается в судьбе человека точно так же, как и реализованный. Иначе говоря, если человек всю жизнь одинок, в его судьбе отпечатывается нереализованный брак с его потерянной на земле небесной половиной, а если он в этой жизни женат или замужем, в его судьбе отпечатывается реализованный брак с его земной половиной.
Потому что небесные пары на земле разбиты.
Конечно, повторные браки усложняют картину – потому что в судьбе человека отпечатываются все его настоящие браки. А настоящий брак – это позитивные браки четырёх первых категорий и все браки четырёх последних категорий.То есть, истинные, действительные, позитивные, законные, и небеснообразные и земнообразные, правильные и искажённые, полные и неполные, формальные и неформальные. Если брак не отпечатан в судьбе человека, он – не настоящий, а ненастоящий брак является изменой настоящему – реализованному или нереализованному.
Напомню, законный брак – это брак внутри своей расы.
– Хм, – произнёс Мак. – Значит, все люди смешанной расы – это плод блуда?
Старец усмехнулся в бороду, взглянув на него из-под седых бровей.
– А ты не знал, Мак?
Мак пожал плечами.
– Впрочем, и народы чистых рас лишь относительно чисты. Хотя только в них и сохраняются святые ветви человечества – чистые от блуда сердцем и умом: расой и религией, то есть богопознанием.
– А положительные смешанные народы?.. – спросил Мак.
– По милости Божьей, – ответил старец.
Мак не очень понял, но не стал спрашивать.
– И последнее, что вам надо заметить, – сказал старый учитель, погладив белую бороду. – Измена мужа Богу реализуется в жене как измена мужу, а верность Богу – как верность мужу. Этим косвенно подтверждается древнееврейское предание, согласно которому девственность означает спасение, а полная верность в браке равнозначна девственности супругов, и потому главная забота Всевышнего тут – подыскивать человеку его половину, склеивая пары для земного странствования. Читайте об этом в девятнадцатой главе от Матвея и в посланиях апостола Павла коринфянам и эфесянам… Запиши и ты себе, Мак.
– А почему склеивать, Валентин Росгардович? – сказал Мак, слегка холодея. – Разве они не вечны?
До него дошло, что старик сказал о реализованном браке.
Старый учитель сурово посмотрел на Мака из-под густых седых бровей. В холодных как синие льдинки глазах, была то ли грусть, то ли жалость…
– Конечно, Мак, – промолвил он. – Вечные пары разбиваются о землю, и не соединяются на ней. Ведь падение с Неба и есть Разъединение. Во всех смыслах…
– Не так ли, милые? – добавил старик веселее. – А ты не грусти, Мак… у Бога всего много. И в том числе исключений из законов Неба и земли. Ведь на то и законы, чтобы делать из них исключения… запомни это, Пит.
Мак улыбнулся..
«Запомни это, маленький Пятачок.»
– Правило без исключений так же абсурдно, как закон без законодателя, – продолжил старик. – Ибо установивший закон не может быть ему подвластен, по определению. Творящий всегда выше своего творения. А если не так, то он уже не тот, кем был вначале. Что не относится к Богу… Итак, установивший закон ему не подвластен. А не реализованная возможность – не реальна. И потому установивший закон обязательно его нарушит.
Не так ли, милые?
В этом и отличие живого от механического. Духа Святого от заводного человечка. И если бы не Богоносность, мы все были бы заводными человечками.
– А-а… почему тогда Бог отдал Сына Своего для исполнения закона о наказании за грех? -спросил Мак.
– Ты просто не так понял, Мак, – усмехнулся старик в бороду. – Сам посуди… нарушил закон один, а наказан другой. Это не похоже на исполнение закона. И не является таковым, по определению. Наоборот, нарушая Свой закон, Бог под видом его исполнения помиловал всех, кто хочет быть помилованным. Ибо свободную душу можно спасти только приведя к покаянию, а привести к покаянию – только добровольно пострадав за неё.
И не только на Кресте.
Страдание другого за те же грехи вызывает страх Божий, а добровольное страдание за других такого же грешника как ты вызывает покаяние. Потому Господь и называет нас Своими меньшими братьями. Ведь Он везде… там, где милость и любовь.
Прозвенел звонок. Мак сидел, задумавшись. Чтобы переварить всё сказанное, мало было десяти минут. Скорее всего, тут понадобились бы часы.
Или годы.
– Ну а теперь, Пит, пойди позови девочек, – закончил Валентин Росгардович, откинувшись на серую спинку чашеобразного мягкого кресла.
Он немного устал.
– Есть, мэтр, – сказал довольный Пит.
……
Было уже двенадцать тридцать.
– Вот и все в сборе, – сказал Валентин Росгардович, когда все уселись по местам.
У него на пультовом столике стояла пустая белая кружка. Во время большой перемены он пил своё кофе с молоком один в рубке.
– Давайте повторим пройденное, – добавил старик в чёрной рясе. – Пит, назови цикл космического круга…
Шёл урок истории. Мак задумался.
……..
– Как ты думаешь, Пит, могут карлики обнаружить наш шарик в метеоритном кольце Агнилоры? – спросил Валентин Росгардович, с аппетитом доедая манную кашу.
– Не знаю, – пожал плечами Пит.
– А среди камней на поверхности Ники?
Пит молча пожал плечами.
– А что, Валентин Росгардович? – спросил Мак.
– И я не знаю, – сказал убелённый сединами старец. – Представьте себе.
Он отложил в сторону белую миску.
– У нас тут контакт? – спросил заинтересованно Мак.
– Да, Мак.
– Регулярный?
– Нет, по линии Дальней разведки.
– А… – разочарованно протянул Мак.
Он доел свою кашу и принялся за кофе.
Какао больше не было. Правда, он больше любил кофе. Но девочки готовили вкусное какао. Не такое, как в столовой на звездолёте.
Не считая кафе, конечно…
«Надо было собрать там…» – подумал он.
– Не-е, – помотал головой Пит. – Они не могут. Он ведь не круглый небось. И порода та же.. Только если проследят.
Мак отхлебнул горячего кофе с молоком. Девочка рядом с ним повернула тёмно-рыжую голову. На этот раз она сидела рядом с ним.
– Порода… – повторил Валентин Росгардович, вытирая белые усы. – Tы что, забыл о сверхтехнике?
– А они за нами следят, папа? – спросила Маша, таинственно понизив голос.
Она задела локтем Мака, соскребая остатки белой каши из своей миски. Мак заметил, что слишком придвинулся к ней, и отодвинулся.
– Скорее всего, да, – ответил седобородый старик.
Пит мрачно хмыкнул.
– А когда нам пироги печь, папа? – спросила Митанни.
– Ладно, девицы и рыцари, – проговорил старик, поднимаясь. – Вечерний урок сегодня отменяется, и на завтра ничего не задано… готовьтесь к именинам. Встретимся к ужину.
– А кофе, папа? – удивилась Митанни.
– А кофе я беру с собой, – пробурчал он, взяв свою кружку.
Все проводили глазами чуть сгорбившегося старого учителя в чёрной рясе. Серая кожаная дверь за ним тихо закрылась.
……
Мак поставил на стол пустую чашку с молочно-кофейной гущей на дне.
– Ну, вы с Маком пойдите почините там что-нибудь, а мы будем пирожки делать, – сказала Мария, вставая.
– Ладно, – сказал Пит.
Он открыл люк возле сундука анализатора и стал спускаться в подпол. Он любил повозиться с замысловатыми механизмами.
– Я пойду почитаю, – сказал Мак.
– Ага, – откликнулся Пит и скрылся внизу.
Мак ушёл в свою каюту.
Мария и Митанни мигом убрали со стола и стали доставать из шкафчиков все, что нужно для готовки. Для начинки у девочек было припасено лукошко грибов, картошка с луком и сладкие жёлуди. О грибах не знал даже старик. Сначала они замесили тесто для пирожков.
– Хорошее тесто, – со знанием дела сказала Мария, попробовав его пальцем.
Тесто аппетитно пахло остатками горчичного масла, накапанного из стального краника в буфете. Растительного масла больше не было… Папа сказал, что можно потерпеть без него до следующей высадки.
– Пойду посмотрю, что Мак делает, – решила она, облизав палец.
– А я начну грибную начинку, – мечтательно сказала Митанни. – Ладно?
В красном фартучке она была похожа на фею, стряпающую тающие во рту пирожки с начинкой из размолотых заморских орехов. Она представляла себя то на кухне в замке у великана, то в старинной английской усадьбе в глуши возле Баскервильских болот.
Поздно вечером.
……
Мак читал свою потрёпанную книжку, лёжа на зелёном одеяле верхней полки. Одеяло было пристёгнуто и без единой морщинки.
– Знаешь что? – сказала Мария. – А мы уже тесто замесили.
– Да? – сказал Мак, чуть свесив голову через бортик.
– А чего ты читаешь?
– Да… то же самое.
Вчера она видела у него эту книжку. Всего в библиотеке в каюте учителя было книг пятьдесят, не считая пары каких-то древних фолиантов.
– “Сорок пять”, да?
– Угу, – кивнул Мак, положив подбородок на тёмную полированную перекладину.
Книжка была очень интересной.
– Можно, я тут посижу? – просительно сказала девочка.
– Ну… – пожал плечами Мак. – Как хочешь.
Он посмотрел на Марию, и она увидела в его глазах нечто другое… то, что он не мог высказать. Во всяком случае, до сих пор.
– Конечно, – сказала она. – Я тебя люблю, Мак. Больше, чем малину… как…как не знаю, что.
Мак покраснел до корней волос, но не только от смущения.
«Как будто кружку рома дерябнул…» – подумал он.
Забыв, про что читал, он положил книжку на одеяло обложкой вверх, и спрыгнул вниз.
…….
Пит проверил аккумуляторное хозяйство и обнаружил неисправность датчика гидроаккумулятора. Тот явно протекал. Не так уж заметно, но всё же… Заменив проволочный гидродатчик, он стал чистить внутренности главного боевого лазера. Для этого пришлось повозиться, частично его разобрав. «Ничего, авось пока не понадобится», – подумал Пит, усмехаясь про себя.
Зарешечённая лампа в середине потолка тускло освещала слегка запылённые кожухи агрегатов. Питу был не нужен общий свет.
Все пирожки уместились на два противня. Митанни вложила их в печь и закрыв узкую прозрачную крышку, осмотрелась. Вокруг никого не было.
«А где же она?» – удивлённо подумала девочка, моргнув наивными глазами с длинными ресницами.
В глазах была тёмная синь.
Пожав плечами, она пошла в свою каюту. Но она была пуста… Только на столе валялась её недочитанная книжка со сказками.
– Вот вы где засели, – воскликнула Митанни, войдя во вторую каюту. – А я всё перепекла. И с картошкой тоже… пошли суп делать?
Чуть взъерошенный и красный Мак встал с пола возле нижней полки. Мария осталась сидеть на кровати, следя за ним взглядом.
– Ага, – сказала она.
– А чего это вы здесь делали? – удивлённо спросила Митанни, уставившись на Мака и сидящую на застеленной зелёным одеялом койке сестру.
– Н-ничего… – пробормотал красный Мак и пошёл к двери в рубку.
В сумасбродствах, которые он тут делал, он не признался бы никому на свете. Даже своей маме… Он целовал руки, ноги, одежду, тёмно-рыжие завитушки, уши, шею и щёки девочки, бормоча что-то несуразное. И она не очень этому противилась. А наоборот…
Мария ничего не сказала и встав, взяла Митанни за руку и повела её за Маком.
……
– Что ж вы подкачали? – спросил старец, жуя ароматный поджаристый пирожок со сладкими желудями. – Забыли, что ль?
Он покачал головой.
«А что такого?» – подумал Пит, с удовольствием хрустя таким же румяным пирожком.
– Смотрите, – проговорил старик, погрозив пальцем.
Мак не понял, о чём он.
– Я нечаянно, – сказала Маша.
Валентин Росгардович с интересом поглядел на неё.
– Она пестик потеряла, – виновато сказала Митанни.
– Какой пестик? – спросил Пит.
«И как это у них помещается…» – подумал он.
– Маленький, – сказала Мария смешливо.
– Как носик у чайника, – пояснила Митанни.
Пит смешливо прыснул себе в чашку. В горячем красном чае плавал зелёный ломтик пахучего лима. Чай был что надо… не то, что раньше.
«Носик», – подумал Пит.
Ему почему-то представился длинный и толстый красный нос Живоглота на картинке в «Сказках». Он увидел их вчера на кровати у Митанни и полистал от нечего делать.Там были хорошие цветные картинки.
– Вот мы и не смогли… – развела руками Митанни.
Мак посмотрел на старого учителя с седой бородой, и снова уткнулся в свою миску. В миске был горячий перловый суп.
– Понимаете ли, рыцари, – сказал тот, с аппетитом доедая горячий пирожок. – Жёлуди для начинки должны быть не молоты, а подавлены в ступке.
От медного самовара к потолку шла струйка беловатого дымка.
– Тогда и выходят настоящие пирожки, – закончил старик, подобрав со стола крошки.
Пит покосился на бокал с красным эглантином возле тёмной полированной рамы обзора. На узком в два пальца подоконнике лежал скомканный цветной фантик. В нём поблескивало золотце.
«Откуда?..» – удивился он.
Уже не впервые.
У хитрого как Хоттабыч старика было семь тайников по всему космолёту. И говоря, что все конфеты кончились, он имел в виду лишь очередную коробку, шкафчик или мешочек. Мешочек килограммов в пять.
Но Пит этого не знал…
– Ну а теперь поднимем тост за Мака, – сказал Валентин Росгардович.
Пит взял рукой прохладный тяжёлый бокал. Ему нравился эглантин. Хотя от него и немного толку… в смысле выпивки.
– За то, чтобы мы не изменялись, – проговорил Валентин Росгардович.
Крякнув, он отпил половину бокала. Мак поднял голову от почти пустой миски, не донеся до рта большую ложку с горячим супом.
«Слышал?..» – пронеслось у него. – «Когда?..»
Он застыл от удивления.
Этот тост знали и Пит, и Крис. Мак всегда произносил его – с семнадцати лет, когда они втроём отмечали зимой на даче его день рождения. И принесли бутылку красного вина… На окошках снаружи был снег.
«Чтобы мы не изменялись», – сказал он тогда.
В первый раз.
– Пей, Мак, – сказала Мария.
Мак отпил сухого и терпкого красного вина. На столе перед ним лежала вырезанная из глянцевой бумаги самодельная открытка со смешной цветной картинкой. По лесной полянке шёл нагнувшийся как следопыт Мак с большой лупой, за ним следовал, с удивлением осматривая землю, курносый веснушчатый Пит, а чуть дальше в развилке ветвей зелёного дуба притаился с хитрым выражением Крис, готовясь прыгнуть на них сверху, как только они подойдут.
Узнавалась Машина рука.
Под картинкой шла затейливая красная вязь: «Нашему Маку на именины», а внизу дата – “28 марта 435 года”.
– Пей, Пит, – сказала Митанни, подвинув бокал с вином.
– Не попугайничай, – сказала Мария.
На столе дымилась горка только что испечённой картошки, а рядом стояла миска грибной подливки. В середине стола красовался горшок с горячим супом.
– Па-ахнет… – сказала Митанни.
– Умопомрачительно, – поддакнула Мария, подперев щёку кулаком.
– Хочешь, Пит? – спросила Митанни.
– Не… дай подливки, – сказал Пит, накладывая себе печёной картошки.
– Ты любишь печёную, Пит? – спросила Митанни, глазея на него.
Как на силача, вертящего чёрные гири в шапито захолустного цирка.
– Не… жареная лучше, – прошамкал Пит с полным ртом.
– А у нас тут печка не жарит, – пожаловалась она.
– Сломалась, что ль? – спросил Пит деловито, уписывая картошку.
– Не положено, милый, – сказал Валентин Росгардович. – Не по чину.
– Хочешь супу, папа? – спросила Мария.
Старик важно кивнул, погладив белую бороду.
«И половник есть», – подумал Пит. – «А суп перловый.»
Он его не любил с детства. Хотя грибная подливка была не хуже, чем в харчевне «Три быка» в Лисле… Он вспомнил, что старик просил похвалить стряпню девочек.
«Всё ясно», – подумал он. – «Перловый суп готовят по праздникам… и без мяса.»
С четырнадцати лет девочки скитались по Вселенной, не видя нормальной жизни… не считая коротких отпусков у тётушки Виллины.
«Вот и вышло…» – подумал Пит с высоты своих лет.
Он был старше них на целую вечность.
– И мне налей, – сказал он, вытерев свою миску хлебом.
Мак хлебнул жидковатого перлового супа, не замечая его вкуса. Под впечатлением того, что произошло в спальне мальчиков.
– Мак, – сказала Мария, коснувшись его коленкой.
Мак покраснел, держа ложку супа над миской.
– А что у вас дарят на день рождения, а?
– Бутылку коньяка, – ухмыльнулся Пит. – А девушкам шоколадку «Алёнушка.»
– Хм, – произнёс старик, поднеся ложку с супом ко рту.
– Ну… разное, – пробормотал Мак, не поворачивая головы к девочке.
Он её стеснялся.
– А тебе чего хочется, а? – спросила она.
Мак украдкой посмотрел на неё.
– Ничего, – буркнул он.
Он знал, чего ему хотелось. Снова того же, как сегодня в каюте с Машей. Потому что большего блаженства не бывает…
Но сказать об этом… хм.
«Хм…» – подумал старик, в замешательстве потеребив седую бороду.
Пока было непонятно.
– Вкусно, – похвалил Пит, со скучным видом доев свой суп.
– Вот ешё, Пит, – сказала Митанни и налила ему ещё половник.
' «Тьфу ты… хреновина», – выругался про себя Пит.
Вздохнув, он снова принялся за перловый суп, с завистью поглядывая на оставшуюся на столе пару печёных картошек.
Но они недолго оставались на блюде.
– Ешь, Мак, – сказала Мария, положив картошку в его пустую миску и налив сверху густой подливки.
Пит уныло хлебал свой суп.
– А мне папа гранат подарил, – похвалилась Митанни. – На день рождения.
«Какой ещё гранат?..» – подумал Пит.
– Красный камень такой, – пояснила девочка. – Он о-очень редкий. Правда, папа?
– Угу, – сказал Валентин Росгардович, кивнув.
Его беспокоил Мак.
– А тебе какой камень больше нравится? – спросила Мария у Пита.
У Мака она уже спрашивала.
– Яшма, – ответил Пит, отодвинув пустую миску.
В степи на Линке он видел торчащий из травы каменный клык высотой с человека. Камень был из прозрачной яшмы с розоватыми прожилками.
– А откуда берутся самоцветы, папа? – спросила Митанни.
Она ожидала не геологии, а сказки. Потому что сказка была в её бездонных тёмно-синих глазах с флером фиолетовой тайны.
– Самоцветы… – произнёс задумчиво старик, положив на стол половину пирожка с хрустящей поджаристой корочкой.
Надкусанный край подрумяненного пирожка сиротливо притулился к белой кружке старика с горячим чаем на дне. В красном чае плавал кусочек зелёного лима. Мария и Митанни обратились в слух, повернув к старику тёмно-рыжую и белую головки. Пит жевал пирожок с грибами.
– Видите ли, милые, – начал старый учитель, чуть кашлянув в кулак. – Самоцветы – это живые камни… форма жизни в минерале. В отличие от планты и плоти. А в материи чем ниже форма жизни физически, тем выше она духовно, и наоборот. Откуда целебное и иное влияние самоцветов, согласно древним наукам…
– Астрологии, папа? – спросила Мария.
– В том числе.
Мак оглянулся.
Пита он пихнул бы локтём в бок, чтоб не мешал слушать интересные истории. А Мария на его месте у окна была небесным созданием…
– В семействах самоцветов отпечатываются составляющие Творение небесные духи, – сказал старик, помолчав. – Иначе говоря, семейства самоцветов – это сияние лучей духовного Солнца в материи, на границе Творения.Там, где сгустившийся мрак уступает место Свету. Ибо чем гуще мрак, тем слабее он заслоняет собой Свет. Не так ли, милые? «Ну-у», – подумал Пит.
Он толкнул локтем Митанни, чтобы она подлила ему в чашку кипятку с заваркой. Из самовара к потолку струился белый дымок.
– Я сказал «собой», Пит, – добавил старый учитель. – А лучи Солнца – это составляющие Творение небесные духи.
Вечные искры Огня.
Все имена неназванного.
Воплощение чистого Ума…
Валентин Росгардович посмотрел на девочек.
– Всё очень просто, милые, – сказал он. – Представьте себе лучи Солнца, пронизывающие образованные ими вечные искры небесных духов и сверкающие гроздями самоцветов в материальной кромке Творения. Люди находят гроздья самоцветов от рождающихся на Землю духов, и никогда не находят – от не рождающихся. Тех, кто остаётся на небесах, не проходя через Земную сферу в виде людей. Сами же семейства самоцветов растут в толще планет в тиши миллионов или миллиардов лет, отражая развитие Вечности…
Девочки и солдаты зачарованно слушали волшебного старика. В голове у них сверкали неведомые голубые планеты Вселенной, открывая в своих недосягаемых глубинах разноцветные россыпи поблескивающих алмазов, изумрудов и рубинов.
– А если планета уничтожена взрывом звезды? – спросил Пит.
Он уже съел свой пирожок с грибами и посматривал на блюдо с оставшимися пирожками. Их осталось не так уж много.
«Ладно», – подумал он.
– А если бы уничтожили твоё тело? – спросил Валентин Росгардович. – Твоя душа ведь не исчезла бы? А в её сердце остался бы и дух – Божественная искра родившего её луча Солнца. Следовательно, осталось бы и световое пятно этого луча в материи, на дне Творения.
Солнце и его луч – одно, и луч Солнца и Божественная искра – одно, как и сказано в Писании: Солнце, Искра и Луч: Отец, Сын и Дух Святой. Небесный дух творится, а дух в его сердце – рождается Солнцем…
Честная физиономия Пита говорила «ну?.. и что дальше?».
– Ты ведь играл в детстве в солнечный зайчик? – пояснил старик. – Его нельзя уничтожить, милый. Если семейство самоцветов уничтожено, значит в другом месте начало расти другое, заменяющее его. Только и всего. А свойства семейств самоцветов отражают индивидуальность каждого сотворенного духа – его цвет, прозрачность, твёрдость, чистоту и так далее. Что соотносится с его вечными качествами/свойствами.
– А почему не каждого человека? – спросил Мак.
– Потому что луч Света проходит не через душу человека, а через его дух в Вечности. Он не имеет отношения к рождению, Мак.
– А как же?.. – начал Мак.
– А изъяны камня, например в его чистоте – имеют, – ответил старик. – Сам посуди, как может луч Солнца давать разные световые пятна, проходя через один и тот же сотворённый дух на Небесах? А вот отдельные части семейства самоцветов – могут отображать отдельные земные жизни данного духа. Включая подземные, если они у него есть.
– Папа, – робко сказала Мария. – А я слышала о поверье, что если человек найдёт свой камень, это означает особое счастье… Это и значит, камень из своей грозди?
– Да-а… это вам тётушка рассказала, или соседские ребята? – хмыкнул старик, взяв в руки свою белую кружку. – Конечно, моя милая. Нет дыма без огня… Только может быть, этот камень должен отражать именно твою жизнь?
Которая сейчас?..
Опустилась таинственная тишина, как в сырой осенний день у пылающего камина в старинной сельской усадьбе, когда собеседники вдруг замолчат, каждый думая о своём.
………
– Давай чай пить, – сказала Митанни.
Пит прыснул.
– А мы что делаем, по-твоему?
У него было смешливое настроение.
– Мы? – раскрыла глаза девочка. – Обе-едаем…
– Хм, – ухмыльнулся Пит.
– Ну, пусть теперь Мак скажет тост, – сказал Валентин Росгардович. – И перейдём к сладкому чаю.
Мак слегка зарделся.
– Не вставай, Мак, – добавил добродушно старик. – По-простому.
Мак поднял со стола свой бокал. В наполовину полном бокале играло прозрачное рубиновое вино. Оно было красное, как закат.
– За наше будущее… пусть оно будет такое, чтоб мы не жалели о прошлом, – сказал он, держа в руке бокал.
– Значит, за счастье, – сказал старик.
Он выпил своё вино и встал с места.
– Я скоро приду, милые, – сказал он глуховато, поглядев на всех водянистыми льдинками синих старческих глаз.
– Да, папа, – сказала Мария, чуть погрустнев.
Она посмотрела на закрывшуюся дверь.
……
– У тёти Виллины есть самоцветные камни, – таинственным голосом сообщила Митанни. – На этажерке, в перламутровой шкатулке…
– Подумаешь, – сказал Пит.
– А у вас, Пит? – спросила Мария.
– Что?
– Семейные драгоценности тоже в шкатулке?
– Угу, – сказал Пит, ухмыляясь. – В шкафу за печкой.
– Правда? – округлила глаза Маша.
– Ладно тебе, – сказал Мак, посмотрев на Пита.
– Не… откуда? – сказал Пит, пожав плечами. – Из навозной кучи, что ль?
Он взял пирожок с блюда.
– А… твой папа колхозник, Пит? – спросила удивлённая девочка.
Мак расхохотался.
– Ты что, сдурела? – хмыкнул Пит. – Он старый легионер.
Он ухмыльнулся.
– А-а, – протянула Мария. Митанни прыснула.
– Помрёшь… со смеху, – еле выдавил из себя смеющийся Мак.
Мария упала на кровать, заливаясь смехом.
– Ха-ха-ха, к…колхозник! – с трудом выговорил хохочущий Пит.
Все остальные заливались смехом.
………
– Ой, не могу… – сказала Митанни. – Не смеши меня, Пит.
Пит хохотал.
– Что ты меня смешишь, – шлёпнула она его по руке.
Мария села.
– Маша, – сказал Мак нежно.
Ему так захотелось поцеловать только переставшую смеяться девочку… Она взглянула на него искоса тёмными синими глазами.
– Дай-ка, – сказал Пит, вспомнив о своём пирожке с картошкой.
Пирожок лежал на столе возле Митанни, рядом с её чашкой.
– Пошли убираться, Митанни, – сказала Мария, оглянувшись на Мака.
Митанни встала с кровати, легко наклонившись над белым столом и собирая пустую посуду. Мария подвинула ей миски Пита и Мака у окна.
– Мои предки в революции участвовали, – похвастался Пит. – В Петрограде.
У Митанни в руках было блюдо с двумя пирожками.
– Подай подливку, а? – попросила она.
– Сейчас, – сказал Пит.
Он вытер хлебом остатки грибной подливки и протянул ей чёрную обливную миску с древнегреческими фигурками в жёлтом круге.
– Спасибо, потомок рабочих и крестьян, – сказала Митанни.
«Где они её откопали…» – подумал Мак про отбитую чёрную миску с жёлтым кругом. – «В развалинах, что ли.»
Маша тоже встала, чтобы отнести горшок от супа и миски в буфет.
– Пойдём, Маша? – сказала Митанни с блюдом в руках.
На сладкое у них был приготовлен сюрприз – творожная запеканка с изюмом.
– А что к чаю? – спросил Пит.
– Пальчики оближешь, – сказала Мария. – Вку-усное… как перловый суп.
Девочки очень гордились своим перловым супом.
……
– А конфет нету… – грустно протянула Митанни.
– Кончились, – сурово сказал старик, взглянув на неё из-под седых бровей.
– Сладкоежка, – ласково сказала Мария.
Она посмотрела на свою сестру, чудесную и синеглазую, как сказочная фея. Мария любила её больше жизни… Как и своего папу. И тётю Виллину…
И ребят.
– Точно, как в аптеке, – самодовольно сказал Пит, деля творожную запеканку со вкусной подрумянившейся корочкой по краям.
От блюда с горячей запеканкой исходил аппетитный запах.
«Как от ватрушки», – подумал Мак.
Но ватрушки он не очень любил – за то, что в них слишком мало творожной начинки. Пит положил себе с блюда кусок запеканки и по-свойски привалился на подушки Митанни под малиновым покрывалом, прислонившись к серой стенке у самого окна. Но ему мешался жёсткий подоконник. А почему у вас тут койки такие широкие? – спросил он, жуя.
Валентин Росгардович посмотрел на него из-под седых бровей. Ничего не сказав, он отпил горячего чаю из белой кружки. Он пил уже вторую кружку за вечер. Сидевшая рядом Митанни оглянулась, задев рукой за чашку Пита.
– А ты не знаешь, Пит? – спросила девочка. – На всякий случай… можно двоим спать.
Пит недоверчиво хмыкнул.
– Она права, милый, – вставил Валентин Росгардович. – У этого космолёта запасное назначение спасательной шлюпки.
«Ну да», – подумал Мак.
Для солдатской шлюпки эта машина была слишком уж… в шлюпках были не кровати, а просто трёхэтажные нары. И полы железные.
Он пожал плечами.
– Налей мне чаю, – сказала Мария. – Чем только твоя голова набита?
……
– Хочешь простокваши, Мак? – спросила Мария. «Хочешь, чтоб я лопнул?» – подумал Мак.
Она явно думала, что солдат может съесть сколько угодно.
– Не-е… – протянул он слегка сонно.
Старик ушел спать в девять, а сейчас было полдесятого.
«От вина, что ли?» – подумал Мак.
Но девочки были довольно бодрые. Как и всегда… Они обе свернулись калачиком на одном малиновом покрывале, прогнав с него Мака.
– Слышали, одна звезда летит между галактиками? – сказал Пит, хлебнув горячего сладкого чаю с лимом.
Он положил в него три кусочка сахара.
– А планеты там есть? – спросила Митанни.
Она представила себе этот чёрный океан пустоты…
– Угу, – кивнул Мак. – Но неизвестно, какие.
– Там вроде и пространства нет, – сказал глубокомысленно Пит.
– Пространство… – проговорил Мак. – Неизвестно ещё, что это такое.
Он тоже налил себе заварки из чайника и кипятка из самовара.
– Фигурально выражаясь, – сказала Мария, пошевельнувшись на малиновой кровати возле Митанни, – это…
Пит уставился на неё зелёными глазами.
– …фикция.
Мак посмотрел на девочку с тёмно-рыжими завитушками и ощутил блаженство, как на небесах. Он прислонился спиной к стенке.
– А не фигурально? – спросила Митанни простодушно.
– Функция, – изрекла Мария, – но-о…
Пит с Маком не сводили с нее глаз.
– …отнюдь не факт, – докончила девочка.
– У вас что, латынь была? – с сомнением спросил Мак.
– Угу, – кивнула она.
– В каком классе?
– Просто так.
– Подумаешь, – сказал Пит. – Мы тоже латынь проходили… в том году.
Мак о чём-то вспомнил.
– Маша, – спросил он. – Как ты думаешь, если хороший человек против тебя, то враг он или нет?
– Конечно, – влез Пит.
«Конечно», – передразнил про себя Мак.
Пита он знал как облупленного.
И по школе, с пятого класса… И на Уэльфе… И когда падали в копыто Эссора… И в стрекозином болоте на Линке… и в бою и отступлении в торосах Исланда на Фариссе…
Да и вообще.
Мак подавил ложечкой ломтик лима в своём чае. Маша молчала, о чём-то задумавшись. Может быть, о школе… и о своих друзьях.
– А может враг сам по себе быть лучше друга, вообще? – сказал Мак. – Интересно…
– Хм, – произнёс Пит.
Мария молчала. Маку показалось, что у неё грустное лицо… Но она была просто задумчива. Она уселась на кровати, обняв руками коленки.
– А что? – обратила на него бледные глаза Митанни. – А ты как думаешь, Мак?
В глазах девочки отражался прозрачный лиловый свет от стенной лампы в бронзовом ободке. Тёмно-синяя глубина на миг пропала.
– Я просто думал, – пожал плечами Мак. – Вообще…
Маша исподлобья взглянула на него. В её глазах была влажная синева потемневшего моря после заката солнца. Она думала совсем не о том.
– Ну, друг и есть друг, – рассудила она. – А враг – это враг…
У Мака на лице выразилось «Как сказать?..»
– А если он раненый и уже нет сил подняться или пошевельнуть рукой? Или он дома с детьми, женой, стариками?
– Ну и что? – сказала Маша. – Чего ты, Мак?
Она не поняла.
– Ну-у… святой Илья Муромец давал клятву не бить лежачего, – промямлил Мак, чуть покраснев.
Пит с интересом посмотрел на Мака и девочку с тёмно-рыжими кудряшками. Завитки её тёмно-рыжих волос чуть выбивались из ромбов серебряной сетки, тускло поблескивавшей в мягком свете каюты.
– Почему? – непонимающе спросила она.
Мак ощутил холодок в груди.
– А… как же? – только и спросил он.
– Мы про Илью Муромца не проходили… – сказала Мария. – Ты ведь должен убить их, – прибавила она, уставив на него задумчивые тёмно-синие глаза. – Если они враги?
– Хм, – сказал Пит, мешая ложечкой чай.
Ясное дело… если должен.
Но это была девочка, а не матёрый солдат истребительных частей. Да и дальний поиск – не бой, а тайная разведка. Всего лишь…
– А если они сдаются в плен? – спросил Пит, глянув на Митанни.
Белокурая девочка в тёмном байковом костюме замечталась, подвернув под себя ногу на малиновой кровати. Она сидела, слегка прислонившись к Марии.
– В плен? – повторила Маша в задумчивости. – А нам папа ничего не говорил… Надо убить, – пожала она плечами. – Правда, Мак?
– Ну… — сказал Мак с неопределённой миной.
«Конечно», – подумал он. – «Куда тут девать пленного…»
– Ты не бойся, Мак, – сказала Маша. – Ты думаешь, я буду раздумывать? Это я сейчас только…
Пит хмыкнул.
– Дай сахару, – сказал он Митанни.
Сахарница была на другом конце стола.
– На, Пит, – сказала девочка на смятом малиновом покрывале напротив него.
Мак посмотрел на Машу, с трудом глотнув.
«Чего пристал?… – подумал он про свои сомнения.
Ему так хотелось её поцеловать…




3. АГНИСАТА


– Вечеряешь? – спросил Валентин Росгардович, войдя в полутёмную рубку.
С тёмного обзора шёл звёздный свет, а пульт светился матовыми клавишами. На пульте перед каждым пилотским креслом было три набора клавиш. Наборы были пастельных цветов – красного, жёлтого и синего.
Огневые, ходовые и информатика.
– Угу, – кивнул в темноте Мак.
Старик сел в кресло и повернулся к пульту.
– О чём думаешь? – спросил он.
– Да так… – сказал Мак.
Старик помолчал.
– Двадцать два… – проговорил он в звёздной полутьме. – Как думаешь жить дальше?
На его лицо слабо падал свет пастельных клавиш на пульте.
– А что? – спросил Maк. – Так же…
Старик снова помолчал.
– Человеческая жизнь делится на части, – сказал он. – Вот скажем, три… в первой человеку дано делать глупости, во второй исправлять их, а в третьей – служить Создателю. По мере возможностей, конечно… Мак повернул голову к старику, качнувшись в кресле.
– Твоя первая треть уже заканчивается…
Мак пожал плечами.
«Ну и что?..» – подумал он.
Да и три года ещё… Если считать по двадцать пять лет. А если по двадцать семь, то и все пять. Пять лет… целая вечность.
– А что мне делать? – спросил он.
– То же, что и всем, – хмыкнул старик. – По мере возможностей не делать глупостей, а потом – по мере возможностей исправлять их. Вот и всё…
«Ехидный старик», – подумал Мак.
Он с опаской взглянул на слабо освещённый профиль старика с бородой перед пультом, на фоне изгибающегося звёздного обзора.
«Ещё догадается», – подумал он.
Он думал про Машу.
– В юности я влюбился, – сказал старик глуховато. – Но это так и осталось… мм-м… без последствий. Я упустил свою жар-птицу. И за это я снова получил шанс только в сорок семь лет. А девочки… Что ж… у меня не было сыновей. И после того, как умерла их мама…
Старик замолчал.
В рубке было тихо. Внизу обзора горел зелёный циферблат со стрелками. Было двадцать три минуты одинадцатого. В двух каютах все спали. Маленький космолёт разгонялся к Агнисате, шестой планете в системе Агни.
– …четыре года назад, – вымолвил старик и замолчал.
Зеленая секундная стрелка подходила к двенадцати.
– Может быть, я воспитал их не совсем так… – непонятно сказал он. – Как обычно воспитывают девочек, – добавил он.
Мак смотрел на звёздный обзор.
– А вообще, они два года воспитывались у своей тётки.
– Ну-у… – сказал Мак.
Просто так… чтобы что-нибудь сказать.
Он почувствовал, что нужен ответ. У старика был печальный голос. Он думал о том, что упущено… или не так сделано.
– Девочки как девочки… – сказал Мак. – Только не понимают ещё… Они же не виноваты.
Он не стал говорить, что они – небесные создания.
– Понимаешь, Мак… – промолвил старик глуховато.
Он помолчал, глядя на обзор.
– Женщина – это милость Божья… а мои девочки – орудие смерти.
«Откуда он?.. – подумал Мак.
У него промелькнуло подозрение, но… сегодня девочки легли спать. Они об этом не говорили. Просто поиграли в карты и пошли спать.
«Хотя… вчера…»
Мак откинулся на спинку слегка отъехавшего кресла, сунув ногу в выемку под пультом. Нога в носке встала на ребристую резину. Кресло было в полётном режиме.
«Всё равно… какая разница.»
Тут не звездолёт, и старик отдувается за всех.
На Мака нашло туманно летящее настроение. Как будто паришь как орёл под серыми облаками над спокойным морем, и из зелёных бурунчиков выглядывают глазастые рыбины. Валентин Росгардович был им с Питом как отец. Мак чуть повернулся в кресле. Борода старика слегка искрилась от звездного света.
«Да…» – подумал Мак. – «Орудие…»
…….
В ясном розовом небе горели звёзды. Около горизонта небо было сиреневым. Местами красноватая поверхность планеты была усыпана полупрозрачными округлыми камнями.Тарелка приземлилась чуть косо и лежала на камнях, выдвинув один стабилизатор. Широкая лапа на блестящем стержне выступала под днищем космолета, чуть утопая в пологом склоне серого песка.
– Что ж… сносно, – сказал старец. – Не так уж давит.
Снаружи было три с половиной атмосферы и минус сто шестьдесят градусов. В небе полыхали холодные лиловые и фиолетовые сполохи.
– Угу, – промычал Пит, наблюдая обстановку в откидном экране.
Вдали поблескивал молниями расширяющийся к небу смерч.
«Километров двадцать», – подумал он спокойно.
Край лапы с гибкой перепонкой омывала прозрачная вода, мелко струящаяся по серому песку с кое-где выступающей красноватой породой. Ширина разлившихся по песку струй была метров тридцать.
– Красиво… – прошептала Митанни.
Мелкая вода катила округлые полупрозрачные камни. Она ничем не отличалась от обычного мелкого ручья в горном ущелье.
С виду.
– Угу… особенно зажигалки заряжать, – пробормотал Пит, нажав на кнопку у себя на штурвале.
На откидном экране появились данные о смерче. Небо за ним было тёмным. Валентин Росгардович чуть нахмурил брови. Приближалась буря, и наверное, с градом. По розовому небу на обзоре шли пушистые рваные облака.
– Это метан, папа? – спросила Мария.
Пит удивлённо покосился на неё. Они проходили состав и поверхность подобных планет в десятом классе. Он забыл, что девочки учились только в девятом.
– М-мм… – произнёс старик, скользнув по ней взглядом. – Постой, Маша.
По верху обзора пошла срочная информация.
– Двенадцать минут, – сказал Мак.
– Угу, – кивнул старый учитель.
Он улыбнулся в бороду. Машина наконец тоже сообразила, что увесистые полупрозрачные градины могут повредить обшивку. Да и молнии… Серый клубящийся смерч приближался. По нему ослепительными иглами змеились белые молнии. Пит вспомнил случай со шлюпкой «Мириа» на Аквабеске. На обзоре появился отсчёт времени.

«1…2…3…4…»
 
Шарик был тут, под днищем тёмной двенадцатиметровой тарелки с маленьким экипажем, затерянным где-то в глубинах космоса.

«6…7…8…»

Гибкий бур вошёл в серый песок, нащупал эхолотом осколочек кремня с инертной начинкой и достал его со скалы на глубине в два метра.

«10…11…12…»

Цифра «12» стала красной и потемнев, погасла.
– Поехали, папа? – спросила Мария, махнув медными косичками с синими бантами.
Местоположение камешка узнавалось по звёздам с точностью до метра.
……
Место и время почтового контакта было определено по текущей схеме девятого Управления, курьер которого прошёл через систему Агни всего две недели назад. А схема была снята с «Тома Сойера». Почтовые контакты общего назначения определялись по линии штаба Флота. О других контактах Мак с Питом не знали.
……
Старик нажал большим пальцем на кнопку, слегка двинув штурвал. Журчащая по песку и красноватому камню мелкая вода и усыпанная полупрозрачными бульниками серо-красная равнина исчезли, и на обзоре осталось только розовое небо со звёздами и рваными фиолетовыми облаками. У Пита на откидном экране над горизонтом поднималась половина огромного оранжевого диска.
– Вот и весь сказ, – произнёс Пит себе под нос.
Он сидел за шкафом, держа правой рукой кожаный штурвал с зелёными огоньками на обеих рукоятках. В обзоре перед ним плыло рваное лиловое облако. До бури оставалось десять минут.
Незачатый мир… – таинственно проговорил Валентин Росгардович, смотря в потемневшее сиреневое небо.
Пит знал, что твёрдые планеты образуются в глубине газообразных и выходят оттуда, становясь их спутниками. И обычно восемь спутников отрываются, заполняя ближние околосолнечные орбиты. Ну и конечно знал историю Солнечной системы, где двести тысяч лет тому назад Меркурий оторвался от Венеры, а луна Марса улетела и взорвала Фаэтон, столкнув его спутник на внешнюю околосолнечную орбиту. Что наблюдалось и во всех старых системах, согласно правилу Бойса. Он помнил из астрономии о том, как это могло произойти. Но совсем не знал, почему.
Об этом не говорили на лекциях…
– Почему Ника не оторвалась от Агнисаты?.. – протянул задумчиво Мак.
– А ты думаешь, она может сама оторваться? – усмехнулся в бороду Валентин Росгардович.
Мак молча пожал плечами.
– Хм, – произнёс он.
Ему был не чужд здоровый скептицизм, но ведь как-то они отрывались…
На изгибающемся обзоре во всю стену снова были одни звёзды. Молочно-оранжевый край Агнисаты на откидном экране Мака выходил из-за огромного серо-розового диска её луны Ники. Они занимали почти весь экран. Температура обшивки перевалила за пятьсот… Белые цифры текущей обстановки менялись по десять. С верхнего края обзора сверкнул слепящий кружок солнца. Он был левее Митанни.
Мак поморгал.
– Ишь ты, – пробормотал Валентин Росгардович, уменьшив вручную яркость.
Снизу на звёздный обзор выполз ещё один зеленоватый шарик размером с яблоко. У Агнисаты было девять спутников.
– Фюийть, – слегка свистнула Мария.
«Как под парусом», – подумал Пит про полёт космолёта.
Летательный аппарат разворачивался, выходя на межзвёздный курс. Перед отпуском дома надо было зайти в ещё одну систему.
«Тихо», – подумал Мак.
– Надо просто читать Писание, – пояснил старец в чёрной рясе перед пультом.
Маша оглянулась на Мака.
– Вы ведь слышали, что Моисей вывел из Египта около 2,7 миллиона человек, не считая миллиона иноплеменников. Это – число переселенцев в новую систему на двух астероидах, в конце космической Недели. А если бы вы были повнимательней, то увидели бы, что через сорок лет скитаний по космической пустыне переселенцы захватывают с боями обетованную Землю. Они завоёвывают её у шести нечистых племён, которые Господь велит истребить как клопов, вшей, блох и прочую нечисть…
Старик остановился и задумчиво посмотрел в звёздное небо на обзоре.
– И это не обычная война человека с человеком, а – война человека с тараканами, мухами, молью и так далее. Это – война со своей тьмой и нечистотой, где победа даётся просто за любовь к Свету и Чистоте, а не за силу оружия. Ну вот… – добавил он. – Из этого вы можете догадаться о том, что случилось с Венерой и Марсом.
– Расскажи, папа, – попросила Митанни, оторвав взгляд от мглистой, переливающейся оранжевым туманом Агнисаты на откидном экране и смешно надув губки.
Гигантскую планету заслонял серебристо-розовый диск пока ещё близкой Ники.
«2093 километров… 2129 километров… 2166 километров…»
Скорость стала больше ещё на километр в секунду. Внизу обзора перед Машей поблескивал маленький голубоватый полумесяц.
«А кольца нет», – подумал Мак.
Митанни смотрела на старика очарованным тёмно-синим взглядом с флёром невысказанной тайны. Она ждала от него ещё одной сказки.
– Ладно уж, – проворчал старик в чёрной рясе. – Упросила.
– А пауки, папа? – спросила Маша, чуть наклонив набок тёмно-рыжую головку.
– Пауки, – фыркнул Пит.
– Тебя не спрашивают, – сказала Маша, оглянувшись.
– А пауки остаются, – сказал старец, – слегка покачав головой. – Чтобы истреблять других насекомых.
Пит смотрел на тёмно-рыжие кудряшки девочки, слегка разинув рот.
– Пауки – это не питекантропы, а сами жиды, – сказал старый учитель с седой бородой. – То есть, не кананиты, а пилистимляне. Ведь и земля эта называется Канаан, Пилистина или Азраэль, смотря по тому, кто её называет. Одна и та же Земля. Бой за которую идёт, пока она жива…
Тарелка разгонялась в вечное звёздное небо.
– Когда народ пускается в путь, – сказал старик, помолчав, – он ещё как не очищенный и не отшлифованный алмаз. А пустыня и служит его очистке и шлифовке. Хотя и не до конца. Последний мазок – в конце пути, когда народ проходит испытание от чужих народов, искушением и войной…
Мак смотрел задумавшись сквозь серый кожаный пульт и тёмно-красную раму широкого обзора. Она была чуть пыльной.
– Понимаете, милые… – задумчиво проговорил старик. – Это вы узнаете из символики.
Из старой системы уходит не народ, а только его заготовка – не кукла, а полено. А долгий и трудный путь и делает из полена куклу. Подумайте сами… Азраэль – ветвь светлого мировоззрения, а чужие народы – ветви затемнённого и тёмного мировоззрения. Испытания в пустыне, то есть борьба внутри светлой ветви – её очистка и шлифовка, а испытания от чужих народов, то есть борьба с затемнёнными и тёмными ветвями, выросшими в пути – её огранка и полировка. Моисей, то есть один Вождь – большая часть народа на ведущем астероиде, а Моисей и Акарон, то есть два Свидетеля – левая и правая сторона народа на двух астероидах в космическом путешествии на новую Землю, длиной в сорок лет. На одном астероиде Роса с Африканером, а на другом – Акирома с Азраэлем. Посрамлённое неверие и искушение – исправление ума и сердца, а преодолённый бунт и война – очищение от чуждого и чужого народа.
В пути – и в конце пути…
Мак слушал, представляя сквозь серый пульт желтоватую луну Марса и два угловатых каменных обломка, плывущих в чёрной бездне над ослепительно голубой планетой с тёмно-зелёными пятнами неведомых материков и сияющей пеной белых как снег облаков.
– …Заречье – Симимарс, а обетованная Земля – Симитерра. Победа над Сигом и Огоном в Заречье – война с выросшими на Акироме вавилонской и на Росе египетской ветвями, и уничтожение их на Симимарсе, с вытеснением остатков этих ветвей на Симифаэтон. А уничтожение шести нечистых народов в обетованной Земле – бои и истребление шести видов питекантропов на Симитерре. Но и на Симимарсе после войны с выросшими в пути чужими ветвями сама светлая ветвь -не вся одинаково спелая. В основе её спелого ядра – Африканер и Азраэль, а основа её неспелого правого и левого края – в Акироме и Росе.
– А Симивена, папа? – спросила Мария, широко открыв глаза.
Она слушала, затаив дыхание… Как таинственную, чудесную и немного грустную сказку. Потому что она видела всё это перед собой.
И уходивших с красноватой пустыни в старой системе молодых солдат, так и не долетевших до синего моря с белыми загривками волн и мерного шума прибоя на пустынном пляже у диких увитых омелой скал. И девочку, чей папа погиб в бою на усыпанном полевыми цветами склоне возле леса, так и не увидев красного заката в темнеющем синем небе над зеленью елей и пихт. И усталых измученных людей… И старика, не дожившего месяца до высадки на планету. И нескладных юношей, озирающихся с лазерами в руках в бескрайней степи под порывистым ветром с запахом трав и первыми каплями дождя из клубящейся тёмной тучи впереди.
Которых они никогда не видели.
– Ну что ж… – задумчиво ответил старик. – Неспелая левая ветвь под знаменем Социализма – воительница, защищающая слабых и обиженных, а неспелая правая ветвь под знаменем Нацизма – воин, сражающийся за красоту и чистоту. Дойдя до спелости, они соединятся и слившись, познают Себя…
– Та-ак… – сказал он, остановившись. – Войдя в новую систему, народ останавливается на Симимарсе, где наиболее подходящий климат и сила тяжести после сорокалетнего путешествия по космической пустыне. На Симимарсе происходит битва с теми, кто не желает подчиняться вождям народа, которых поставил Бог… Воинство Божье уничтожает поднявшегося против него двуглавого змея Сига и Огона.
Привыкнув к планете, ветви народа разделяются.
Неспелая правая ветвь остаётся на Симимарсе, а остальные следуют далее на Симитерру. После очищения планеты от шести нечистых племён, две спелые ветви народа остаются на Симитерре, как сплетённые стебли божественной Розы… А неспелая левая ветвь уходит от них на Симивену.
– Почему? – непонимающе захлопала ресницами Митанни. – Семи, папа.
Мак искоса кинул взгляд влево.
«Во даёт», – подумал он.
– Потому что одно племя остаётся, милая, – проворчал старик. – Ты что, не слышала?
– А-аа… – протянула девочка.
Мария уселась поудобнее и уставилась на него, подперев кулаками голову.
– Хм… – произнёс Валентин Росгардович, потеребив бороду. – О чём бишь я?
Мак слегка потормошил Марию за плечо, чтоб она не мешала. Она оглянулась на него с такой милой смесью удивления и заинтересованности, что он обомлел, потеряв дар речи.
– Да-а, – протянул старый учитель. – Ну а мохнатые хозяева новой земной системы, конечно, не хотят её отдавать. Они не в силах воевать с людьми по отсутствию духа, и поэтому прибегают к иным способам борьбы – заместительному и уловительному… Собственно говоря, это косвенный вид борьбы, и он разделяется на два способа. Заместительный – когда трус натравливает на тебя собак, а уловительный – когда он ставит на тебя ловушки, вроде ямы с колом или обвала. На заре человечества в новой земной системе, мохнатые ставят жидов во главе неандертальских племён, лепя из них боеспособные армии, и начинают запускать космические катаклизмы планетарного и звёздного уровня, одновременно совращая людей и надеясь, что Господь попустит поразить планету или систему за их грехи и беззакония.
Для совращения сердца и ума человечества ядом своего богохульного безумия, вселенская Змея жалит его как рыцаря в щель между латами, в то же время стремясь пробить и панцирь копьём уже отравленного ею тёмного безумца; и рыцарь бьётся с ним, как две сплётшиеся ветви Древа жизни – зелёная с той, что уже засохла, – то побеждая, то падая от ран.
И снова в бой…
И поэтому одинокие неспелые ветви, уведённые коварными людьми от основного Народа Божьего, то есть от своего духовного Корня на Симитерре, быстро поражаются на своих планетах. Неспелая левая ветвь на Симивене поражается жарой и воздушным давлением по своему впавшему в безумие сердцу, а неспелая правая ветвь на Симимарсе поражается холодом и нехваткой воздуха по своему впавшему в бессердечие уму.
Но второй удар страшнее, чем первый…
Мария рядом с Маком склонила голову набок, шевельнув большими синими бантами. Старик еле слышно щёлкнул тумблером, переведя тарелку в самостоятельный маршевый режим.
– Потому что жена виновата меньше мужа, – продолжил седобородый старик.
– А… почему же э-э… тогда?.. – начал Мак.
– А он оставил её одну, не так ли? – возразил старик. – Если снимаешь латы, жди удара в сердце, мой милый.
Мак нахмурил брови, что-то соображая. Мария оглянулась на него с непонятным выражением, и снова отвернулась, посмотрев на старого учителя. У Мака нахлынувшие чувства вытеснили все мысли.
– Хгм, – произнёс старик. – Ну вот… В более раннем и слабом ударе по открытому сердцу неспелой левой ветви луна Симивены уводится на околосолнечную орбиту, а в более позднем и сильном ударе по открытой голове неспелой правой ветви луной Симимарса разбивается Фаэтон, и Симимарс поражается одним из его обломков. То есть, ветвь человечества на Симивене поражается сразу медленным катаклизмом и уходит обратно на Землю, а ветвь человечества на Симимарсе поражается через полтора космических Дня внезапным катаклизмом…
Старый учитель остановился, задумавшись.
– И его выжившая веточка остаётся на этой полумёртвой планете…
Старик снова замолчал.
Маку представился борющийся с бурей корабль… Серо-зелёная гора обрушивающейся на палубу волны, смывшей одного из падающих от усталости человек, копошащихся возле сломанной мачты, всё заглушающий свист ветра и шум бушующего океана под низкой пеленой непроглядных туч… И прорезающая их чудовищная огненная гора в треть горизонта.
Конечно, он знал об этом из прошлогоднего допкурса… Но там ничего не говорилось о мохнатых. Мария задумчиво водила пальцем по парте, склонив голову с синими бантами в тёмно-рыжих косичках.
– А теперь давайте пить чай, – сказал Валентин Росгардович, кашлянув.
Было уже пол-восьмого вечера. Ужин немного запоздал. Но никто не двинулся с места… Даже Митанни пошевелилась лишь через несколько секунд.
…….
– А правда, что все твёрдые планеты делают мохнатые? – спросил Maк, в задумчивости мешая ложечкой чай.
Кашу он уже съел.
Валентин Росгардович улыбаясь посмотрел на его пустую миску. Впрочем, чуть побитая миска Пита была тоже пуста.
«Быстро», – подумал он.
Пит был не в духе и смотрел в тёмное зеленовато-серое окно. Обзор был отключён. Марии не хотелось ни на что смотреть…
– Конечно, милый, – сказал старый учёный с белой бородой.
– А потом выбирают какие получше? – буркнул Пит себе под нос.
– Не скучай, милый, – погладил бороду старик. – Думай о будущем…
Митанни смотрела на Пита, широко раскрыв глаза. Он был такой загадочный… даже его ухо. Левое ухо слегка покраснело.
– На, Пит, – тихо сказала она, сунув ему в руку увесистую конфету.
Пит криво улыбнулся, покосившись на передний карман её сливовой юбки. Ему было приятно прикосновение её пальцев. Да и конфета тоже…
«Наверно, «Мишка на Севере», – подумал он, сжимая плотный брикетик конфеты в фантике.
– Вытащат и смотрят, – сказал со смешком Мак.
– А как, папа? – спросила Мария, захлопав ресницами.
Мак посмотрел на девочку.
– Что ты, Мак? – спросила она.
– Н-ничего, – пробормотал он.
Ему захотелось, чтобы она тоже сунула ему в руку конфету. Или ещё что-нибудь такое… Впрочем, она была и так хороша.
– Вытаскивают, как яйца из куриного гнезда, – подтвердил старик с белой бородой.
Он пожевал губами.
– Планетные шарики распухают в космической пустоте, и они смотрят, какие больше подходят… по размерам и прочим данным, – добавил он.
Пит прыснул.
– Наверное, где больше самоцветов, – мечтательно протянула Митанни.
Мак хрюкнул себе в чашку.
– Особенно гранатов, – сказал он.
– Да? – удивлённо сказала Митанни, уставившись на него огромными синими глазами величиной с мельничное колесо. – -- Угу, – хрюкнул он себе в чашку, давясь от смеха.
– Кончай, – заступился Пит, ухмыляясь.
– Тише, милые, – сказал старый учитель, поглаживая белую бороду. – А то всех ангелов распугаете.
– А гранаты какой касты, Валентин Росгардович? – спросил Мак.
– А-а… сообразил? – хитро прищурился старик, блеснув синими глазками. – Насчёт гранатов я тебе не могу сказать, но самоцветы и вправду отражают вечные качества духа. Впрочем, я об этом упоминал… – вспомнил он. – Точнее, два качества и два свойства. А именно, самоцветные камни делятся на семь типов по твёрдости, и каждый тип делится на семь видов по удельному весу… Это – Каста и Призвание. Кроме того, каждый вид имеет семь степеней прозрачности согласно своей Натуре и играет семью цветами радуги согласно своей Природе.
– Как, папа? – спросила Митанни певучим голоском.
Пит довольно жевал свою половину конфеты. Другая половина была на столе у Мака. Он подвинул её к Марии. Но она её не заметила.
– Очень просто, милая, – ответил старик. – От красного к фиолетовому… и малиновому. Красный конец -сердце, а синий – ум. То есть, женщина и мужчина. Точнее, слева от зелёного – женственность, а справа – мужественность. Женственность женщины и мужественность мужчины.
– А… – хотел спросить что-то Мак.
– Не мужество, а мужественность, Мак, – сказал старик с белой кружкой в руке.
Он отпил чаю и провёл рукой по белым усам. Мария заметила около своей чашки половину «Мишки». Она догадалась, что Мак отдал ей свою.
– Спасибо, Мак, – сказала она и откусила кусочек, чуть захрустев конфетой.
Мак слегка покраснел.
– Хочешь? – сказала она, протянув ему то, что осталось.
– Не-а, – помотал головой Мак, ещё больше покраснев.
– Да? – сказала она и удивлённо округлив глаза, отправила конфету себе в рот.
– Вку-усная, – сказал Пит, отпив ароматного красного чая с лимом.
Мак сильно пожалел, что не взял у девочки конфету. Но совсем по другой причине… Просто потому, что она её откусила.
– Ну а теперь позвольте вас оставить, – сказал старик, поднимаясь. – Спокойной ночи, милые.
– Спокойной ночи, – сказал Мак.
– Не забудь помолиться, Митанни, – напомнил Валентин Росгардович у двери.
– Хорошо, папа, – сказала девочка, обратив на него тёмно-синие озёра больших очарованных глаз.
Серая кожаная дверь за стариком в чёрной рясе закрылась.


************


– Ну а теперь займёмся Историей, – сказал Валентин Росгардович. Мария подняла голову, зашуршав тетрадкой.
– Мак, назови нам символику времён космического Дня, как четырёх ступеней земной Реальности.
Мак поднялся.
– Трудящийся – воин – интеллигент – богач, – сказал он. – Что выражает и символизирует духовную суть Утра – Полдня – Вечера – Ночи.
– И?.. – спросил старик.
Мария покрутила головой и посмотрела вверх на выключенный серо-зелёный обзор. С потолка веял свежий утренний ветерок.
– Но поскольку Ночь является отражением Дня, то её собственная суть реализуется только локально в неформальном цикле угасания и временно в формальных ступенях упадка, где в последней ступени Ночи она отражается в себе.
– И как это сводится воедино?
Локально ночные пятна появляются на лице Земли с начала Серебряного века и его отражения в Ночи в неформальном цикле угасания, то есть с 1050 года прошлой эры. А временно Ночь приходит как глобально царящий Содом в течение тринадцати лет с начала отражения Ночи в себе в формальных ступенях упадка, то есть с 1999 до 2012 года ночной эры.
– В обычное или туманное Утро?
– В туманное Утро часть Утра становится Ночью, и формальные ступени упадка совпадают с неформальным циклом угасания. Поэтому Ночь отражается в себе не в конце Ночи, или Железного века, а в начале Утра, или Золотого века… И отражение это длится, как и отражение Бронзового века в Ночи, 350 лет. Ввиду равной длины Бронзового и Железного века…
– Садись, Мак, – сказал старый учитель. – Пит, уточни время отражения Бронзового и Железного века в Ночи туманного Утра.
Пит встал, чуть ссутулившись.
– С 1750 до 2100 года Ночной эры и с 1 до 350 года Утренней эры, – сказал он, заглянув в свою тетрадь на сером пульте.
Толстая тетрадь с конспектами лежала открытой на пологом откидном столике у него под рукой. Валентин Росгардович покачал головой.
– Ну и когда тут реализуется ночь?
– Э-ээ… – помялся Пит. – Глобально?.. Ну-у… три раза, – вспомнил он. – Вечерняя реализация… э-ээ… после Вечерней Жертвы – при романском императоре Калликуле, Ночная реализация перед Рождеством зримого Пришествия и э-ээ…
Пит тщетно скосил глаза на парту. На открытых листах тетради этого не было. Но перевернуть страницу тетради он не мог. Правда, толку от этого было бы мало…
– И ещё в одном… э-ээ… один раз, – сказал он.
– Хорошо, Пит, – сказал старый учитель. – М-мм… пусть Мария добавит.
Пит сел.
– И тень обратно отражённой Ночной реализации, – сказала Мария, плавно поднявшись со своего кресла. – С 253 по 310 год нашей эры.
Она оглянулась, встретившись с зелёными глазами Пита. Он выглянул из-за эмалевого шкафа «Оки» и озабоченно посмотрел в свою тетрадь.
Перепутал, что ли?
– А Ночная и Вечерняя реализация? – спросил старик скептически.
Девочка посмотрела на него, распахнув большие тёмно-синие глаза.
– В 1999-2012 и в 37-50 годах Ночной эры, папа, – сказала она, переступив.
Маку вспомнился продавец воздушных шариков в «Трёх толстяках». И Суок перед балаганом в фиолетовой юбке и чёрном трико.
– Та-ак… – протянул Валентин Росгардович, поглаживая свою бороду. – Ну а теперь Митанни. Скажи-ка нам, какова длина локальной Дневной, временной Ночной и локальной Ночной реализации Ночи?
Митанни встала, касаясь коленом серой «Невы» перед собой.
– Локальная Дневная и временная Ночная длятся тринадцать лет, а локальная ночная – около двух лет, или в семь раз меньше… Потому что Ночь как суббота составляет реально одну седьмую Суток, и Ночные отражения Дневных времен в семь раз короче этих времен.
– Ошибки Мака, Пита и Марии?
Девочка в сливовой юбке и лиловом гарусном свитере чуть подумала.
– Мак забыл сказать, что в формальных ступенях упадка временная реализация имеет вид локальной ввиду своего неполного господства…
Она снова подумала, подогнув ногу и прислонясь коленом к серой кожаной тумбочке «Невы». Мак с интересом посмотрел на неё.
– Пит сказал… На самом деле временная глобальная реализация Ночи бывает только один раз – в Ночи обычного Утра в 1999-2012 годах Ночной эры, или в Ночи туманного Утра в 37-50 годах Утренней эры.
А остальные реализации Ночи – локальные, в том числе ночные реализации после Вечерней Жертвы – перед Рождеством зримого Пришествия в отражении Бронзового века в Ночи, – до 1914 года в Ночи обычного Утра и до 2100 года в Ночи туманного Утра.
Она опять чуть подумала, прислонясь к серой «Неве» другой коленкой.
– Мария сказала… На самом деле, тень или отражение реализации Ночи не является реализацией Ночи. А ещё… Как у Пита. Вечерние реализации – локальные, а не временные глобальные. И временная глобальная реализация в Ночи туманного Утра – не в 1999-2012 годах Ночной эры, а в 37-50 годах Утренней эры.
«А я чего говорил?..» – буркнул про себя Пит.
– Садись, милая, – сказал Валентин Росгардович. – Да, плоховато у вас… к следующему разу выучить. Буду спрашивать.
Митанни села, расправив юбку, и поглядела на высунувшегося Пита очарованными тёмно-синими глазами. Пит записывал задание, навалившись на парту.
– Пойдём дальше, – сказал учитель. – Пишите: «Формальные ступени упадка и неформальные циклы угасания». То есть, ФСУ и НЦУ…
«Опять…» – подумал Пит с досадой.
– Мы уже выяснили, что ход Истории подобен полёту сдунутой с руки пушинки, с затухающей силой взвиваемой вверх и у самой земли поднимаемой вновь той же рукой. Ещё ход Истории уподобляется полёту снижающегося воздушного шара, с убывающей силой взвивающегося вверх от сбросов уже лишних частей оболочки и у самой земли опять взлетающего в новой оболочке после окончательного сброса старой. И ещё ход Истории подобен циклически понижающейся замкнутой пиле с вертикально-пологими зубьями семи порядков… Постарайтесь срисовать схему, – добавил старый учитель, скептически пожевав губами. – Художники…
Звёздное небо на обзоре пропало, и появились два рисунка:

(1)

{• *'

(смотреть по машинописному тексту)
(2)
 
– Всё ясно, не правда ли?
Мак машинально кивнул, подняв голову.
Митанни смотрела в рот старику. Мария тоже подняла голову от тетрадки, поправив тёмную серебряную сетку на голове.
– Ну тогда продолжим, милые.
Старый учитель строго оглядел свой класс.
– Чем ниже падение, тем выше взлёт… – задумчиво промолвил он.
Было слышно, как тикают часы в тишине.
– Что ж… так оно и должно быть.
Но ключевой единицей времени тут являются космические Сутки.
– В Вечности, папа? – спросила Мария.
– Да, милая.
«Скорей бы перемена», – подумал Мак.
Тогда можно разговаривать с Машей…
– Так что рассмотрим типичный космический День, – сказал старик.
– Как у нас, папа? – снова спросила девочка, полуоткрыв рот с красным, слегка обслюнявленным кончиком карандаша.
– Нет, Маша, – терпеливо сказал седой старец. – Типичный космический День начинается и кончается обычным Утром, а туманным Утром кончается типовой космический День…
– А остальные, папа? – спросила она, вынув изо рта кончик карандаша.
– А остальные называются просто туманным типичным или туманным типовым космическим Днём… Потому что День определяется по Ночи и Утру следующего Дня, когда приносятся Вечерняя, Утренняя и праздничные Жертвы. Проще говоря, по Линзе: сжатая Линза в конце Дня определяет его как типичный, а полная – как типовой. И полная Линза в начале Дня определяет его как туманный. Типичный означает обычный, а типовой означает правильный, у которого нет расхождения между формальным и неформальным циклом деградации в ночной ступени. То есть, нет эффекта раздвоения, в том числе в Линзе. Что касается туманного Дня, то его туманное Утро не влияет на его определение в целом, в данном аспекте… В структурном, – добавил старик для ясности.
Мария снова сунула в рот красный кончик карандаша и пошевелилась, подложив под себя ногу. Так ей было гораздо удобней.
– Ну а теперь сиди и молчи, милая, – сказал старик в чёрной рясе, блеснув синими льдинками. – И пиши в тетрадку.
Девочка закрыла рот и приготовилась писать, подперев щёку левой рукой.
– Итак, типичный космический День…
Валентин Росгардович задумчиво потёр себе лоб.
– Ты меня сбила, Маша, – сказал он, взглянув на девочку добрыми глазами из-под кустистых бровей. – Негодница…
Для начала запишите определение Суток и Дня.
Суточный цикл с ночью в начале называется сутками, а с утром в начале – днём. Как в малом, так и в космическом круге времени. Сутки являются женским, или круглым днём, а день – мужским, или квадратным днём, и в космическом круге времени – соответственно, частью левого или правого шага Творения.
Та-ак…
В типичном космическом Дне вечерняя Жертва приносится в 1-34 годах Ночной эры, а утренняя Жертва – с 1912-15 до 1945-48 года Ночной эры. А по линии события – соответственно в 34 и 1948 году ночной эры… Постойте-ка, – прервался старый учитель.
Из-за зеленоватого эмалевого шкафа «Оки» высунулась удивлённая физиономия Пита с веснушками вокруг носа.
– А что мы проходили о космической Неделе?
Старый учитель обвёл взглядом свой маленький класс в рубке космолёта дальнего поиска. Пит снова скрылся за шкафом.
– Хм, – произнёс Валентин Росгардович, покачав головой. – Однако…
Все понуро молчали.
– Ну что ж, продолжим, – сказал он. – Космическая Неделя состоит из пары шагов Творения: левый шаг длится семь Дней, а правый шаг длится семь Суток, и соединяет эти шаги момент полного касания, когда обе ступни Творения отталкиваются от Праха. Этот момент полного касания сшивает две половины космической Недели, называется Внутренним переходом и является Кочкой полного касания, ибо в середине Недели Творение отталкивается от Праха правой пяткой и левым носком. Прах же – это то, что у нас под ногами. То есть, под ногами Идущего. О чём мы поговорим позже.
А впрочем…
Старик хитро подмигнул Маку колким как льдинка синим глазом. Мак немного смутился, опустив глаза в свою тетрадь.
– Давайте-ка я вам сначала расскажу о типичной космической Неделе, – проворчал мэтр. – А, братцы?
Двое солдат и две девочки сидели, уставившись на сказочного старика с длинной седой бородой. Ему бы ещё красную шубу…
– Пишите, милые, – сказал он. – Типичная космическая Неделя.
Как вы знаете, космическая Неделя вмещает пятнадцать полных космических Дней, но – четырнадцать полных космических Суток… плюс две половинки в начале и конце Недели. По своей общей длительности…
Все опустили головы, записывая урок.
– Но практически…
Валентин Росгардович что-то набрал на пульте. Маку показалось, что он попал в башню чародея с двумя тоненькими синеглазыми дочками.
– Срисуйте схему, – сказал старик чуть скрипучим голосом.
Мак поднял голову на обзор. На широком изогнутом обзоре вместо рисунков «пилы” появилась чёрная схема на светлом фоне:
 
Первые плоды в середине Недели

 

ТУ
v; CP <2>
Сутки-кружки: левый шаг.

Итак, что вы здесь видите?
Первое: первая половина Недели – левый шаг Творения, состоящий из семи квадратных Дней, или мужских суточных циклов, а вторая половина Недели – правый шаг Творения, состоящий из семи круглых Суток, или женских суточных циклов.
Второе: соединяются эти два шага космической Недели кочкой полного касания, когда левый шаг кончается, а правый начинается.Поэтому кочка называется лево-правым моментом полного касания.
Как видите, седьмой День переходит в восьмой, а тот становится первыми Сутками, оставляя в точке соединения кочку «лишнего» Дня без ночи… Посмотри в восьмую клетку верхнего ряда, Пит, – добавил старый учитель, увидев слегка озадаченное лицо с парой веснушек налёгшего на парту Пита и немного помолчав. Пит повертел головой, не поднимая её со своих кулаков на серой парте пульта. На белых кулаках были слегка рыжие волоски.
– Кхм, – сказал старик. – Но что происходит в конце Недели?
Тут правый шаг старой космической Недели кончается, а левый шаг новой космической Недели начинается, соединяясь право-левым моментом Внешнего перехода, или Ямой полного касания.
Как видите, седьмые Сутки переходят в восьмые, а те становятся первым Днём следующей недели, оставляя в точке соединения Яму «лишней» Ночи.
Ясно?
Старик обвёл взглядом свой класс.
– Итак, на пути Вечности правый шаг сменяется левым, а левый – правым, и между ними – Ямы и Кочки, где обе ступни Творения отталкиваются от Праха. И когда шаг меняется, восьмой День или Сутки становятся первыми.
Всегда.
И всегда – Кочка на пути в середине Недели, а Яма – в конце Недели, Месяца, Сезона и Года. Как и в конце Дня, конечно.
– А в конце Суток, папа? – спросила моргнув Митанни.
– И в конце Суток, если считать концом начало… что не будет ошибкой, милая. Просто в конце Дня мы начинаем вылезать из ямы, а в конце Суток – соскальзывать в неё.
Итак, в момент перехода внутри космической Недели одна половина восьмого Дня относится к седьмому Дню, а вторая – к первым Суткам, в то время как в момент перехода между космическими Неделями – наоборот, одна половина восьмых Суток относится к седьмым, или последним Суткам Недели, а вторая половина – к первому Дню следующей Недели. И поэтому формально в Неделе два шага длиной по семь Дней и семь Суток, а фактически – пятнадцать суточных циклов. И так Дни Вечности идут, не прерываясь… Кстати, слово «день» означает и суточный цикл, и его светлое время, в отличие от «ночи». Как ты думаешь, Мак, это случайно?
Мак встал.
– Ну… я думаю, день – светлое время суток, то есть их суть, а ночь – всего лишь отражение дня, – сказал он.
– Ну что ж… – похвалил Валентин Росгардович. – Неплохая мысль. Только не отражение, а скорее тень… Если быть точнее. Конечно, в ней есть и слепок, как и отражения и отпечатки дня, но всё же основное тут -тень. То есть, основное в ночи – не прямое, а обратное изображение, и в обратном – не зеркальное и рельефное, а негативное…
Старый учитель замолчал, почесав седую бороду.
– Что-то у меня сегодня не клеится… – промолвил он в задумчивости.
Мак вспомнил о чём-то, и у него сам собой разъехался в улыбке рот.
– Слепок – это копия, а отображение – полностью перевёрнутая копия, – сказал старик, подумав. – То есть, перевёрнутая по всем осям связи – зеркало, отпечаток и негатив… Запиши это, Пит, – добавил он, посмотрев на унёсшегося куда-то Пита.
Пит поднял с кулаков немного встрёпанную голову.
– Кстати, негативное отражение, или тень – не совсем то, что вы думаете, милые, – сказал седой учитель, колюче глядя на Мака.
Мак перестал улыбаться.
– Смотрите… – сказал Валентин Росгардович.
На изогнутой панораме обзора, переходящей в потолок, появились два новых рисунка. Мак поднял голову, не успев записать про отображение. Маша положила ручку на парту.
– А мне, папа? – сказала Митанни обиженно.
/НБ: см. машинописный текст.
Уменьшенные рисунки появились перед каждым сиденьем. Они были сделаны от руки и небрежно заштрихованы:

п
 
(И)
 
Маша смотрела на рисунки, наклонив голову.
– Если вы имеете дело с простой тенью, то всё ясно, не так ли?
Пит оглянулся на старика, старательно рисуя то, что появилось на доске.
– Но добавьте в эту картину обратный рельеф… и что мы видим? – Она означает уже нечто другое, – сказал старик. – А теперь прибавьте к ней зеркальное отражение, – и она означает уже снова нечто другое. Ну например… Мак, – окликнул Валентин Росгардович.
Мак загляделся на Марию, с высунутым кончиком языка срисовывавшую то, что было на доске. По белой щеке качался тёмно-рыжий завиток.
– Да, мэтр, – смущённо сказал Мак, подняв голову.
– Назови сущность и реальность трёх видов логической связи.
– Зеркало, – произнёс Мак, поднявшись и помолчав. – Это право-лево, или суд-милость… Э-ээ… Отпечаток – это выпуклость-впадина, или внешняя сила-слабость. А тень – это белое-чёрное, или присутствие добра – отсутствие добра… То есть, внутренняя сила-слабость, – прибавил он.
– Садись, Мак, – сказал старый учитель. – Ну так вот… возьмём пример попроще, – добавил он, подумав. – Представьте себе, что это – негативное отражение с прямым совпадающим рельефом, где сила – на контрастных угловых клетках. Тогда второй случай будет более положительным, чем первый, не правда ли?.. В условиях достаточно высокого рельефа. Точнее, второй будет положительным, а первый – отрицательным.
А теперь представьте то же, но с обратным рельефом. Тогда оба случая будут отрицательными, но второй – более отрицательным и по глубине, и по ширине… Если сила – на чёрных контрастных клетках, Мак, – пояснил старик, хмыкнув.
– А почему, папа? – спросила Митанни, удивлённо раскрыв тёмно-синие глаза.
Как фиолетовый океан в сумерках древнего Марса.
– Потому, – сказал старик. – Нe мешай, милая.
Тёмно-синие глаза стали ещё шире.
– Хм, – произнёс старик, почмокав губами. – Если же сила на белых контрастных клетках, то наоборот, оба случая будут положительными, но первый – более положительным и по глубине, и по ширине.
И прибавим к этому зеркальное отражение…
Валентин Росгардович пробежал пальцами по пульту, и рисунок изменился. Квадраты повернулись и стали объёмными, а буквы «П» и «Л» у второго квадрата поменялись местами.

НБ: см. машинописный текст (оригинал).

– У нас получилась полностью перевёрнутая копия, где в первом случае левые белые клетки доминантны, а правые рецессивны, и наоборот, левая чёрная клетка рецессивна, а правая -доминантна. Соответственно, во втором случае всё перевёрнуто – правые чёрные клетки рецессивны, а левые доминантны, и наоборот, правая белая клетка доминантна, а левая – рецессивна. Понятно, милые?.. Теперь о понимании тени, как негативного отражения, – проворчал старик, не отвечая на поднятую руку Мака. – Потом, Мак… в чём тут обычное заблуждение?
В том, что за оперативное понятие принимают функцию присутствия, а не само добро. То есть, вместо «присутствия или отсутствия» конкретного «относительного или абсолютного добра» оперируют «присутствием или отсутствием» абстрактного «добра». Что является абсурдом само по себе, так как «отсутствие абстрактного добра», то есть добра как понятия, нельзя выразить графически, и соответственно логически.
– А чёрная клеточка, Валентин Росгардович? – заморгал Пит, подняв голову с кулаков.
«Уставилась…» – подумал он.
Митанни смотрела на него во все глаза. И в распахнутой тёмной синеве её глаз была глубокая тайна. И никто эту тайну не знал… и она сама тоже.
У Пита был вид, как у кота в «Томе и Джерри».
– Но она же есть, – возразил мэтр. – А то, чего нет, нельзя выразить тем, что есть… Не так ли, милый?
– А обозначить? – спросил Мак с места.
– Ну конечно, можно сказать «квадратный круг», – пожал плечами Валентин Росгардович, усмехнувшись в бороду. – Только зачем?
Мак слегка пoкраснел, тоже пожав плечами.
«Ехидный старик», – подумал он.
– А насчёт чёрных и белых клеточек я только сейчас уже всё объяснил, милые мои, – сказал Валентин Росгардович, покачав головой. – Вы что, не слушали?
«А я-то что?..» – подумал Мак, снова пожав плечами.
Он скосил взгляд на Машу, и на миг утонул в тёмно-синем небе её глаз. Она смотрела на него, словно хотела попросить ластик или спросить «ты уже написал, Мак?»
– Вы, надеюсь, поняли, что чёрный и белый цвет тут условен, а чёрный – и вообще, в принципе.
Мак кивнул, чуть покраснев.
Он был готов хоть до ночи таскать воду из колодца старушке Минне Лей, или пойти с рогатиной на медведя, или защищать с мечом в руках соседний хутор от сорока разбойников, или придушить голыми руками толстую ведьму из сказки про Ганса и Гретель.
– А теперь… – спокойно продолжал старый седой учитель, – представим себе, что перед нами изображение Христа и Моисея… упрощённое, конечно. Вы ведь слышали от богослова, что Моисей – тень Христа? Но, наверно, не понимали, -добавил старик, весело блеснув синими искорками из-под кустистых седых бровей.
Пит посмотрел на часы на пульте.
До конца урока было ещё долго… Откровенно говоря, он не понимал, для чего нужны все эти заковыристые подробности.
Пусть даже и разведчикам…
– На самом деле мы имеем тут дело с полностью перевёрнутой копией, или отображением. Почему же она названа в Писании тенью?
Потому что если в прямой копии значимость связей спускается сверху вниз, то в обратной копии значимость связей поднимается снизу вверх. То есть, слепок образуется в прямом порядке «линза – рельеф – светотень», а отображение – в обратном порядке «тень – отпечаток – зеркало»… Поняли? – спросил старик, посмотрев на Пита в дальнем конце, за зелёным эмалевым шкафом.
– Угу, – кивнул Пит, подняв голову от тетради.
– Ну тогда, Мак, опиши нам суть этого… этой тени.
Мак нехотя встал.
– Ну… – произнёс он, опустив голову и уставившись в свою тетрадь.
Два рисунка на светлом экране мигнули и превратились в сплошные тысячеклеточные квадраты белого и чёрного цвета с крохотными чёрными и белыми точками в контрастных уголках.
– Хм… – в замешательстве произнёс Мак.
Старый учитель в чёрной рясе добродушно подбодрил его кивком головы.
– У Христа как человека видно отсутствие абсолютного добра в контрастных точках слева и справа… – неуверенно начал Мак, переминаясь с ноги на ногу. – Слева эта точка рецессивна, то есть отсутствие в ней абсолютной милости не проявляется внешне, а справа – доминантна, то есть отсутствие в ней абсолютного суда проявляется внешне.
– Та-ак… – протянул Валентин Росгардович. – И дальше?
Было непонятно, одобряет он или нет.
– А у Моисея правая контрастная точка доминантна, а левая – рецессивна, – слегка смутился Мак. – Только они поменялись местами.
– Дальше, милый, – сказал старик.
– Ну-у… – сказал Мак в недоумении. – Это означает, что у Христа как человека был случай проявления отсутствия абсолютно праведного суда. И в то же время, у Христа как человека не было случая проявления отсутствия абсолютной милости, а у Моисея – не было случая проявления абсолютной милости, но был случай проявления абсолютного суда…
– Хм… – сказал старый учитель. – Достаточно, Мак. Можете записать, милые…
Он довольно оглядывал Мака. Мак слегка зарделся, смотря в сторону сундука у стенки за Митанни. На лакированном сундуке из тёмного дерева лежал жёлудь со шляпкой.
– Садись, Мак.
Мак сел, не глядя на повернувшуюся Марию.
– Мак описал нам в двух словах суть тени Христа в Моисее… ну а что мы тут можем сказать конкретно? – промолвил старый учитель, покосившись на Мака.
Мак сидел, опустив голову в тетрадь. Хотя ему пришла в голову одна мысль… Но в школе он никогда не был выскочкой.
А здесь тем более…
– Ну, вы помните случай, когда Христос исполнил свой праведный суд над торговцами в Храме. Это единственный случай, когда он выступил в роли судьи в Евангелии. И во всей своей земной человеческой жизни… И по сути именно за этот случай Его неправедно осудили в церковном судилище. В потухшей Церкви Божьей…
На секунду погасли матовые клавиши на пульте. Но никто не обратил на это внимания. Что-то случилось… но сигнала тревоги не было.
– …Потому что она не могла осудить Его за милость. И не могла осудить Его за исполнение абсолютно праведного суда, то есть суда Божьего. Ибо это означало бы осудить Бога на небесах, что невозможно по определению. Ведь Бог поругаем не бывает, не так ли? Поэтому они осудили человека в Боге, чтобы осудить Бога в человеке. Осудили человеческое в Христе, чтобы осудить в Нём Бога. Осудили нашедшийся в Нём не абсолютный суд, чтобы осудить в Нём абсолютную Милость. Как и всегда бездушные осуждают своего Творца: за то, что вселяясь в нас, Он делает нас Своими сынами и дочерьми.

За то, что Божество соединяется с тварью, обожествляя ее, – как Он сказал Своим младшим братьям: Я и Отец – одно.

За то, что Бог милостив.
Поэтому они и осудили Его именно за тот единственный случай, когда Он как человек выступил в роли судьи и следовательно, явил не абсолютно праведный суд.
Потому что Бог во плоти пришёл не судить, а миловать.
Ибо милость превосносится над судом.
Как сказал наш Судья.
Мой и ваш…
– А Моисей, Валентин Росгардович? – спросил Мак.
– Ну… вообще-то, это не не имеет отношения к нашему уроку, – промолвил чуть недовольно старик. – Но давайте сопоставим.
Итак,
Зеркало: Моисей – представитель суда Божьего, а Христос – милости Божьей. Заметь-
те, как Милость превозносится над судом.
Отпечаток: Моисей – полновластный Вождь народа Божьего, а Христос – отвергнутый властью народа Божьего.
Тень: посмотрите на доске то, что мы вкратце уже обсудили, только не до конца… ну, Мак?
Мак поднялся.
– Симметричная точка?.. – проговорил он.
Седой старик кивнул.
– Ну-у… наверно, суд над Египтом? – спросил Мак.
– Я думаю, – хмыкнул старик в чёрной рясе. – Уж конечно, не тот случай, когда он убил египтянина. И не когда он разбил скрижали… Только не забудьте, что тут у нас в контрасте нарисованы не свет и тьма, а абсолютный Свет и отсутствие абсолютного Света. Там тоже Моисей поступил справедливо… но не совсем. В отличие от Египта, где Бог Сам произвёл Свой суд руками Моисея, как и говорится в Писании.
В том-то и величие Моисея, что он – тень Христа.
У обычного человека, вроде меня или Пита, тень – всегда отрицательна. Потому что белые и чёрные клетки тут просто негатив: 60 на 40 и 40 на 60, и так далее. Следовательно, и вся тень светлого человека будет тёмной, а «тень» тёмного – светлой. А у Господа с клетками абсолютного Света негатив не может иметь абсолютной тьмы, которой нет по определению, и потому приобретает совсем иной смысл: абсолютный Свет – отсутствие абсолютного Света.
Ибо тень Творца – совсем не то, что тень твари…
Валентин Росгардович кашлянул.
– А вообще, изучите эту пару на досуге, – сказал он. – Всем классом. Возьмите всё, что сказано о Моисее и сопоставьте с Христом. Например, что Моисей был не мастер говорить… Ну а теперь задавайте вопросы.
– А почему туманное Утро не влияет на определение Дня? – спросил Maк.
“Сейчас кофейку попьём”, – подумал Пит, развалившись на парте.
– Почему не влияет?.. Оно влияет, – сказал Валентин Росгардович. – Только слабо. Туманное Утро – это часть Утра, а Ночь – тень всего Дня. И поэтому День в целом определяется по своей Ночи а частично – по началу своего Утра. Вот мы и говорим «туманный типовой День», или просто «типовой День». И определяем День по Ночи.
– И Сутки, папа? – спросила Мария.
– Конечно. А как же Линза? – спросил Мак. – Она ведь не тень, а слепок?
– Конечно, милый, – кивнул старик. – Но Линза тут ни при чём. Просто сама Ночь – это тень Дня… а края Ночи служат слепком прошлого в будущем и будущего в прошлом.
То есть, Линзой.
Это – в типичном Дне, а в типовом, соответственно, край Ночи и край Утра. В глобальной истории Земли мы имеем дело только с Ночными слепками и отображениями: Ночная тень – отображение Дня, и Ночная Линза – слепок Вечерней и Утренней Зари. Тень – отображение Дня, а Линза – слепок Зорь… – задумчиво повторил старик.
– Значит, они накладываются? – спросил Мак.
– Ну нет, – сказал Валентин Росгардович. – Подумай сам. Правая рука не может быть левой, гора – ямой, а чёрное – белым. Ты не можешь увидеть в зеркале свою копию. И поэтому Линза сменяется Тенью, а Тень – Линзой, если они отражают одно и то же… Землю. Следовательно, двойной шов Времени – это чёрная материя между двумя белыми швами: внутри – перевёрнутое изображение предыдущего Дня, а по краям – прямое изображение Зари будущего Дня: Закат изображается в Рассвете, и Рассвет – в Закате. Рассвет изображается в Закате, и Закат – в Рассвете… – задумчиво повторил он.
– Почему, папа? – спросила Мария, шевельнув синими бантами на тёмно-рыжих косичках.
Косички торчали из-под тусклой сетки из витых серебряных прутиков. В последнее время старик запретил Маше
снимать аурин.
– Почему… – загадочно усмехнулся он в бороду, взглянув на неё из-под седых бровей. –

Потому что в начале тьмы всегда
Начало света
И в конце света вечно
Конец тьмы.
Закат горит,
И окунувшись в Лету -
Пылает Ночью
Зарево Рассвета…

– Как, папа?.. – удивлённо сказала девочка.
– Так, – сказал старик. – Много будешь знать, скоро состаришься.
Мак вытаращил на него глаза.
– Ничего, Мак, – сказал тот. – Привыкай, милый.
– Ну тебя, папа, – молвила Мария, выпятив губу.
Пит прыснул.
– Тихо, – сказал седой старик в чёрной рясе. – Тень относится к Дню, а Линза – к Суткам. И поэтому чёрная материя между белыми стежками, то есть Тень между двумя сторонами Линзы наполняет двойной шов Времени, соединяющий вязь Дней и Ночей Вечности. Ведь День начинается с Утpa и кончается своей Тенью, а Сутки начинаются с отражения предрассветной Утренней Зари в начале Ночи и кончается Закатом в конце Вечера. Потому что Закат – это опрокинутый в Ночь Рассвет. И знаете, что делает Дни так похожими друг на друга…
В рубке космолёта стояла таинственная тишина.
– …и Вечность незыблемой, связывая её как яичный раствор камни старой крепости? – То, что тень прошедшего Дня переходит в конце Ночи в Утро следующего, связанная с ним всеми нитями Земной жизни, в фокусе Зеркала сотворённого бытия. То есть, следующий День рождается тенью прошедшего, становясь его образом, – как два ровных стежка Вечности крепко Сшивающего стежок за стежком.
Ночная тень длится с 666 до 1941, или с 700 до 1948 года Ночи типичного Дня, и с 666 до 2100, или с 700 до 2134 года Ночи типового Дня.
Возьмём древнюю Романскую империю…
Мак поднял руку.
– Что, Мак?
– А с 666 до 700 года Тень совпадает с Линзой? – спросил Мак смущённо.
– Не совпадает, а переходит, Мак, – сказал старый учитель. – Потому что всё делается постепенно в этом мире. А также и во всём Творении. Как это и описано в книге Бытия.
– А-а, – кивнул Мак, сидя около Маши.
Она коснулась его коленкой. Мак чуть покраснел, посмотрев в свою тетрадь. У него не было причины смущаться… Но он смутился.
– Угу, – произнёс Валентин Росгардович, пожевав губами. – Итак, возьмём древнюю Романскую империю… Что мы увидим в мире после 700 года? То, что началось изображение прошедшего Дня, но в нём всё поменялось местами. Заметьте, это изображение начинается с Золотого века, в котором, в целом:

Правая рука главнее левой: зеркало,
Правая рука сильнее левой: отпечаток, и –
Правая рука чище левой: тень.

Иначе говоря, суть Земли перевёрнута по всем осям. И конечно, перевёрнута не только в целом по Западной и Восточной Романской империи, но и в каждой из составляющих их частей, вплоть до мельчайших.
– Каких, папа? – спросила Митанни, не отводя от него тёмных фиалковых глаз.
Она завороженно слушала старика, раскрыв рот.
– Людей, милая.
Маку стало не по себе.
– Но тогда… – вырвалось у него.
– Конечно, милый, – сказал старик. – И человек ведь тоже – часть картины.
Пит поднял руку.
– Говори, Пит, – кивнул старый учитель.
– А Калликула тоже два раза появляется? – спросил Пит, выглядывая из-за шкафа.
Старый учитель наклонил голову набок, смотря на Пита.
– Ты имеешь в виду появление Калликулы во времена Холодной войны, Пит? Представь себе, что ты смотришь на зёрнышко риса… А увеличив его в двадцать раз, увидишь, что на нём нарисована горка рисовых зёрен. Так и в двойном шве Реальности. Линза – это лупа, а лупа увеличивает изображение Земли. Поэтому на вечерней стороне Линзы мы видим Романскую империю как одно целое, а на утренней стороне – она является нам как целая система, более детально. В том числе и Калликула – при увеличении этого деятеля на утренней стороне линзы мы видим не человека, а целую систему, то есть группу людей, реально стоящих у власти во главе со своим президентом – в системе, включающей в себя акироманскую и советскую зоны. И власть этой группы-системы, естественно, неодинакова по силе, сути и форме в разных частях, местах и слоях этой империи-системы, – как и власть Калликулы в Романской империи. Например, в Италии и в Элладе, в Роме и в дальней альпийской деревушке, в высшем обществе и среди плебса…
Понятно, Пит?
Пит кивнул и скрылся за зелёным шкафом, отодвинувшись от парты.
– Валентин Росгардович… А почему тогда каждый День – тоже шаг? – спросил Мак с места.
Старик хитро посмотрел на него из-под седых бровей.
– Тут есть три момента, Мак, – сказал он, хмыкнув. – Запишите это в тетрадях, милые.
Во-первых: левый шаг означает, что опорная нога – правая, и поэтому её отпечаток – квадратный, то есть мужской. И наоборот.
Во-вторых: в сущности, типичный День отличается от типового не отсутствием ранней сумеречной зари перед восходом солнца, которую мы называем туманным Утром, а тем, что эта заря сжата, приходясь на конец Ночи вместо начала Дня. Кстати… запишите ещё и уточнение, милые. А именно, то, что я упустил из виду…
Старик покряхтел, пощипав седую бороду.
– В общем, милые… Когда мы говорим о Линзе, мы имеем в виду не светлый Закат и светлый Рассвет перед заходом и после восхода солнца, а сумеречный Закат и сумеречный Рассвет после захода и перед восходом солнца, или сумеречную Вечернюю и Утреннюю Зарю. Потому что светлый закат и светлый рассвет бывают не ночью, а вечером и утром. То есть, Линза – это восход луны в начале Ночи, рисующий сумеречную Зарю перед восходом солнца в конце ночи… или в туманное Утро. Потому что восход луны равен сумеречному Закату, то есть обращенному вспять в опрокинутом в море Вечности Закату солнца. Когда земля скрывает Солнце – и рождает Его во плоти.

Понятно, милые?
В-третьих: Линза увеличивает не время, а пространство, как вы понимаете. А время она или сжимает в типичном Дне, или оставляет неизменным в типовом Дне. Заодно спишите полную картину шва Времени…
Валентин Росгардович записал что-то на пультовом экране, и на обзоре появились две строчки:

1-666 = 1941-2093 / 1-666 = 2100-,«2766»
конец Старого мира

34-700 = 1948-2100 / 34-700 = «2134-2800»
начало Нового мира

Пит поднял голову на светящиеся перед ним зелёные цифры и принялся списывать с доски. Старик потёр руки и продолжил:
– И в-четвёртых: два семидневных шага космической Недели включают правую и левую ступню Творения, то есть все правые и левые планеты Земной сферы типового космического Дня.
Это – полный шаг Творения.
А шаг космического Дня включает только ведущую планету Земной сферы типичного космического Дня, то есть Обитаемую планету, в нашем случае Землю до космической эры, с её правой и левой ступнёй.
Это – малый шаг Творения…
Слегка сбитый с толку Мак посмотрел в свою тетрадь. У него больше не осталось вопросов. Но это не значило, что он всё понял.
Пока.
– Ты сказал три, папа, – удивлённо промолвила Маша, шевельнув тёмно-рыжей головой около Мака.
– Три чего? – поднял голову старик.
– Момента.
Маку захотелось потрогать её синий бант.
– Ну и что? – возразил старик. – Запиши четыре, моя милая.
– Ой, папа, – тихо ахнула Митанни. – Уже пора кофе пить…
Она растерянно захлопала глазами. Старик оглянулся на часы и помрачнел. Стенные часы показывали то же… Девять шестнадцать.
– Поворот, – сказал он, нажав на вогнутую кремовую клавишу с красным трестом. – И боеготовность.
На миг перехватило дыхание.
“А что?…» – поднял голову Мак с безмолвным вопросом.
– Митанни, включи у себя красную кнопку, – сказал старик, взяв чёрную бортовую тетрадь и не обращая внимания на остальных.
– А что было в-четвёртых, Валентин Росгардович? – спросил Пит.
Записав что-то в своей чёрной тетради, старый учитель поднял голову, пытливо оглядывая Мака и Пита. Пит не обратил внимания на его слова. Ведь тревоги не было… а клавиши были рядом.
Мак был наготове.
– Потом спишешь у Митанни, Пит, – наконец сказал старик. – А сейчас перемена. Сделай-ка нам кофейку, Маша.
– Хорошо, папа, – сказала она, поднимаясь.
Мак посмотрел в потолок, захлопнув свою тетрадку. Над каждым креслом горел сиреневый огонёк запасной системы. Основная была отключена.
На перемене Валентин Росгардович ушёл в свою каюту, а Мак с Питом стали играть в шахматы на белом холодильнике.
– Чур я следующая, – сказала Маша.
М-мм… – промычал Мак, смотря на доску с фигурами.
Иногда Пит у него выигрывал, хоть и не так уж часто.
– Да ну тебя, – сказала Маша, подождав, и покрутившись на носке, упорхнула в рубку.
…….
Мак поднял голову. Рубка была пуста, кроме них с Питом. Чёрная бездна с яркими звёздами на обзоре чуть мигнула. «Чего это они…» – подумал он. – «Может, серьёзная… надо спросить у старика.»
– Шах, – сказал Пит.
Мак посмотрел на доску.
“Туру поменять, что ли», – подумал он.
Было как-то неуютно.


************


– …а Полдень тут означает не момент, когда солнце в зените, а период, когда оно опускается, оставаясь в силе, Пит. То есть, от 90° до 30 над горизонтом.
В сером уступе потолка над Маком горел сиреневый огонёк.
«Странно…» – подумал Мак.
Валентин Росгардович ничего не сказал.
«Наверно, сам проверяет», – подумал Мак.
– А почему же у нас утро не начинается с зенита, папа? – спросила Мария, махнув косичками с синими бантами.
Банты были из скользящего густо-синего шёлка. Она поменяла их на перемене. У неё в сундучке под кроватью было полно бантов из разной ткани.
Всех цветов.
– Потому что в нашем дне солнце показывает материальный ход времени, а не только его духовный смысл, – ответил старик. – А между материальным и духовным временем есть большая разница… Понимаешь, милая?
Девочка кивнула, снова тряхнув косичками и оглянувшись на Мака.
– Такая же разница, как между формой и содержанием, – закончил свою мысль старый учитель, взглянув на неё из-под кустистых седых бровей. – То есть, стаканом и чаем в нём.
– А-а… – протянула девочка.
– Духовное время – это то, которое мы чувствуем, как мыслящие существа. А материальное – то, которое измеряет материю, как кромку Бытия. Например, человеческая жизнь делится на три периода по двадцать пять лет… в наше время. Но длина их не одинакова, потому что в полдень духовное время течёт в два раза, а на закате – в три раза быстрее, чем на восходе. Что же касается солнца, то будучи материальным символом Творца, оно является творением. А именно, творением-днём, в отличие от луны – творения-ночи.
Но и духовное Солнце человечества, красно-золотой Огонь духовного Сиона, или олицетворённого Агни внутри горящего Днём и тлеющего Ночью костра Эрозы, – тоже лишь духовный символ Творца, и поэтому является творением. А именно, Солнце – творение-День, и Луна – творение-Ночь. Представьте себе: из-за горизонта появляется Солнце… Оно – творение, и не поднимается с силой, а – брошено, и летит вверх по инерции. Поэтому зенит силы у нас в Истории – Утром в момент Восхода, а зенит славы – Утром в момент перехода в Полдень. Зенит силы – в начале, а зенит славы – в конце Золотого века.
Но вернёмся к Истории…
Мария подняла руку.
– Ну говори, Маша.
– А почему утопание левого шага не считается, папа? – спросила она, встав и оправив юбку рукой.
– Потому что народ Божий считается как орехи, милая, – проворчал себе в бороду старик с серебряной наперсной звездой. – И поэтому История состоит из правых шагов. Спроси у Мака с Питом… Они занимались строевой подготовкой.
– А почему левый шаг всегда утопает? – снова спросила Маша.
– По той же причине, – сказал старик. – Потому что ядро без скорлупы портится, а сердце без кольчуги пронзается.
– А почему он утопает всегда одинаково? – спросила Маша, не садясь.
Она была в сливовой юбке чуть ниже колен и гарусном свитере сиреневого цвета. А Митанни – в фиолетовой юбке и лиловом свитере.
«Во даёт», – подумал Пит, развалившись у себя в кресле и не выглядывая из-за шкафа.
Валентин Росгардович его не видел.
– Одинаково? – повторил старый учитель и замолчал, задумавшись.
В рубке стояла тишина.
– Хороший вопрос, милая… Ну, потому что левый шаг не отражает хода Истории, как правый. Ведь ядро ореха – внутри скорлупы. Правый шаг отражает израненность мужа на бранном пути Вечности, а левый – уязвимость его открытого сердца, когда он падает на колени со сбитыми латами… уязвимость его жены. Стрелы врага ранят мужа, и уязвляют его раной жену. И потому правый шаг оставляет следы на пути Вечности, а левый – нет: жена скрыта за мужем, и муж несёт жену над пропастью по горной тропе. Муж ведёт волов, а жена едет в повозке.
– И потом он снова встаёт, папа? – спросила девочка с рыжеватыми косичками, широко раскрыв тёмно-синие глаза.
– Да, моя милая, – добродушно улыбнулся старец в белую бороду. – Это всё?
Мария села, кивнув. Мак посмотрел на слегка качнувшееся чашеобразное серое кресло. Как будто на кресло села белая чайка, а не девочка.
«Волшебство…» – подумал он.
Все эти вопросы он постеснялся задать сам. Кроме самого последнего, о котором он не подумал. Раздался звонок.
– Так, – с удовлетворением сказал Валентин Росгардовиич, взглянув на стенные часы. – А теперь отдыхать, мои милые.
Было десять минут одиннадцатого.
……
Усевшись в кресло, мэтр Соколов набрал на переносном пульте команду отчёта. «Неровен час», – подумал он.
Он вспомнил историю с «Карелией».
Три года назад боетранспорт «Карелия» появился около Геи в весьма потрёпанном виде. В реестре Флота он давно уже числился пропавшим без вести. Оказалось, что корабль более четырёх лет шёл на субсветовой скорости через газовое облако Эридана на краю соседней галактики, туманности Клео. Выжило только тридцать два человека из команды и десантного легиона. Мэтр Соколов знал подробности отчёта о причинах потерь, хотя они были засекречены. Звёздная чернота на экране обзора сменилась скупым текстом с цифрами на кремовом фоне.
«Абракадабра», – подумал он.
Из отчёта КЦ выходило, что они до сих пор разгоняются в заданном направлении. Все основные системы работали нормально. Запасные системы не включались. Пожав плечами, Соколов нажал ешё несколько клавиш.
«Вспомогательные линии контроля не подключались…»
«Ага», – пробормотал он про себя.
«Школьный звонок отключился от подачи питания…»
«Хм…» – подумал он. – «Это ещё надо выяснить.»
Всё было в общем ясно.
Хотя на «Фиалке» это случилось впервые. Но почему мозговая атака карликов дала сбой на школьном звонке, он не имел ни малейшего понятия. Снова отключив «Фиалку» от местного питания, старик Соколов откинулся в кресле и надолго задумался.
«А если…»
Серое кресло на колёсиках слегка покачивалось.
Когда Митанни нажала красную кнопку у себя на тёмном экране с серебряной оплёткой, «Нева» взяла корабль под свой полный контроль. По правде говоря, в этом деле старик больше доверял девочкам, чем себе. К тому же они носили не снимая освящённые аурины… Старик Соколов снова смотрел в звёздную черноту космоса.
«Н-да-а…» – думал он, пощипывая длинную белую бороду.
Он не был большим любителем оргтехники, но тут открывались интересные проблемы взаимодействия логических мощностей. Внешние силы не могли нарушить действующие в КЦ программы ввиду полной блокировки, но могли их перехватить. Блокировка шла по замкнутому циклу.
Проблема была в том, что малые опознаватели типа «Нева» и «Обь» были недостаточно мощными для обеспечения всех систем дальнего космолёта. Но даже и на крупных боевых кораблях с опознавателями типа «Красный сокол» ставить их впереди обычной системы признавалось тактически менее выгодным. На боетранспортах и прочих вспомогательных кораблях опознавателей не было, так как их стоимость в сотни раз превышала стоимость обычных ЭВМ. А «Красных соколов» вообще хватало только на корабли класса «А» и «Б».
Играли роль и другие факторы. Но при чём тут был школьный звонок… «Надо будет порыться в «Неве», – подумал Соколов, спокойно размышляя в чуть покачивающемся кресле. Семь часов назад тарелка сделала поворот краем диска, может быть, всё ешё приближаясь плашмя к неведомой опасности. Дальние сканирующие системы бездействовали, а доступная информация была на 80% меньше обычного…
…..
С сомнением посмотрев на пишущего в тетради Мака, Пит заглянул в каюту девочек. У него совсем не было настроения… заниматься уроками.
– Ну чего тебе, Пит? – промолвила Митанни, подняв голову.
Она лежала на животе, жуя и читая «Сказки».
– Так просто, – сказал Пит, заходя.
Митанни свернулась, сев у стенки возле подушки с красной вышивкой по краям.
– Хочешь вместе уроки делать? – спросила она, опустив на постель закрытую книжку с засунутым в неё пальцем.
«Тебя ещё не хватало», – подумал Пит.
С него было достаточно Мака.
– А, Пит? – сказала девочка, посмотрев на него так, будто просила кусочек малинового торта с орехами.
Пит слегка покраснел и молча пожал плечами. Ему вовсе не хотелось заниматься… Митанни опустила ноги в толстых носках на пол и согнулась, доставая снизу свою тетрадку. Белокурая голова девочки опустилась между её колен в тёмных байковых шароварах. Она разогнулась, смотря на Пита бездонными тёмно-синими глазами. Пит сел напротив неё, поставив локоть на край короткого стола у окна, и между ними был всего один шаг.
– Послушай, Пит, – сказала Митанни, листая свою красную тетрадку. – Где тут стилистическая ошибка?
Она остановилась, найдя нужное место, и прочла певучим голосом, чуть растягивая слова:
– «…красавица вошла в тронный зал, слегка потрясая своими бёдрами.»
Это было из задания по русскому и литературе.
– В каком смысле? – глуповато захлопал глазами Пит.
«Пристала», – подумал он.
– Смы-ысле?.. – распахнула глаза Митанни.
Она прыснула.
– Ой, не могу! – хлопнулась она на кровать, хохоча.
«Веселись, веселись», – угрюмо подумал Пит.
Он чуял нутром, что над ними нависла опасность. Как тяжёлый чугунный шар над головой. Которым разбивают крепостные стены.
«А может, они из железа?» – подумал он.
Он не очень-то хорошо помнил историю Станна. Да и зачем?.. Он никогда не думал, что попадёт туда. Он же не был разведчиком.
Раньше.
– Ну чего ты, Пит? – сказала Митанни, перестав смеяться и смотря на него с белой подушки с красной вышивкой.
Пит криво улыбнулся.
– Здрасьте, – сказала Мария, войдя из каюты Валентина Росгардовича.
На звёздном экране светились алые буквы «боеготовность». Над дверью в тамбур горел красный огонёк. Собственно, это почти ничего не меняло. Они всегда носили нарукавники.
– Привет, – пасмурно буркнул Пит.
– Всё протёрла, – сказала Маша, опустив мокрую тряпку в руке. – А вы чего тут?
– Занимаемся, – сказала Митанни, сев.
– Дай посмотреть, – попросила Маша, заглянув в раскрытую красную тетрадь.
Она начала стягивать с себя старую водолазку, но скользнув взглядом по Питу, сдернула её снова вниз. Пит ухмыльнулся.
– Оболтус, – сказала она. – Ну отвернись же.
Водолазка была одета на голое тело.
– Пожалуйста, – сказал Пит, отвернувшись.
Мария достала из ящика снизу свой тёмно-серый байковый костюм и натянула его вместо старой потрёпанной водолазки и рабочих штанов со штрипками на щиколотках.
– Надо говорить «покачивая», – сказала она. – Не знаете, что ли?
Она снова нагнулась, махнув перед Питом тёмно-рыжими косичками с синими бантами, и запихнула рабочую одежду в ящик внизу. Пит скосил на неё глаза.
– Что? – туповато спросил он.
– Ну-у… – сказала Мария. – Сам не знаешь?
Она села рядышком с Митанни.
– Непоня-атливый… – протянула она.
Девочки сидели, обнявшись.
– А вы-то, – окрысился Пит.
Девочки прижались друг к другу, уставившись на него бездонными тёмно-синими глазами. В них была неведомая тайна.
– А ты про вруцелето знаешь? – сказала вдруг Митанни, шевельнувшись.
Мария чуть качнулась вместе с ней.
– Какое это? – вытаращил зелёные глаза Пит.
– А вот и не знаешь, – сказала Митанни, глазея на него. – По нему староцерковники пасху узнают.
– Устанавливают, – поправила Мария.
– Хм, – с усмешкой произнес Пит.
Справа от него чернел звёздный обзор с красной надписью. А на него смотрели две пары тёмно-синих глаз, в глубине которых была бесконечная тайна.
«Охота пялиться…» – подумал Пит,
В сетку на серой стене за девочками была засунута книжка «Сказки».
– Лапшу на уши вешаешь, – вымолвил он.
– Как это? – захлопала глазами Митанни.
– А так, – довольно сказал Пит.
Митанни закрыла рот, снова уставившись на простодушную физиономию бывалого солдата с чуть оттопыренными ушами.
– Давай в подкидного сыграем? – сказал Пит, смутившись.
Девочки сидели и молча глазели на него, прижавшись друг к другу.
– Давай, – отозвалась Мария. – Позови Мака, ладно?
Она обернулась к сестре, обнимая её.
……
Мак пришёл из маленькой каюты и сел на кровать около Пита. Мария уже начала сдавать. На рубашке карт были зелёные лесистые горы с высокой тонкой башней.
– Черви козыри, – сказала она. «Услужила», – подумал Мак.
У него на руках была одна мелочь. Без козырей. В последнее время ему сильно не везло в карты. Уже почти целую неделю.
– Я хожу, – заявил Пит и подсунул Маку две семёрки.
Играли в подкидного дурака… под конец Мак отбился, но Митанни уже вышла, а у Пита остался червовый валет. Он его не скрывал.
– Под меня ходи, – сказала Maша.
У неё была одна карта. Мак подумал, смотря на тёмно-зелёную рубашку карты с кремово-белой башней среди верхушек елового леса.
– Просто, без затей, – сказала Маша, побив его туза козырной семёркой.
«Непостижимо», – подумал Мак.
Ей везло в карты всё время, без перерыва.
– Ладно, – сказал он, бросив Питу пиковую восьмерку.
У него на руках было ещё два туза – красный и черный.
– Бито, – сказал Пит, покрыв восьмёрку своим валетом. – А это тебе на погоны, – ухмыльнулся он, подобрав со стола два Маковых туза.
Мак насупился.
– Давай ещё сыграем? – спросила Мария. – A, Maк?
– Не-е… – буркнул он.
Но они сыграли ещё раз двенадцать, почти до самого урока.
……
– А почему он ничего не сказал? – спросил Мак.
Они сидели на малиновых кроватях в большой каюте. Горел желтоватый вечерний свет, чуть поблескивая в бронзовых обручах иллюминаторов.
– Наверно, не нужно, – беспечно сказала Мария.
Митанни ушла за самоваром в тёмную рубку.
– Почему? – удивился привалившийся к тёмному лакированному краю обзора Пит.
– А это мне неведомо, Алёша Попович, – с неподражаемым выражением промолвила Мария.
– Ха, – сказал обиженно Пит.
Вошла Митанни, держа в обеих руках медный самовар.
– Полный? – спросил Пит.
– Ага, – сказала Митанни.
Пит сидел за раздвинутым столом у окна, а Мак – на краешке кровати, около забравшейся на неё с ногами Марии.
– А вы на «Неве» уже летали? – спросил у неё Мак.
– Не-а, – ответила девочка.
Она сидела, прислонясь к серой кожаной стенке.
– Думаешь, она сможет?
– Конечно, – сказала девочка.
Мак опёрся рукой на кровать, повернувшись к ней.
– Что это с ней случилось… – пробормотал он про себя, имея в виду машину.
– Наверно, сломалась, – предположила Митанни.
– Программа завалилась, – заявил Пит со знающим видом.
– Почему? – спросила Митанни и подойдя, встала перед Питом.
Самовар стоял на столе.
«Вот именно», – подумал Мак.
Постояв немного, Митанни пошла за креслом.
– А ты пока посуду принеси, – сказала она Маше возле двери в каюту мэтра.
Мария слезла с покрывала и пошла в рубку. Малиновое покрывало было почти не примято. Пит придвинулся к окну со звёздами.
– Я сейчас, Мак, – сказала она.
Мак, встал и увязался за ней.
……
В рубке было темно. Светились только звёзды Млечного пути и матовые клавиши на пульте. И сиреневые огоньки «Невы» в потолке перед ним.
Мария открыла полочку буфета с зажёгшимся внутри светом.
– А, это ты, Maк, – сказала она, оглянувшись.
Он успел шмыгнуть за ней в открывшуюся дверь. Мария достала из глубин буфета бронзовый поднос. Поднос слегка поблескивал в идущем изнутри уютном жёлтом свете.
– Подержи, – сказала Мария, не оборачиваясь и протянув ему руку с подносом, на котором была белая салфетка.
Мак увидел держащие поднос пальцы девочки и попытался поцеловать её в тонкое белое запястье, коснувшись щекой мягкого рукава тёмного байкового костюма.
Поднос тихонько звякнул.
– Не приставай, Мак, – сказала Мария, потянув от него свою руку с тяжёлым подносом. – Осторожнее… шишка будет.
Мак глупо стоял, опустив руки. Свет внутри буфета почти не доставал до его пунцового лица. Мария повернулась к нему, став спиной к раскрытой полочке с парой белых чашек.
– Тебе это так нужно? – спросила она, смотря на него огромными тёмными глазами на белеющем в полутьме молочном лице.
Как лицо и глаза в полутьме от свечи в протянутой белой руке.
Белизна рваных облаков в ночной синеве.
Глубина синей тьмы.
Мак в полном замешательстве отступил назад к пульту. Девочка последовала за ним, не выпуская из рук бронзового подноса с белой салфеткой.
– Н-ну… – сказал он, почувствовав спиной кресло.
– А, Мак? – спросила она, наступая.
– Н-не знаю… – снова пробормотал он.
Девочка стояла перед ним, опустив руки с подносом.
– А… – сказала она, проведя пальцем по вельветовым рубчикам тёмного кресла в неярком свете пульта и звёзд. – А я думала…
«Да ну тебя», – подумал Мак.
Ему стало смешно…
Но он так любил стоящую рядом девочку, что готов был стать вещами, к которым она прикасалась… или раствориться в ней и исчезнуть.
……
– Сидишь тут как простокваша, – сказала Мария, поставив на стол сахар и сложенные друг в друга белые чашки.
Мак опустил поднос с дьмящимся чёрным горшочком горячей манной каши.
Митанни сидела, положив локти на стол, и смотрела в рот Питу. Он рассказывал о стаях синих тиранозавров в степях Аквабески.
……
– Сублимация? – поднял брови Валентин Росгардович. – Ну, у нас это называется сурверсией, милый.
Пит смутился.
– В общем, всякое проявление Божества в материи является её соответствующим упразднением, в том числе её преодолением в планте и сублимацией в плоти, – продолжал Валентин Росгардович, держа в обеих руках белую кружку с горячим чаем. – А практически в материи Божество проявляется в Своих качествах, реализуемых на её уровне, – красоте и чистоте. Поэтому красота и чистота вещественной природы, растительного мира и животного царства, конечно, ослабляют плотские влечения в человеке. Но ещё больше ослабляют их красота и чистота самих людей, образа Божьего, добавил старик, покосившись на Машу.
– А доброта? – спросил Мак, проведя глазами по двум девочкам, сидящим напротив него за столом.
Сегодня Мак сидел у окна, возле Пита.
– Конечно… – произнёс Валентин Росгардович. – Доброта и другие качества Божества, не реализуемые на уровне материи, тоже ослабляют плотские влечения – в душе их проявляющей и в душе их видящей. Но как ни странно, меньше, чем красота и чистота, – добавил он, прихлёбывая чай. – Потому что Любовь воплощается в красоте и чистоте, а всё остальное – вторично…
Мак кивнул, опять взглянув на двух девочек. Они с Питом это проходили, по практике. У них в группе был двадцать один человек.
Включая девушек.
– А какое чувство сильнее, папа? – спросила Мария, положив на стол свою ложку.
Митанни старательно выжимала чайной ложечной кусочек лима в белой как молоко чашке. Сверху обзора веяло свежим ветерком, как будто из тёмного, сырого от дождя леса на даче.
– Любовь и любовь к ближнему… – в раздумье произнёс старик с седой бородой. – Потому что блуд – это воплощённая нелюбовь к Богу, а чревоугодие – это воплощенная любовь к себе.
– А любовь к Богу, папа? – спросила Митанни, продолжая по инерции давить лим в своей чашке.
– Бога мы не знаем так, как своего ближнего, и поэтому любить Бога значит любить Его образ и Его качества. В их проявлении, конечно… Абстракция тут неуместна. Сначала Его образ, а потом Его качества: ведь это всё равно, что твой облик в зеркале и его отдельные черты. Ну а о любви к Его образу я уже сказал.
– Значит, любовь мальчика и девочки выше, чем любовь к ближнему? – Митанни замерла, смотря в ожидании ответа на седого старика.
Своего папу.
– Во-первых, Мария сказала «сильнее»… – поднял брови он. – А во-вторых, раз сильнее, значит и выше… на положительной стороне. Мы это уже проходили, дочка, – добавил старик, удивлённо смотря на Митанни.
– Сильнее для сублимации? – спросил Пит, простодушно моргая зелёными глазами.
Мак бросил на него косой взгляд, доедая кусок серого хлеба. По вкусу хлеб был почти как «рижский». Он его любил больше всего.
– Вообще, – ответил старый учитель. – Ну и для сублимации тоже, Пит.
Пит немного стушевался.
«Сублимация…» – подумал Мак.
В данный момент он в ней не нуждался.
И Пит тоже.
Так ему казалось.
Наступила тишина… На стене над беловатой дверью в тамбур тикали часы. Они показывали без двадцати двух девять.
– А вот скажите лучше… – проговорил старик, прихлебнув горячего чаю. – Кто из людей несчастнее, погибающие или те, что рядом?
Пит поднял голову от хлебного катышка на столе. Старик его не видел. Пит посмотрел на Митанни, исподтишка показав ей кулак.
– Этот вопрос на так уж прост, мои милые…
«Прямо», – подумал Мак, толкнув Пита локтём.
Пит позабыл, что Митанни не Крис… и даже не Кира.
– Скажем, утопающий или видящий, как он тонет? – спросил старик.
– Хм, – хмыкнул Мак в замешательстве.
Пит щёлкнул по серому катышку, попав Митанни в щёку.
– Ой, – сказала она, удивлённо смотря на Пита.
Пит довольно ухмыльнулся.
В глазах девочки было не только удивление. Мак пнул Пита ногой под столом. Пит хотел дать сдачи, но Мак увернулся.
– А кто? – сказал Пит, подняв голову.
– Кто?.. – повторил старик, сделав вид, что не заметил хлебного катышка. – Несчастнее тот, кто тонет, но страдает за него тот, кто остался.
Тот, кто не может его спасти.
И Тот, кто может… если он захочет.




4. БЕЛЫЙ ТУМАН


Мак проснулся от пронзительного звонка тревоги. Очумело повернув голову, он увидел со своей верхней полки полуголого Пита с чёрными тренировочными штанами в руках. В каюте было светло. В следующий миг Мак прыгал по полу, натягивая свои штаны со штрипками. Пит сидел уже в водолазке на покинутой в спешке кровати, надевая тёмно-зелёные носки. На светлом обзоре были видны все помещения космолёта, – вверху каюты старика и девочек, а внизу остальные отсеки. Натягивая чёрную водолазку, Мак невольно отвёл глаза от окна обзора, где была каюта девочек. Нo там всё было как обычно. «Без повреждений», – мгновенно отметил ум.
В верхней раме обзора мигал красный сигнал аврала. Согласно красному кольцу с кружком внутри, управление было в руках старика. Значит, с ним всё в порядке…
– Все в рубку, – прозвучал его голос.
Старик в чёрной рясе сидел у себя на койке с откинутым зелёным одеялом и смотрел на чёрный обзор. Что-то было не так…
……
Митанни и Мария уже были в полутёмной рубке. «Им ничего», – подумал Мак о байковых костюмах. Он забыл обо всём остальном. Потому что главное было не это… На изогнутом семиметровом обзоре была непроглядная темень. Только с края наверху мерцали три одинокие звёздочки. «Туча», – обречённо подумал Мак.
По чёрному низу обзора перед каждым креслом шёл одинаковый белый текст с цифрами. На малых экранах светились жёлтые строчки постоянных данных.
Мак сел.
– Шиворот-навыворот, – оглянулась Мария, улыбнувшись.
На неё падал неяркий свет матовой потолочной лампочки. Рыжеватые кудряшки неровно торчали из-под тусклой серебряной сетки. Мак посмотрел на свои рукава и убедился, что они светлее обычного. Второпях он напялил гимнастёрку голубоватого цвета наизнанку.
«Тьфу ты», – чертыхнулся он про себя.
Девочка с интересом смотрела, как он стягивает через голову свою застиранную холщовую гимнастёрку. По общей тревоге полагалось быть готовым к выходу из машины. Всем, кроме группы управления.
– Сколопендра, – выругался Пит себе под нос.
Расстояние до тучи было всего одиннадцать миллионов километров. Тарелка развернулась к ней краем диска и тормозила. До точки встречи оставалось около трёх минут, на пульте спокойно помигивали зелёные курсовые огоньки.
– Хорошенькое дельце, – сказала Мария, повернув кресло к обзору. – Что ж мы, здесь застрянем?
– А размеры? – спросил Мак.
– Сам не видишь? – сказала девочка, искоса взглянув на него.
Он вдруг увидел, на малом экране жёлтыми буквами на чёрном фоне… размеров не было. А это было гораздо серьёзнее…
– Добрый вечер, – бодро сказал Валентин Росгардович, войдя со своего конца рубки.
Он был весел и подтянут.
– Добрый вечер, папа, – сказали две девочки, повернувшись к нему в своих креслах.
Мак кивнул, пробормотав «добрый вечер», и снова обернулся к обзору. В боевой обстановке вставать не полагалось. «Нева» не заметила тучи прямо по старому курсу.
– Я виноват, милые, – сказал Валентин Росгардович, опускаясь в своё кресло. – Думал избежать засады, а попал в ловушку… Видите, как.
«Какую там засаду?..» – подумал Пит. – «Перехват, что ли?»
– И на старуху бывает проруха, – добавил Валентин Росгардович, положив руки на подлокотники пилотского кресла и поворачиваясь к слепой черноте обзора. – Каюсь…
Все молча смотрели на обзор.
Фронтальные сканирующие системы были затоплены локальным вирусом типа «У». «Нева» обнаружила его слишком поздно. С самого утра тарелка двигалась по прежнему курсу вслепую. Почти четырнадцать часов…
– Что ж, помолимся, милые, – сказал старый учитель в чёрной рясе.
Чернота заняла весь обзор. До тучи оставалась двадцать одна секунда. Мак вспомнил, как вечером после ужина они играли в шашки, а потом смотрели диафильмы.
«Вчера…» – подумал он.
Хотя прошло только полтора часа.
……
– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – тихо закончил Валентин Росгардович. – Аминь… Митанни, подключайся к «Фиалке».
«Надо», – подумал он.
В «Неве» этой тучи не было… Без корабельной лоции в ней можно было и заблудиться. А просчитать гравитационную устойчивость…
«Может, новая», – подумал Мак.
Он об этом слышал.
Мария подняла глаза на иконы в потолке над чёрным обзором и перекрестилась. Мак тоже неловко перекрестился. Он всё ещё не мог привыкнуть. В Западном флоте крестились только во время службы.
«Сейчас», – подумал он.
«Плотность тучи – 0,025. Тип – латентный. Состав – водород и пыль с неизвестными компонентами…»
Митанни повернулась в кресле лицом к старику, прижав коленки к тумбочке опознавателя, и нажала на кнопку соединения. Опознаватель всегда шёл только на перехват. Жёлтая кнопка с красным крестиком засветилась в полутьме.
– Господи Иисусе, Сыне Божий, молитв ради Пречистой Твоей Матери… – тихо продолжал молитву старик с руками на штурвале.
Зеленовато-серый экран с серебряной оплёткой замигал огоньками. В аналоговом круге преобладал жёлтый цвет. Мерно запищав, звуковой сигнал чуть понизился и снова поднялся до прежнего писка. Мария около Мака шептала губами молитву.
– …Возбранный Воеводо и Господи, ада Победителю… – тихо читал старик с седой бородой.
«Как в ночной часовне у озера на еловом острове около Кижей», – подумал Мак.
Тарелка вошла в черноту. На обзоре ничего не изменилось. Только жёлтые данные постоянной обстановки сменились красными данными авральной. В этом не было ничего удивительного… Туча была довольно плотной.
Для их скорости.
– Папа, – воскликнула Митанни тонким певучим голосом.
В круге на экране тумбочки возник красный полумесяц.
В следующий миг рубка погрузилась в темноту. Погасло всё, кроме клавишей на пульте. Обзор был тёмен, как ночное пасмурное небо в деревне за околицей.
– Спокойно, – сказал голос старика.
«Машина офонарела…» – прошептал голос девочки рядом с Маком.
– Что это с ней? – спросил в темноте Пит.
– Самоотключилась, – сказала Митанни.
Старый учёный завозился в темноте, шаря рукой под пультом. Медленно зажглись желтоватые лампочки ручного света в потолке. Почему-то они горели вполнакала.
– Попробуй сначала, дочка, – сказал Валентин Росгардович. – А вы молитесь, милые…
В полутьме были видны его нос и борода.
– Хорошо, папа, – сказала девочка где-то дальше за стариком.
На неё падал с потолка желтоватый свет, выхватывая из темноты светлую голову с поблескивающим обручем.
«Сейчас как жахнет», – подумал Пит.
Карлики могли направить их в какую-нибудь мёртвую планету, оторванную от своего солнца и блуждающую по бесконечным просторам Галактики. Или на тёмную звезду…
Тянулись минуты…
– …Имеющий богатство милосердия мытари и грешники, и неверные призвал еси Иисусе… -тихо читал старец со штурвалом в руках.
В рубке стояла тишина, как в ночной часовне в лесу.
Космолёт нёсся куда-то краем диска вперёд. Но всё остальное было во мраке неизвестности. Они ничего не знали ни о статусе гравидвигателя и других систем, ни о повреждениях обшивки, ни о внешней и внутренней обстановке. Ни о том, что случилось с «Невой». А она была их последним рубежом.
«Может, ручной воздух включить…» – подумал Мак, слушая молитву старика.
Хотя душно вроде не было… пока что. Мак посмотрел на голову Маши рядом в полутьме. Было видно настолько, чтобы не натолкнуться на человека или увидеть шкаф.
«О чём она думает?» – промелькнуло у него.
Девочка повернулась, и он увидел её шепчущие губы. Маку стало стыдно. Он провёл рукой по бесполезным клавишам. Они тускло светились пастельно-зелёным светом.
Ничего.
– …Проповедников богоносных вещание и глаголы исполняя, Иисусе, на земле явился… – тихо читал старец в полутёмной рубке.
Мак вспомнил слова отца Фёдора о молитвах по книгам.
«Ему виднее…» – подумал он.
– Этот ординатор ничем не проймёшь, – обиженно сказала Митанни. – Ну прямо… прямо как шкаф.
– Ничего, Митанни, – ласково сказал старик в полутьме, остановившись и потрогав свою звезду. – Попробуй опять.
Серебряная звезда чуть блеснула у него на груди.
«Тоже мне», – подумал Пит. – «Корыто…»
Он уже прочитал «Отче наш» и не знал, что теперь делать. Митанни вдали от него за стариком снова щёлкнула тумблером рубильника и побежала пальцами по клавишам опознавателя, опёршись локтями на его тёмное стекло с еле заметными в полутьме серебряными жгутами духозащитной оплётки.
– Нет проку от него, – пролепетала девочка, чуть не плача.
Экран под её локтями стал медленно светлеть, превращаясь в серо-зелёный. Разноцветный круг в левом углу как ни в чём ни бывало мигнул и стал жёлтым. «Нева» отключилась от сервоцентра «Фиалки». Огромный обзор осветился белым туманом, и в рубке стало светло, как пасмурным дождливым днём.
– Кгм, – крякнул Валентин Росгардович.
Он нагнулся, выключая ручное освещение. На потолке снова горели сиреневые огоньки «Невы» и уже ненужный ночной свет.
– Что это… – пробормотала Мария с раскрытым ртом.
Митанни глазела на беловатый туман на огромном экране со вспыхивающими в его бездонной глубине и на стекле яркими звёздочками.
«Что это?..» – подумал Мак про розоватые звёздочки в глубине тумана.
Как яркие светлячки в светящейся морской воде.
Но это были не светлячки и не морская вода. Тарелка летела в белом тумане с видимостью в триста восемьдесят тысяч километров, и жёлтые искорки вспыхивали на внешней обшивке от твёрдых пылевых частиц. Космолёт тормозил, летя в белом пространстве со скоростью третьего порядка. Девяносто три тысячи километров в секунду.
– Вспыхнула?.. – неуверенно произнёс Мак.
– Да, – сказал старый учёный. – Туча Локка, должно быть. Посмотрите на радиоционный фон…
Внизу обзора снова плыл теперь уже чёрный текст текущей информации, на малых экранах застыли красные данные постоянной обстановки.
– А-а… – сказал Мак.
Про Локка он слышал. Но только теоретически, и не очень много. Такие вещи подробно изучают на спецкурсе по космической разведке.
– А тарелка выдержит, папа? – спросила любопытная Митанни.
Она любовалась бесконечным белым пространством, не очень обращая внимание на плывущий по экрану текст. Ведь тут были папа и Maк с Питом… Хотя красные буквы постоянных данных были весьма красноречивы. Мак пожал плечами, посмотрев на лицо повернувшейся к старику девочки с тёмно-синими глазами.
В нём не было беспокойства.
– Так… – сказал старик, оглядывая свою небольшую команду. – Вы с Марией идите молиться и спать. Я пойду в свою каюту. А Мак с Питом останутся дежурить в рубке. Ещё… Выполнять все советы «Невы» по таблеткам и прочей защите. Боевая готовность… Поняли, девицы и рыцари?
– Хорошо, папа, – сказала Мария, грациозно вставая с пилотского кресла. – Пока, Мак.
Уходя, она провела рукой по его плечу. Нарочно… За девочками закрылась дверь. В полуосвещённой белым туманом рубке остались старик с ребятами.
– Скорость коррозии одна сто двадцатая в час… – проговорил в раздумье Валентин Росгардович, повернувшись к Маку с Питом. – Не вешайте носы, милые.
За спиной у Мака спокойно тикали часы.
– У нас тут в подвале есть защитное желе… Если мы сделаем покрытие, – старик нажал пальцами левой руки несколько клавиш на пульте, – то на торможение хватит… с запасом.
«Чего там», – подумал Пит.
Он и не думал вешать носа.
– Через час я сменю Пита, – промолвил старик, поднимаясь. – Пока будем дежурить по двое…
Он посмотрел на часы.
– Запишите расписание…
Старик оглядел Мака и Пита.
– С двух до шести – Пит и Митанни, с шести до десяти – Мак и Мария, и далее посменно. Утром в полдевятого – выход наружу.
Ясно?
Пит кивнул. Мак хотел что-то спросить, но седой старик уже повернулся и пошёл в свою каюту. Он протянул руку, открывая свою дверь.
– Встретимся через час, – сказал он около двери.
Мак стал набирать расписание дежурств на своём боевом нарукавнике. Стояла ночь… Да-а… он и представить себе не мог, что они с Питом окажутся в таком положении. Тут ведь был не звездолёт… а маленький космолёт на пять человек.
– Слушай, Мак, – сказал Пит, усевшись в кресло старика. – Может, кофейку попьём… а?
– Да ну, – сказал Мак.
«Спросить надо», – подумал он.
– Думаешь, нам конец?..
– Хм…
– Жалко, Криса нет, – сказал Пит в пасмурном свете обзора.
– Да-а… – протянул Мак.
Он вспомнил потоп и гуляющие серые водяные, горы в копыте Эссора… там тоже не было Криса. И тоже было жалко, что его нет.
В такую минуту.
– Лучше тогда утонуть, – сказал Пит. – Помнишь, когда Крис потерялся?
Мак молча смотрел в светлый как облачное небо обзор. У него было тяжело на душе. Там были минуты… если не секунды.
А тут…
– А лоция не годится? – спросил Пит.
– Да тут и с лоцией… – буркнул Как.
Он был не прочь помирать от голода. С Питом или ещё с кем… Это они проходили по практике. Но не с Марией и Митанни.
Мат сидел, тупо смотря в серый пульт.
– Ну что?
– Чего? – повернулся он к Питу.
– Будем кофе?
– Неудобно… – проговорил Мак.
Он почему-то пока ещё чувствовал себя тут гостем… Не совсем, но… Да и Пит тоже. Слишком уж необычна была у них команда.
Старик с девочками.
– Ну пойди у них спроси, – сказал Пит.
– Да?.. – сказал Мак.
Он откинулся в тресле, смотря в молочную бездну.
– Ага.
Питу было неохота идти.
– Ну ладно, – сказал Мак, вставая.
Ему тоже было неохота идти.
«Молятся, наверно…» – подумал он.
Встав, он направился в свою каюту, в дальнюю дверь за местом Пита.
– Ты куда? – спросил Пит удивлённо.
– Сейчас, – оглянулся Мак:.
– В обход? – ухмыльнулся Пит.
– Угу, – бросил Мак, не оборачиваясь.
Он вспомнил, как Пит давал ему в руки деньги у кассы кинотеатра «Зенит» в слякотный зимний вечер. Давным-давно… чтобы самому не покупать билеты.
– Ну давай, – сказал Пит, ухмыляясь.
«Сейчас кофейку со сливками попьём…» – подумал он. – «Горячего.»
Ночью в рубке было довольно прохладно. Градусов семнадцать, наверное. Повёрнутое вбок кресло Маши опустело.
……
Мак осторожно приоткрыл серую кожаную дверь. За ней слышался тихий голос Митанни. Он уже хорошо различал голоса девочек.
– …Радуйся, премудрых превосходящая разум; радуйся, верных озаряющая смыслы… а, Мак, – подняла голову Митанни.
В каюте было светло.
– Чего тебе, Мак? – спросила Маша, тоже оглянувшись.
Девочки стояли на коленях лицом к тёмным блестящим иконам в сером потолке над тёмно-серым экраном обзора. Мак сделал шаг внутрь, не отпуская дверь.
– Э-ээ… – сказал он, слегка покраснев.
«Пристал дурак со своим кофем», – подумал он про Пита.
Девочки смотрели на него, стоя на коленях.
– А-аа… можно мы кофе попьём? – спросил он наконец.
Мария прыснула.
– Ага, – сказала она, не вставая.
– …Со сливками?
– Ага, – серьёзно сказала она, шевельнув ногами на полу. – Только по одной чашке, ладно?
Митанни молча смотрела на них, моргая ресницами больших тёмно-синих глаз. Она переводила взгляд с Марии на Мака.
– А-аа… – снова протянул Мак, отступая в дверь. – Ну ладно… спасибо, – промямлил он, начиная краснеть.
Он скрылся, прикрыв за собой дверь.
Закрывая дверь, он успел услышать тонкий как серебряный колокольчик смех Митанни… или Марии. А скорее всего, обеих девочек.
«Подумаешь», – подумал он.
Вообще-то, он не ожидал такого веселья. Во время молитвы. Подумав, он вспомнил поучения Карра о молитве. В кают-компании “птицы”…
«Переоделись ещё…» – подумал он, вспомнив ноги девочки в полосатых гольфах.
……
Старик пришёл ровно в двадцать минут пополуночи.
– Ну как, милые? – спросил он, подходя к Питу.
Пит встал.
– Всё по-прежнему, мэтр, – доложил Мак с кресла.
Боевое положение…
На пультовом столике перед Питом одиноко стояла пустая чашка от выпитого кофе. Она была холодная, как посуда после гостей.
– Ну тогда иди спать, Пит, – хмуро сказал стари с кустистыми седыми бровями. – Согласно боевому уставу.
Он сел на своё кресло, освободившееся от Пита.
– Валентин Росгардович, – промолвил Мак. – А вы уже бывали в туче или облаке?
Он давно хотел это спросить. Пит остановился, облокотившись на «Онегу» у стены возле самой двери в каюту и слушая, что скажет старик.
– Нет… – сказал тот, помолчав.
Он посмотрел на странные розовые искорки на огромном обзоре во всю стену. Казалось, что они где-то в глубине разрежённой беловатой бездны.
– Пока никогда ещё не были…
Розовые искорки возникали и гасли, как мириады светлячков в странном белом тумане. Мак знал, что этот туман почти бесконечен.
Как бездна.
– И это всё из-за вас, милые, – добавил старик в чёрной рясе.
Пит раскрыл рот.
– А… – осёкся Мак.
Старый учитель поглядел на него, добродушно улыбаясь в седую бороду. Было непонятно, что он имеет в виду. Может быть…
– А как же звездолеты?.. – пробормотал Мак.
Пит непонимающе переводил взгляд с него на старика.
– Звездолёты?.. – повторил Валентин Росгардович. – В звездолётах есть святой… и у нас были.
Пит махнул рукой и пошёл спать. Было уже пол-первого ночи. У него чуть слипались глаза. Он никогда не жаловался на плохой сон.
Как и Мак.
«Вот почему…» – подумал Мак.
Он посмотрел на закрывшуюся за Питом дверь.
– Вы заметили, как нагревается обшивка? – спросил старый учёный, покачав головой.
– Да, – кивнул Мак.
Старик покосил на него глазом.
– А что с полями?..
По расчёту «Невы», они летели к звезде в одиннадцати солнцах отсюда. Но непонятно, какого типа. Об этом машина ничего не знала. Даже о её размерах, с разумной степенью точности.
Мак пожал плечами.
– Надо пойти вручную очистить навигацию, Валентин Росгардович, – сказал он.
Старик снова покосил на него глазом.
– Ну действуй, милый, – проговорил он. – Сообщай сюда. И проверь там обстановку… сам знаешь. В шкафах и вообще.
– Есть, – сказал Мак и пошёл.
До звезды оставалось всего полтора часа. Но он надеялся, что старик его позовёт. До того, как случится что-нибудь важное.
…….
– Та-ак… – проговорил старик, когда Мак спустился в погреб, открыв в полу люк. Начиналось явно нечто несуразное. По обзору шла какая-то чепуха. Звезды уже не было… вместо неё была бездна, только туманная.
– Этого мы и ожидали… – пробормотал старик себе под нос.
В чёрных данных текущей обстановки было мало смысла. Кроме уровня радиации, состояния обшивки… и ещё кое-чего.


************


– Хочу вас огорчить, милые, – сказал Валентин Росгардович, выпив кофе. – Мы заблудились. Было восемь часов утра. Пит перестал жевать, остановившись с ложкой у рта. Вообще, он тоже не ожидал ничего хорошего. Но когда это становится ясно…
– Сейчас у нас будет собрание. Доедай кашу, Пит.
«Общее?» – подумал Мак.
– Общее, – добавил Валентин Росгардович.
У Мака слегка порозовели уши. Он забыл, что в тарелке всего два офицера. А на собрании было не менее трёх человек.
Иначе это было совещание.
– Внешняя навигационная система сбилась с координат. Автономный навигатор потерял точку отсчёта. Бортовые навигаторы отключены… Оба, – добавил старик.
– Откуда вы знаете? – спросил Мак недоверчиво.
Они с Марией сидели здесь с шести часов. Да и «Нева» бы сама сообщила… Значит, что-то случилось после этого. Когда он спал.
– Вот распечатка текущей обстановки э-ээ… с шести до шести двадцати, – сказал Валентин Росгардович, подавая ему длинный листок.
Листок был с двух сторон испещрён чёрным текстом с красными вставками.
«Ого», – подумал Пит.
– Старик не пожалел бумаги. А её было не так уж много. Что Пит знал лучше других, как заведующий материальной частью.
– A… – сказал Мак.
У него ёкнуло сердце.
– Ты что, папа? – сказала Митанни. – У тебя устали глаза?
– Ничего, дочка, – сказал старик устало.
Мак стал читать выделенные жёлтым карандашом места.
– Заметь линейное расхождение между навигатором и бортовой системой, – сказал старик, потерев уставшие глаза.
Мак переворачивал лист, внимательно сравнивая выделенные места. Тонкая белая бумага шуршала. Бумага на тарелке проходила полный цикл восстановления.
С потерями.
– Хочешь, я принесу капли? – спросила Маша, заглянув старику в лицо.
…В сущности, дело сводилось к тому, что центр Галактики был в разных местах, согласно автономному навигатору и бортовой системе.
Во время дежурства Мак этого не заметил.
«И Мария тоже…» – подумал он.
– Спасибо, милая, – сказал Валентин Росгардович. – Не надо пока…
– Почему? – спросила Маша.
Седой старик посмотрел в глубокую тёмную синь.
– Не будешь слушаться, отправлю к тёте Виллине, – сказал он строго.
– Да ну тебя, папа, – сказала она, качнув рыжими косичками с синими бантами.
Мак вспомнил, как цепко она схватывала идущий по экрану текст, когда он на минуту отвлекался, чтобы отдохнуть. И читала ему перемены в постоянной зоне.
И рассказывала, когда он пришёл обратно из ванной.
«Не хватало ещё…» – подумал он.
Но всё равно он был виноват.
– М-мм… – а что будем делать? – спросил Пит.
– Ну что ж… попробуем выбраться, – деловито сказал Валентин Росгардович.
– Мы можем меньше есть, папа, – сказала Мария. – С Митанни…
– Да-а… – неуверенно сказал Мак.
Он помрачнел.
– А мы тем более, – заявил Пит. – Можем попоститься… вообще по три дня не есть.
Они это проходили по практике, пару раз. И на Ватанге пришлось целых четыре дня без еды торчать. На солёных огурцах… Там их было ящиков двадцать, в самой глубине астероида, в чулане возле начатого тоннеля в сторону ТЦ* заброшенной норрской базы. Никто не знал, почему её бросили…
Старый учитель сидел молча.
– Не мели чепуху, – фыркнула Митанни. – Пост давно уже кончился.
«Ещё и не начинался…» – подумал Мак.
– Это твоя идея, Мак? – спросила Маша, посмотрев на него.
Сегодня она сидела рядом с Маком.
В рубке было прохладно, как тёплым осенним утром на открытой дачной террасе с жёлто-красными листьями на тёмном дощатом полу и покрытом старой клеёнкой столе. Мак принюхался, пожав плечами.
Пахло осенними листьями.
«Это не выход», – подумал убелённый сединами старик:.
Пит облизал свою ложку и положил её в миску.
– Похвально, друг мой ситный, – сказал Валентин Росгардович. – Но не очень разумно.
Пит насупился.
– Я на своё место, мэтр, – сказал Мак, вставая.
Валентин Росгардович кивнул.
Девочки посмотрели, как Мак уселся в пилотское кресло перед искристым белесым обзором. Обычно это было место Маши. Белая кружка старика слегка задребезжала чайной ложкой. Девочки перевели удивлённый взгляд на молочно-белый стол.
– Чего это?.. – выдавил Пит с чуть похолодевшими ушами.
Все уставились на белую так раковина кружку с дребезжащей ложкой.
«Сейчас разнесёт», – подумал Пит.
Тонкое дребезжанье прекратилось. Из белой кружки на столе торчал серебряный черенок длинной ложки с зелёной веточкой из эмали.
– М-да, – сказал старик в чёрной рясе.
Перед Маком на беловатом обзоре на секунду вспыхнул тонкий оранжевый круг во весь экран до серого потолка. Он не успел ничего сделать.
– Что это, папа? – спросила Митанни, не понимая.
– Бывает… – пробормотал старый учитель, вздохнув. – Мак, разберись там… потом мне скажешь.
Пит сидел, насупившись.
– Не кручинься, Пит, – сказал старик добродушно. – У вас ещё всё впереди, милый.
«Всё…» – мрачно подумал Пит.
Он имел об этом другое представление.
– Собрание закончено, – сказал Валентин Росгардович. – Мария и Митанни уберут со стола и сядут дежурить… После этого Мак с Питом возьмут желе и на выход. Все вопросы ко мне…
Ясно?
– Да, папа, – сказала Маша.
Пит хмуро кивнул.
«Ясно…» – подумал он. – «И не такое видали.»
Вопросов у него не было.
Пока.
……
Пит сидел у себя на кровати, уставившись в одну точку.
– Пошли, что ли? – сказал Мак.
Питов скафандр валялся на кровати у окна. Он был матово-чёрный, с прозрачным шаром для головы. Мак стоял у стола, одетый в облегающий чёрный костюм с выпуклыми кольцами сочленений. Костюм был похож на резиновый. У серой кожаной табуретки на полу стоял дюралевый ящик с плоской лопаточкой на конце жёлтого свёрнутого шланга. Пит нехотя встал и начал облачаться, для начала сунув ноги в защитных флотских носках в матовые чёрные голенища скафандра. Из голенищ торчали разноцветные ручки инструментов и рукоятка пистолета. Застегнувшись, Пит поправил на спине плоский ракетный ранец такого же матово-чёрного цвета. Ранец мягко защёлкнулся.
– Пошли, – сказал Пит, пришлёпнув ракетницу к магнитному кругу на животе и взяв в руки свой шлем.
Он обвёл взглядом светлую уютную каютку с зелёным одеялом на койке и неубранной верхней полкой. Как будто уходишь из дома…
«Опять уходить…» – подумал он.
Мак поднял с пола ящик ЗК-5.
…….
Это было незабываемое ощущение. Они стояли на тёмной шероховатой обшивке космолёта, как на покатой крыше беседки в белесом море светящейся бездны. Иногда казалось, что ровный мерцающий туман сгущается в ста метрах от корабля, а иногда голова кружилась от этой бесконечной светлой бездны, как в детском кошмаре, когда падаешь в бездонное голубое небо. Розоватые искорки в глубине белесого тумана давно перестали вспыхивать. «Наверно, прав старик…» – подумал Мак.
Сила тяжести тут была слегка слабее. Пит глухо топал магнитными подошвами по тёмной покатой крыше двенадцатиметровой тарелки, а Мак таскал за ним дюралевый ящик. Оба были привязаны к скобам на вершине тарелки возле люка тонкими металлошлангами. Там же стояли ещё два таких ящика с красным кругом посередине. На алом круге была жёлтая буква «Р». В прозрачной толще круглого шлема Мак видел красные и зелёные данные окружающей обстановки. Мигал оранжевый огонёк лучевой опасности. ЭВМ скафандра и «Нева» работали в связке.
«Максимум – три часа двадцать минут. Осталось – три часа восемь минут.»
А внутри – неделя…
– Как дела, Maк? – спросила Мария у него в прозрачном шлеме.
Она сидела сейчас у пульта, и Мак с Питом были на широком складном экране перед ней. Митанни в кресле старика смотрела на обзор.
– Ничего, – сказал Мак.
– Пит, – вмешался голос старика. – Скажем, ты видишь сквозь туман чёрное тело с дробинку. Какого оно размера?
– Сто километров, – буркнул Пит, разгибаясь.
Он имел в виду крупную дробь.
– А если оно уже стало с блюдце?
Мак шагнул под странным белесоватым небом, глухо лязгнув по серой обшивке, изъеденной долгими разгонами. Тарелка была старая.
– Тогда нам крышка, – сказал Пит после паузы.
Старик довольно хмыкнул.
……
Пит разогнул спину, чтобы отдохнуть, и хмыкнул. В шлеме перед его глазами появились светящиеся зелёные буквы личного сообщения от Митанни. Всего четыре слова. «Вот дура», – подумал он.
Хотя личное сообщение никто и не читал… Но оно оставалось в корабельном журнале. За уплывшими словами снова пошла текущая обстановка. Чуть правее вверху светилось зелёное:
«Осталось – 2 часа 31 минута.»
– Готово, – сказал Пит и осмотрелся.
Они стояли на самом краю бездонного белого неба.
– Полезли, что ль? – сказал Мак.
Верхний полукруг передней части был покрыт застывшим желе бурого цвета. Пит лёг на край, схватился руками за скобу снизу и ловко подтянувшись, стал на ноги на той стороне.
– Держи, – сказал Мак, подавая ему жёлтый ящик.
Пит сел на корточки и протянул руки с другой стороны. Казалось, что он сидит вниз головой, прилипнув как муха к днищу тарелки, и под ним бесконечная беловатая бездна… Как в кошмаре, где небо внизу под ногами, и надо цепляться за скалы вверху, чтобы в него не упасть. Мак перелез на ту сторону, глухо стукнув магнитными подошвами.
– Белая… – проговорила Митанни. – Как зимой.
Откинувшись в кресле, она смотрела, как Мак с Питом снова зашлёпали магнитными подошвами по шероховатому низу тарелки.
Мария следила за обзором.
……
Покрыв нижнюю сторону всего за сорок минут, Мак с Питом перелезли через заднюю кромку тёмно-серого диска тарелки на верхнюю сторону и зашагали обратно к люку на вершине, где стоял запасной ящик желе с красным кругом на боку. Пит толкнул Мака в бок и показал взглядом, что можно смыться. Космолёт мог блуждать в облаке месяцами, а запасов еды было совсем мало.
– Не валяй дурака, – сказал Мак.
– Пошёл ты, – сказал хмуро Пит.
Он не был уверен в разумности этой затеи. Но смотреть, как девчонки тают, помирая с голоду… Ему не очень-то хотелось. Хотя и это они проходили.
По практике.
……
Было девять часов вечера. Мак с Марией сидели на дежурстве. Общий ужин старик отменил. Он не вписывался в дежурства. Да и вообще…
«Жаль…» – подумал Мак.
В рубке было пасмурно от молочной бездны.
– Ты устал, Мак? – спросила Мария, повернувшись.
– Ну-у… – протянул он.
– А что?
– Нн-у… – пожал он плечами.
Ему было грустно.
– Хочешь ко мне?
Maк улыбнулся.
– Садись вот тут, – показала она рядом.
Мак пожал плечами.
– А твой папа? – спросил он.
Девочка поглядела на него.
Она показалась ему цветком с полными тёмной синевы глазами. Сейчас он должен был сидеть в кресле, а не на табуретке около Марии.
– А он уже спит… – промолвила она.
Тарелка тормозила третий день. «Нева» выбрала прямой возврат, хотя и сбилась с курса. Но жёсткий вариант мог ещё сработать…
«Почему бы и нет?» – подумал Мак.
Он встал и подошёл к Маше. Она подняла глаза, повернувшись в кресле и посмотрев, как Мак садится на серую табуретку возле неё. Табуретка на матовой стальной ножке слегка качнулась в своём пазу, двинув колёсиками по гладкому полу из белых и серых квадратов. Снова было тихо…
Мак смотрел на складной экран, а Маша – на обзор.
– А тебе бывает грустно, Мак? – спросила она после долгого молчания.
– Ага, – сказал он.
– А почему это, Мак?.. – спросила она.
– Нe знаю, – сказал он.
– Совсем?.. – спросила девочка.
Она провела пальчиком по вельветовым рубчикам серого кресла.
– Ну… – пожал он плечами.
«Зря он…» – промелькнуло у него.
Ему нельзя было дежурить с Машей.
Ощущая её рядом, слушая её голос и видя её… подняв голову, Мак стал снова смотреть на туманно-белый обзор. Постоянная обстановка не изменялась, светясь красными буквами на белом фоне.
– А мне грустно… – сказала девочка тихим голосом. – Почему, а?
Пошарив по серому пульту, она нащупала его руку.
– Раньше мы с Митанни всегда вместе игрались… – сказала она задумчиво.
«Во что?..» – подумал Мак.
Всё, что относилось к её жизни, было так интересно, что он мог бы слушать часами… если бы она сама рассказывала.
– И уроки делали…
«А теперь?» – подумал Мак.
– И чай пили с папой…
Мак ничего не стал спрашивать. Розоватых искорок на стекле обзора больше не было. Только бездонная и бесконечная белая муть…
……
– Чего ты куксишься? – спросила Митанни, поставив на пультовый столик перед Питом кашу и чай.
– Ничего, – буркнул Пит.
Ему было скучно.
«Веселятся там», – подумал он.
Он должен был сидеть тут один до десяти часов вечера. Рядом на полу валялся скафандр с прозрачным шлемом. На обзоре была всё та же беловатая бездна. Тарелка оканчивала торможение…
Митанни переступила с ноги на ногу.
– Ну я пошла, Пит? – сказала она.
Старик приказал ей не отвлекать Пита.
– Угу, – буркнул Пит, отпивая глоток горячего чая.
Чай был чуть сладкий. Да и каши было пол-миски. Старик совсем ограничил рацион. Митанни тронула Пита за рукав и пошла обратно.
– Я ещё приду, Пит, – сказала она, уходя.
«Угу», – подумал он.
Ему очень хотелось есть.
«Сейчас поесть, что ли», – подумал он.
Шли шестые сутки в белой космической мгле, а конца пока не предвиделось… Старик перевёл их на дежурство по одному.
Чтобы не отвлекались.
«Сволочь», – подумал Пит про белый туман.
……

После ужина старик сразу ушёл к себе. В девять двадцать вечера тарелка должна была остановиться. Согласно расчётам в жёстком режиме… Все молчали.
– Струсил, наверно, – сказал Мак.
Старик рассказал один случай из своей долгой жизни.
– А у вас так случается, Мак? – спросила Мария с большими глазами.
Она сидела напротив Мака, подперев голову кулачками.
– Ага, – произнёс Мак бывало. – У нас два года назад один не пошёл на выход, на Луне у Аквабески. Там были мохнатые… Его потом послали в психушку.
– Почему? – непонимающе спросила Митанни с наполовину развёрнутой конфетой в руке.
На цветном жёлто-красном фантике была нарисована маленькая девочка с поднятой в руке конфетой. Опять «Ну-ка отними…”
«Во даёт», – подумал Мак про старика.
– Откуда я знаю… – сказал он. – А ты видала мохнатых?
– Нe-a, – сказала Митанни. – Нам папа не показывал.
Мак не понял.
– Чего? – спросил он.
– Ну… их, – сказала Митанни.
– Угу, – произнесла Мария, качнувшись в кресле.
Она сидела во главе стола, вместо старика.
– Не знаешь, что ли? – сказала Митанни.
«Да ну их», – подумал Мак.
Обе девочки глазели на него.
«А если бы она увидела гоблина?» – подумал Мак про Марию.
Он встретился с ней глазами.
«Ну-у… без оружия», – хмыкнул он. – «Вот как сейчас…»
В глазах у девочки была тёмная синь.
«Мохнатые…» – подумал Мак.
……
На обзоре загорелся жёлтый огонёк остановки. Тарелка висела посреди молочного пространства. Иногда казалось, что это просто туман, а иногда виделась бесконечная бездна иной Вселенной.
Белого космоса.
– Анекдот, – произнесла Мария. – Сидим здесь в пустоте посреди космоса, как на море в тумане…
«И не видно ни звёзд, ни галактик…» – подумала Митанни. – «А может, их и нет…»
У запястья нa рукаве Мака замигал синий огонёк. Внизу на туманном белом окне появился вопрос. Это был чёрный текст.
«Продолжать полёт?»
Мак нажал зелёную кнопку у себя на рукаве. Солдатам не нужно много слов… Тем более, солдатам одного звена. Тарелка тронулась в обратный путь. По своим следам… если они были.
На миг всё будто провалилось.
– Поехали с орехами, – сказала Мария смешливо.
Мак посмотрел на часы у себя на руке. Была двадцать одна минута десятого. В десять ему на дежурство… старик разделил сутки на трёх человек, включая себя самого.
По четыре часа.
«Да-a…» – подумал Мак.
Край этой светящейся бездны был недалеко. Но другой край мог быть и в световом году отсюда. Всё дело было в “Неве”… и везении.
«Впрочем…» – подумал он.
– Ну, пора спать, – сказал он, поднимаясь. – Вы сами тут, ладно?


************


Пит дежурил до ужина. Посидев с ним в рубке, Мак поднялся, решив зайти к девочкам. Без занятий было как-то скучновато. Особенно на дежурстве.
– До ужина, – бросил он Питу.
– Гуляй, – позволил Пит.
……
Утром Валентин Росгардович решил снова ужинать вместе.
«У нас есть кое-какая информация», – сказал он, жуя кашу. – «Но я думаю, человечество без неё не пропадёт… как ты считаешь, Пит?»
Пит был согласен.
Конечно, это противоречило всей его выучке и уставу, но… тут был особый случай. Особенно из-за Криса. …Чтобы уменьшить риск вражеского проникновения в систему, «Нева» работала с внешними датчиками в режиме слежения, без первичной обработки. Сейчас уставные нормы были бесполезны.
По мнению старика.
……
Мак вошёл в каюту.
В него полетела довольно увесистая подушка. Подушка угодила ему в лицо, взъерошив тёмные волосы. От неожиданности он мигнул.
– Ой, Мак! – воскликнула Митанни.
Мария стояла на коленях на кровати напротив неё с чуть растрёпанными волосами под ромбами съехавшей набок серебряной сетки.
«Непохоже, чтоб они берегли силы», – подумал Мак, поднимая белую подушку с красной вышивкой по краям.
Они с Маком научились у девочек входить в каюту без стука.
Валентин Росгардович тоже никогда не стучал, по семейной привычке. Да и вообще, Наставнику было не положено стучать по уставу. В отрытую дверь…
– Вы чего? – спросил Мак, кинув Марии подушку.
Она поймала её, положив рядом.
– Сидим тут, – сказала она, опустив ноги на пол. – А ты чего?
– Я ничего…
Мак немного помялся.
– И мы ничего…
Мак взялся за дверь в свою каюту.
– Давай песни петь? – сказала вдруг Мария.
Мак отпустил ручку двери.
– Песни?.. – пробормотал он. – Какие?
– Какие хочешь.
Мак знал пару советских песен. И одну народную, на валлийском языке. Народные песни он любил, только не знал наизусть, кроме этой…
……

Джон Селёдка, Джон Трава
Джон Свиная Голова
Смело шли на смертный бой
Короля закрыв собой
Но не суждено судьбой
Было выиграть им бой…
……

Она была про древнюю битву в Британнии. Вроде баллады…
Подпевать он мог, если хлебнуть немного тёмного эля, но один петь стеснялся. А сейчас, в девчачьей компании, и подавно.
– Ты какие любишь, грустные или весёлые?
Мария поправила сетку, уставившись на него тёмно-синими глазами с длинными ресницами. Митанни сидела и глазела на него, забравшись с ногами на другую кровать. Она слегка прислонилась плечом к светящейся белой бездне в окне.
– Я? – смутился Мак.
Девочки смотрели на него с двух сторон от беловатого тумана в окне.
– Задумчивые… – промямлил Мак.
……
– Пора? – сказал Пит, заглянув в каюту.
Было семь часов вечера.
– Садись, Пит, – пригласила Митанни со своей кровати.
Пит зашёл и сел около неё, оглядываясь на раскрасневшегося Мака.
– Молодец, Мак, – похвалила Мария из своего угла с вышитой белой подушкой.
Они всё же заставили его петь.
…….
– Добрый вечер, девицы и рыцари, – сказал Валентин Росгардович, войдя.
На столе уже стоял горячий медный самовар. Митанни сидела около окна и отщипывала хлеб тонкими полупрозрачными пальцами. Ужин был с хлебом, но без каши.
– Возьми половинку, – толкнул Пит девочку, подвигая к ней половину своего куска хлеба. – А то анафема будет.
Ему показалось, что она похудела.
«Куда ещё ей», – подумал он.
Митанни изумлённо посмотрела на него, прислонившись плечом к холодному окну обзора. Она сидела, подложив под себя ногу.
– Чего-о? – протянула Мария певучим голосом.
Она не поняла.
– Анемия, – вставил Мак..
– Ну, – простодушно сказал Пит. – Не знаешь, что ль?
Мария улыбнулась, не донеся кусок хлеба до рта.
– Уморил, – сказала она.
Митанни смотрела на Пита сбоку, широко раскрыв темнеющее бездонное небо больших глаз. Она была в него влюблена.
Больше, чем раньше.
– Я не хочу, Пит, – сказала она, отодвигая кусок хлеба. – И папа не разрешит.
– Правильно, – сказал Валентин Росгардович, погладив белую бороду.
– Пожалуйста, – пожал плечами Пит, взяв отломанный кусок хлеба.
Другую половинку он уже съел.
– А почему «Карелия» заблудилась, Валентин Росгардович? – спросил Мак у окна напротив Митанни. – У них не было «Енисея»?
Мария улыбалась.
– «Енисея»… «Енисей» бывает только на звездолетах, милый. Это большая закрытая система, а не моноблок, как «Нева»… а ты откуда про неё знаешь? – с хитрецой улыбнулся старый учитель, покачав головой.
– Ну-у… – промямлил Мак.
– Значит, звездолёт не может заблудиться, папа? – спросила Мария, коснувшись Мака коленкой.
Мак пил чай, уткнувшись в свою чашку.
«К прямой палке кривая…» – проворчал старик себе под нос.
Пит доел хлеб и смахнув со стола крошки, кинул их себе в рот.
– Почему не может? – пробурчал старик. – Он всё может… чтобы просчитать неустойчивые гравиполя, нужны сверхсистемные сенсоры. То есть, конечная микротехника. На атомно-молекулярном уровне…
Тем более, виртуальные.
– А у нас она будет? – спросил Пит.
– Вряд ли она нам доступна, милый, – осторожно высказался старец с седой бородой.
– А во… Федерации? – поинтересовался Пит.
Он давно уже хотел выяснить этот вопрос. Про сверхтехнику… доступна она или нет. Но никто не говорил об этом ничего определенного…
– Ты думаешь, она будет их слушаться?
– А что? – моргнул Пит зелеными глазами. Старик поднял брови, ничего не ответив.
«Не заметил», – подумал Мак.
Пит чуть не назвал краснорожих «вонючками». Хотя они и заслуживали этого прозвища, по всяким причинам. Иногда они подрисовывали себе красные круги на щеках.
Для маскировки.
– А что значит виртуальные, папа? – спросила Мария.
«Может, воображаемые?» – подумал Мак.
– Да-а… так вы об этом ещё ничего не слышали? – сказал старый учитель, посмотрев исподлобья на Мака.
Мак невзначай оглянулся на Марию. Она спокойно помешивала чай, не обращая внимания на всё остальное. Но она спросила об этом вместо него.
Хм…
– Кхм, – крякнул старик. – Виртуальные поля и виртуальная материя…
Он замолчал.
– Вот как та чёрная звезда… которая потом пропала.
– Чужая наводка? – спросил Мак.
– Скорее всего…
– А что же делать? – смешался Мак, подняв глаза на Митанни.
Она сидела напротив у окна, поджав под себя ногу. Всё было как обычно… кроме голода. Мака кольнул страх за девочек.
– Молиться, – пожал плечами старый учитель. – Плетью обуха не перешибёшь… не слышал разве?
Твоё оружие – топор.
А так – можно хоть тысячу лет лететь по кругу, с околосветовой скоростью… впрочем, вру. С малой космической… Да и тогда обшивки не хватит.
Мария посмотрела на Мака, наклонив голову.
– Не бойся, Мак, – сказала она мягко.
Мак чуть покраснел.
– Хры, – хрюкнул Пит в чашку.
Он не понял.
– Ну ладно, милые, – поднялся Валентин Росгардович. – С вами хорошо, а дома лучше… Пост до выхода из тучи, – добавил он серьезно. – Так что не очень веселитесь тут… и помолитесь перед сном, Мак.
– Да, Валентин Росгардович, – кивнул Мак.
«А они?..» – подумал он, взглянув на Марию.
– А они свое дело знают, милый, – ворчливо сказал старый учитель, коснувшись двери в свою каюту.
……
Мак вскочил, спросонья треснувшись головой об низкий кожаный потолок. В ушах звенела тонкая прерывистая нота срочного подъёма. «Опять…» – подумал он.
Но тревоги не было… стрелки часов на руке показывали пол-первого ночи. Спали не раздеваясь. Мак спрыгнул сверху. Пит стоял у стола и смотрел на светящийся туманный обзор.
– Чего там? – ткнул его в бок Мак.
– Тише ты, – отозвался Пит.
Сбоку по курсу был невидимый астероид километров десять в поперечнике. До него было сто двадцать лун с небольшим.
«Может, маскировка?..» – подумал Пит, протирая заспанные глаза.
Он был готов ко всему. «Настоящий?..» – подумал Мак.
Астероид ничем не угрожал. Пока что… В бесконечной космической туче могло быть что угодно. От базы мохнатых до затерявшегося в ней астероида.
С незапамятных времён.
– Наверно, настоящий, – сказал Мак.
– Угу, – сказал Пит, протирая кулаком глаза. – Пошли.
Девочки в пасмурной рубке показались Маку призрачно сказочными. Они сидели, повернув кресла в сторону вошедших Мака с Питом.
«Как на картине», – подумал Мак..
– Облетим? – спросил он, опустившись на своё место возле Марии.
Старик помолчал.
– Я думаю, – сказал он. – Всего три часа на торможение…
Он о чём-то задумался.
……
– Разворачиваемся, милые, – сказал он, с немного таинственным видом погладив бороду и положив руку на пульт.
Старик явно не хотел говорить.
– Облёт, – сказал он, нажав клавишу. – Да.
На белесом обзоре появились зелёные буквы следующего вопроса.
– Десять километров, – сказал старик.
Зелёные буквы зажглись и пропали. «Исполняется.»
Внизу широкого во всю стену обзора пошёл чёрный текст. Сменились красные данные постоянной обстановки на малых экранах.
– А он настоящий, папа? – спросила Мария.
– М-мм… – произнёс старый учитель. – Судя по форме…
Он потрогал серебряную звезду у себя на груди.
– Виртуальный?.. – задумчиво спросила Митанни.
На откидном экране перед ней светилась зеленоватая схема астероида.
– А если врежешься? – поинтересовался Пит.
– Теоретически? – спросила Мария, махнув синими шёлковыми бантами и сделав большие глаза.
– Умная больно, – буркнул Пит.
– Скоро увидим, Пит, – сказал старый учитель в чёрной рясе.
– Практически, – прибавил Мак.
– Он же сбоку, Пит, – растерянно сказала Митанни. – Как же в него врежешься?
Пит хмыкнул.
«Проснулась», – подумал он.
Все замолчали.
……
– Я тут додежурю, – сказал старик. – А вы идите спать, милые. Если что, я вас разбужу.
– Ладно, – сказал Мак, вставая.
– Спокойной ночи, Мак, – сказала Мария из кресла.
Пит пошёл к двери в свою каюту. От него она была в двух шагах.
– Приходи в четыре, Мак, – добродушно добавил старик.
Он посмотрел Маку в спину, потеребив белую бороду.
«А они?» – ревниво подумал Мак, оглянувшись.
Митанни сидела в своём кресле.
……
– Смотрите… – сказала Мария, расширив глаза. Было около шести утра.
На глыбе длиной в двенадцать километров находилось инородное тело. Перед каждым занятым креслом нa огромном обзоре появилось его увеличенное изображение, закрывшее часть тёмной глыбы и беловатой бездны вокруг. Это было чёрное яйцеобразное тело с плоским низом, высотой в четыре этажа. Оно чуть косо стояло на небольшой неровной площадке среди тёмных изломов космической глыбы.
– Сталь… – пробормотал про себя Пит.
Приставка к мегасканнеру не действовала, и «Неве» приходилось самой управляться с сенсорами. КЦ работал вполсилы, позади неё.
……
– Ещё и космолёт этот, – сказал Пит.
– Неведомо откуда, – сказала Митанни.
Старик сидел перед пультом между ними, что-то записывая в судовой журнал. Полевая связь молчала. Тарелка лежала на пыльной каменной площадке недалеко от древнего космолёта с полустёртой белой звездой на выпуклом чёрном боку. На обзоре темнела панорама острых скал и несуразных изломов. Над странно неровной линией горизонта светилось белесое небо.
В рубке было всё как обычно. Пит и Митанни сидели без пристяжных ремней. Но снаружи на поверхности космической скалы была почти невесомость.
Обломок древней планеты…
Около слегка удлинённого чёрного яйца чужого космолёта виднелись маленькие фигурки Мака и Марии. От них по пыльной земле тянулся к тарелке шнур соносвязи, местами невидимый на тёмной поверхности. Маленькие фигурки подходили к космолёту, с усилием переступая по пыльной земле. Пыль взметалась и не садилась, и от самой тарелки по каменистой площадке шла тропинка из тёмного, чуть взлохмаченного пылевого тумана высотой до пояса.
Астероид был железным.
……
Под странным сиянием белесого неба было светло, как в пасмурный день. Подойдя к чужому космолёту, Мария оглянулась на Мака, приоткрыв рот в прозрачном шлеме. «Как кровь на снегу», – подумал Мак.
Пощупав обшивку корабля, Мак почувствовал её шершавую ноздреватость.
«Плохо», – подумал он.
Обшивка была полусгоревшей.
Они обошли громадное чёрное яйцо вокруг. Обгоревшая звезда на выпуклом боку была на высоте около трёх метров. Мак заметил ведущие к ней скобы.
– Вон ручка, Мак, – сказала Мария, дотронувшись до его рукава.
– Сейчас, – сказал Мак, снимая с пояса лучевой пистолет. – Лезь за мной.
Мария кивнула в прозрачном шлеме, молча облизав алые губы.
«Как кровь на снегу», – снова подумал Мат.
Скобы казались ржавыми, но были достаточно прочны. Мак весил всего полкило. Он дёрнул чёрную ручку на полукруглой двери. Ручка оторвалась.
– Тьфу, – чертыхнулся он.
– Что, Мак? – спросила Мария под ним.
Соносвязь потекла и через обшивку. Но пыль на поверхности неведомого древнего астероида была для неё слишком мягкой.
– Ручка тут… – с досадой сказал он, бросив ненужную ручку в сторону.
Тёмная изъеденная железка почти невесомо полетела куда-то вверх. Мария проводила её взглядом. Она была хорошо видна на фоне белесого пространства.
Космического.
«Кто её сделал?..» – подумала она. – «И где?..»
Может быть, где-нибудь на железном заводе в Оклахоме… судя по белой звезде на боку. Она довольно хорошо знала историю.
Давным- давно…
«Во тьме тысячелетий…» – подумала она.
Стоя на скобе ниже, Мак вырезал лазером дверь над собой и осторожно постучал по ней кулаком. Дверь шевельнулась, открыв тёмную щель. Сунув в голенище лучевой пистолет, Мак поднялся по оставшимся двум скобам к двери и зацепил её пальцами в чёрных перчатках. На перчатках были чёрные когти, как у птицы. Покряхтев, Мак потащил на себя тёмную изъеденную дверь древнего космолёта и оттолкнул её прочь. Чёрная дверь с полустёршейся звездой поплыла над пылью, медленно снижаясь. Звезда была из белого металла.
– Ой… – сказала Мария, уцепившись рукой за ногу Мака.
Внутри было темно.
– Свет, – сказал Мак.
Осветилось большое полукруглое помещение с заиндевевшими желтоватыми кожаными стенами. Два человека в меховых шлемах и шубах валялись на полу, как слегка заиндевевшие манекены. Молодой упирался рукой во внутреннюю дверь.
– Маша, – тихо сказал Мак. – Тут люди.
– Знаю, – отозвалась девочка.
Она стояла на скобе, касаясь круглым прозрачным шлемом ноги Мака ниже колена. Мак поставил ногу на комингс, не решаясь зайти.
– Лезь, Maк, – подтолкнула она, с лёгким треском оторвав свою ладонь от его чёрного сапога.
По всему чёрному скафандру от сапог с ботфортами до перчаток шли полоски «липучки». Старик разрешил им идти без бечёвки… чтобы не мешалась. Расстояние до чёрного «яйца” было приличное.
Для страховки.
……
– Замёрзли, – тихо сказал Пит.
У него на откидном экране было то же, что видел Мак.
– Да… – сказал старик, взглянув на пультовый экран и продолжая следить за обзором.
Митанни видела у себя на малом экране, как Мария обводит взглядом острый и неровный горизонт с мощным подъёмом слева. С другой стороны от выпуклой чёрной стенки чужого космолёта горизонт был гораздо ближе. Плавность изображения обеспечивалась киноредакцией.
– Обивка сорвана, – сказал Пит.
Валентин Росгардович кивнул.
– Да, – сказал он.
Воздуха в этом помещении не было. Он весь превратился в иней. На полу валялись доски с кустами кожаной обивки, отломанные от ребристой стальной стенки. Под заиндевевшей кожей виднелся мех. Возле обнажённой части белой от инея стальной стенки стоял обитый кожей металлический ящик. Вдоль серебристой от инея желтоватой стены шли полукруглым уступом такие же обитые шкафчики с дверцами. Обитая кожей узкая лестница у стены вела к люку в серебристом кожаном потолке. Под лестницей на полу был откинут круглый обитый кожей люк. Он вёл куда-то в темноту.
Рука старика на полу сжимала коробку с этикеткой. Рядом были рассыпаны длинные костёрные спички, одна наполовину обгоревшая.
Всё было покрыто серебристым инеем.
– Минут шесть, – мрачно сказал Пит.
Понизу откидного экрана шла информация. «Температура – 18 по Кельвину…»
«Адский холод», – пробормотал старик.
Внутри космолёт казался меньше. «Толстые стенки», – подумал Мак. – «Наверно, с пухом…» Маша в круглом прозрачном шлеме смотрела на рассыпанные спички на полу.
– Отойди, – сказал Мак.
Маша подняла на Мака глаза и отошла к стене. Тонкий белый луч пистолета в его руке прожёг в серебристой от инея двери маленькую дырочку. Мак сделал это просто для порядка. Он конечно знал, что там нет воздуха, кроме налёта инея на стенах… и на людях.
– Сторожи тут, – сказал он Марии.
– Ладно, – сказала она, кивнув.
Но в соседнем помещении всё было черно. Мак зашёл туда, срезав дверь. С мягкого устеленного золой пола поднялись чёрные хлопья. Тут никого не было.
«Зачем они сели?..” – подумал Мак.
Прикосновение к железной глыбе астероида сильно ускорило замерзание. Оставаться на его орбите было выгоднее. Если уж оставаться…
– Подожди тут, ладно? – сказал он, вернувшись и подойдя к лестнице.
Мария кивнула.
…….
– Двадцатый век? – сказал Пит, смотря на маленький экран. Он сидел справа от мэтра, на месте Марии.
– Девятнадцатый, – покачал голосой старик, не отворачиваясь от обзора.
Девочка с обручем на льняных волосах молчала, следя за экраном. У неё на экране серебрились два заиндевелых тела, хрупкие куски желтоватой кожаной обшивки и рассыпанные спички на полу. Она увидела, как Мария раздвигает рукою дверцы шкафов вдоль полукруглой стены. Внутри в полутьме были заиндевелые железные банки, деревянные и жестяные коробки, мешочки, связки свечей…
Хрупкие и твёрдые как алмаз.
Обруч на льняных волосах девочки поблескивал в пасмурном свете. Пит покосился на неё. Она спокойно делала своё дело. Как будто в обычном полёте над планетой…
Он позавидовал Маку.
……
На верхнем этаже было такое же помещение. Пять заиндевевших фигур в шубах и меховых шлемах сидели на полу вокруг кучи полусгоревших досок. Двое прижались друг к другу, а остальные сидели в углу, прислонившись спиной к стенам каюты. От узкой лестницы наверх остались торчащие из пола и стены куски обрубленных досок. На полу валялись два топора, револьвер с потемневшей рукояткой и пустая бутылка от виски «Белая лошадь». Дальний угол помещения был скрыт за суконной перегородкой на каркасе. Около неё из закруглённой зеленоватой стены торчало покрытое инеем железное колесо вроде маленького штурвала.
«Винтовая задвижка», – подумал Пит. – «Ручная…»
Всё это смутно что-то напоминало… Особенно костёр и бутылка от виски. И холод… такой, который невозможен в помещении для людей.
– Маша, следи за дверями, – обепокоенно сказал старик.
Питу тоже стало не по себе. Неизвестно почему… Он вспомнил рассказы про космических лопарей. Чепуха, конечно… но… кто его знает. Всякое может быть.
«Как в музее», – подумал он. – «Только без костра.»
В каюте музейного корабля не было потухшего костра.
……
«Значит, все там», – догадался Мак.
А вверху было машинное отделение. Но лестница была сломана. Всего в этом космолёте было четыре с половиной уровня.
– Валентин Росгардович, – сказал он. – Я не пойду в остальные помещения?..
– Согласен, – ответил в шлеме голос старика. – Осмотрите шкафы и заберите провизию… и сразу назад.
– А внизу, Мак? – спросила Мария.
Маку показалось, что она плачет.
– Правильно, – одобрил старик. – Сходи за припасами вниз, Мак.
……
«Погибли…» – размышлял Мак, шагая по пыльной тропе с нечёткими следами сапог.
…Десятилетний мальчик ожидающе смотрит на человека с русой бородой. Холод… Человек прижимает к себе мальчика, пытаясь завернуться в одеяло. Стужа… «Потерпи, сынок», – с трудом разлепляет мужчина замёрзшие губы.
Слёзы замерзают на щеках.
За минуту до смерти…
Под пылью чувствовалась твёрдость железной космической глыбы. Мак понёс мешок левой рукой, нажав правой незаметную кнопку на запястье. Притяжение стало слабее. Казалось, что без магнитных сапог он тут же улетит в бездонное светлое небо…
Белый космос.
Но это было не так.
…В учебниках и музеях у таких кораблей было четыре секции на всех жилых этажах. Вверху – машинное отделение… Механический гравиротор, телескоп с крестиком, паровая машина, ящик с инструментами, водяной бак с запасом реагента, воздушный бак со змеевиком и ящиком химочистки, водородные горелки, насосы, передаточные механизмы… В общем, не так скудно.
Но при этом…
Почти никакой метеоритной защиты, механически уязвимые узлы, системы без оперативного запаса, смазочная изоляция, газовый свет и масляные лампы, ручные задвижки, невесомость. И полное отсутствие электроники…
Мария шла впереди с двумя вещмешками в руках. Через ушко у неё на поясе проходил шнур соносвязи. Над нею было светящееся белесое небо…
– Боевое положение, Мак, – напомнил старик.
Мак нехотя полез за пистолетом в чёрном ботфорте.
«Маленький, что ли» – подумал он.Он имел малиновую нашивку бойца первого класса. Только не показывал девочкам. А они не спрашивали… У Мака за спиной глухо звякнули притороченные к мешку револьверы. Мешок был пристёгнут к плечам и поясу. От чёрного яйца чужого погибшего корабля до лежащей на неровной площадке тарелки осталось всего двадцать пять метров.
«Вот так и мы…» – подумал Мак с тяжёлым сердцем. – “Почти…”
Сверхдальние сенсоры и свежий воздух не спасут от голода… Правда, была ещё «Нева». Мак забыл, что «Нева» от них отключилась. Точнее, её отключили… каким-то образом.
Почему они и попали в облако.
……
Красный огонёк в беловатой стене над дверью в тамбур погас. Внешняя обработка закончилась. Почти невидимая дверь отодвинулась.
– Ну как там? – спросила Митанни, когда в рубку вошли две чёрные фигуры с прозрачными шлемами.
Матово-белая дверь за ними мягко задвинулась. Вещмешки со всеми припасами с чужого корабля остались в охлаждённом тамбуре.
– Там… настоящие ковбои из Техаса, – сказал Мак, снимая шлем.
– Побожись, – сказал Пит, выпучив зеленые глаза.
– Сам не видел? – пожал плечами Мак.
– А-аа… – протянул Пит. – У костра, что ли?
– Ну.
– Тоже мне, ковбои, – сказал Пит.
Он знал, что ковбои скачут на лошадях.
– Ну поехали, милые, – сказал Валентин Росгардович, выдвинув из гнезда небольшой ручной штурвал с красной клавишей посередине.
Стоящее на неровной площадке чёрное яйцо древнего космолета развернулось и начало быстро удаляться вместе с большими зубьями тёмных скал. Бугристая темная поверхность с криво торчащими острыми горами повернулась стеной, медленно отделилась от краёв огромного окна обзора и стала уменьшаться. Мак успел заметить на маленькой ровной чешуйке возле ребра космической глыбы зёрнышко торчащего вбок чёрного яйца.
«Всё…» – подумал он.
Мария села на своё место, согнав Пита.
– Страшно было? – спросила Митанни.
– Подогнулись коленки, – сказала Мария, положив свой шлем на пол у пульта. – Они там так ледышки…
Она вытерла рукой заплаканное лицо с синими глазами. С длинной ресницы слетела слезинка. Маку захотелось стереть её.
Но он сдержался.
– Стра-ашно… – произнесла Мария.
Валентин Росгардович молча слушал, повернув кресло от белесого обзора. Астероид висел чёрной глыбой в белом тумане.
Он заметно удалялся.
– Ну вот что, милые, – сказал он. – Остальное после доскажете… а сейчас – спать.
Пит заморгал.
«Чего это он?» – подумал Мак – «Спать…»
На часах было пол-седьмого утра.
– Есть, – сказал он. – Пошли, Пит.
– Я дежурю, – довольно сказал Пит.
Над молочной дверью зажёгся желтый огонёк. В тамбуре было – 29°… Старик рассчитал температуру, когда они ещё шли к тарелке.
– Ладно, – сказал Мак, махнув рукой.
Чёрная глыба постепенно удалялась, вися посреди белесой космической бездны. Цифры на обзоре отсчитывали растущее расстояние.
312 км… 318 км… 325 км…
Мария расстегнула чёрный ребристый костюм, откинувшись в кресле.
– Поехали… – произнёс Пит.
– Помаленьку да полегоньку, – сказала заплаканная Мария, нагнувшись и снимая с ноги сапог съехавшего на пол костюма.
Мак с Питом уставились на изящную рыжую девочку в чёрном трико. Для них в этом давно не было ничего особенного.
Но всё же…
– Ой, – сказала она.
– Я пошёл, – сказал Мак и повернувшись, побрёл в свою каюту.
Пит смотрел на удаляющийся тёмный камешек в белесом пространстве. Из бездонной глубины возник белый разрез, медленно блеснул ослепительной чертой и коснулся тёмного камешка астероида. На месте астероида появилась острая белая вспышка размером с апельсин.
Пит сидел, разинув рот.
Мак оглянулся на обзор, увидев краем глаза вспыхнувший свет. Яркий шарик на окне обзора медленно вспухал, став почти ровным и жёлтым. Мария разогнулась, не успев снять чёрный сапог лежащего на полу костюма со второй ноги и зачарованно смотря на обзор. Жёлтый шарик вспышки увеличивался, став как грейфрукт.
– Молния… – прошептала Митанни. «Догоняет», – подумал Мак.
Но тревоги не было. Ни красной лампочки в потолке, ни звонка, ни растущих красных колец на широком обзоре и малых экранах. Пит цепко окинул взглядом черную информацию внизу огромного обзора. Скорость взрыва… Минимальное расстояние…
– Да-а… – промолвил старый учитель. – Считайте, что вам повезло, милые.
– «Всего тысячу километров», – подумал Мак. – «Пуля пробила шляпу.»
Он остановился у двери возле «Онеги» с прозрачным шаром шлема в руке. Мария передёрнула плечами, представив себе жёлтое пламя в половину ширины обзора. Вспышка всё росла, став как жёлтое солнце в белесой бездне.
«Солнце, да не то» – подумал Пит.
Хищное солнце чужого мира в дальнем космосе…
– Я пойду? – спросил Мак, стараясь не смотреть на Марию в чёрном трико.
Она нагнулась, снимая с ноги второй сапог черного космического комбинезона.
– Да, – добродушно сказал Валентин Росгардович. – Все, кроме Пита. Идите спать, милые… И девочки тоже, – добавил он, покосив на Марию колючим глазом из-под косматых седых бровей. – Подъём в девять часов.
Мак в чёрном облегающем костюме подошёл к двери и скрылся в своей каюте. Мария с Митанни тоже ушли. Мария волочила за собой чёрный костюм с кольчатыми сочленениями в локтях и коленках.
Они ушли в дверь старика.
Валентин Росгардович кончил писать что-то в судовом журнале и поднялся. Пит принялся стаскивать с себя свой чёрный костюм. У костюма была переменная эластичность.
– Следи, Пит, – сказал старик. – Я у себя.
Пит пересел на место Марии.
– Спокойной ночи, Валентин Росгардович, – кивнул он.
Он поудобнее уселся в сером чашеобразном кресле. Жёлтый огненный шар на обзоре уже почти не вспухал. Он занимал почти всё пространство от верхнего до нижнего края огромного экрана. Яркость изображения была один к четырём.
«Полуаннигиляция…» – лениво подумал Пит.
Массы этой глыбы было маловато… для ударного поражения тарелки через пару минут после взлёта. Лучевое поражение было в серой зоне…
«Ещё облысеешь”, – подумал Пит.
На обзоре замигал зелёный огонёк. Скорость тарелки превысила скорость взрыва, жёлтое солнце горело сбоку во весь экран. Только сверху осталась тонкая белесая полоса…
Пит откинул голову на спинку кресла.
…Такие вспышки он уже видел, и даже близко. Но космическую молнию… О ней не знал и Циркуль, их преподаватель по астрометрии.
……
Маку приснился смутный сон. Он открыл глаза в тёмной ночной каюте. Полежал немного с гнетущим ощущением. Потом вспомнил. Полутьма, масляная лампа на столе… Стоящие на коленях люди в лоскутных одеялах… Он взглянул на свой нарукавник. Зелёные цифры показывали 8:51. В потолке мирно горел синий ночник. Мак покрутил головой, пытаясь отогнать гнетущую тяжесть.
Он зажёг свет, нажав на светящуюся кнопку в тёмной стенке. Спрыгнув на прохладный пол, он стал одеваться. Зарядку старик отменил.
Пора было сменять Пита.
……
Мак мрачно смотрел на обзор.
– Что нос повесил? – спросил Валентин Росгардович сзади.
Мак отвернулся от белесого тумана.
– Ничего… – сказал он хмуро.
Было почти десять часов утра.
– Они на Гею летели? – спросил он.
– Боюсь, что мы этого не узнаем, – сказал Валентин Росгардович, садясь в своё кресло. – У нас тут ведь нет реставратора.
– А… – вспомнил Мак. – А снаружи?..
– Нет, – покачал головой старик.
Бортовой журнал древнего космолёта был в стерилизаторе. Это был лёгкий стерилизатор со сломанным вакуумом. Мак сам положил пистолеты, синий журнал в кожаной обложке и ещё пару мелочей в отверстие стерилизатора в тамбуре. На Флаксе старик велел ничего не брать. На «Фиалке» не было места для хранения лишних вещей.
А если бы они задержались…
«Ещё семнадцать секунд…» – подумал Мак. – “И всё…”
И «Фиалка» обратилась бы в пыль вместе с Флаксом.
Кроме револьверов и журнала, он взял коробку со спичками и костяную пуговицу. Револьверы они с Питом решили оставить себе.
«Вот Крис удивится…» – подумал он.
А журнал – конечно, собственность Флота.
– Ничего, – сказал Валентин Росгардович. – Если бумага хорошая…
Из его каюты в углу за тёмным дубовым сундуком анализатора с вещами с двух планет вошли девочки. В тамбуре было – З0°.
– Доброе утро, – сказали они.
– Доброе утро, милые, – сказал Валентин Росгардович, повернувшись в кресле.
Он положил красную ручку на открытую тетрадь.
«Что-то Пита нет…» – подумал Мак.
– Доброе утро, – бодро сказал Пит, войдя из дальнего угла с другой стороны рубки.
Мария опустила стол, а Митанни стала доставать белые миски и чашки. Завтрак был уже готов. Перед сном Митанни заказала его на десять часов утра.
У Мака слегка закружилась голова.
«Ещё не хватало…» – подумал он, ничего не сказав. – «Может, от голода.»
Но теперь к рациону прибавились консервы, шоколад и сухофрукты.
«А может, и нет…» подумал он.
Космическую глыбу назвали, как севший на неё древний космолёт. И оба стали космической пылью в необъятном космическом облаке.
«Превратности судьбы», – подумал он.
……
«Туман…», – подумал Мак.
Шёл двенадцатый день полёта в молочном облаке. Точнее, день уже кончался. Был вечер. Старик задумчиво глядел в сплошное окно обзора. В нём была молочная пустота… и спереди, и сбоку.
Везде.
Мак встал и подошёл к «Неве» у кресла Митанни. На утопленном сером столике валялся скомканный фантик от «Белочки». Мак взял его и нагнулся, чтоб выбросить в мусор.
«Откуда у неё…» – удивился он.
Привычно, как удивляются алому рассвету в начале морозного зимнего дня и багровому закату в его конце.
– Хм, – хмыкнул старик, чуть искоса посмотрев на него.
Мак нагнулся, бросив бумажку в открывшееся отверстие внизу у кресла Митанни. Там, куда упирались её коленки… сегодня во время вечернего урока.
– Ничего не могу с ней поделать, – тихо сказал старик.
Мак слегка растерянно посмотрел на старого учителя. Он к этому не привык… старик был Наставником.
– Посоветуй, – сказал тот.
– Что? – непонимающе пробормотал Мак.
– Как отучить её от сластей.
Мак пожал плечами.
«Зачем…» – подумал он.
Ему нравилось, что хорошенькая девочка всё время жуёт конфеты. Она была такая симпатичная… Хотя, конечно… это и непедагогично.
– Ну-у… – протянул он. – Может, не давать? Или через день…
Старик снова хмыкнул.
– Попробуй, – сказал он.
Мак полусидел, опираясь на тумбочку «Невы». На светящийся зеленоватый экран с серебряной оплёткой.
– Ну и пусть ест, – пожал он плечами. – Подумаешь.
«Жалко, что ли», – подумал он.
Ему льстило, что старый учитель разговаривает с ним на равных. Но он не понимал его забот. Иногда…
– Эх, – вздохнул старик, посмотрев на Мака.
Он помнил себя таким же молодым.
«Как будто вчера», – подумал он. – «И вся жизнь…»
Чуть слышно тикали часы.
– Не жалко, Мак, – тихо сказал старик.
Он помолчал, задумчиво поглядев в окно обзора.
– Просто зубы портятся. Да и вообще… В конфетах меньше пользы, чем в каше.
Мак неловко пошевельнулся.
– А кто у вас зубы лечит? – спросил он.
– Сами, милый, – усмехнулся старик. – Откуда тут врач?
Мак поёжился.
«А если перелом?..» – подумал он. – «Или аппендицит?..»
– Я уже выдрал ей один зуб, – с сожалением сказал старик. – Лечить вот не научился… А перелом у меня был, Мак. На старой планете. Девочки еле дотащили до тарелки. Ну и потом… кое-как заросло.
Мак с удивлением посмотрел на седобородого старика.
«Да-а…» – подумал он. – «Это тебе не «Миреа».
– По-моему, у вас должен быть врач, – сказал он. – А то…
Он пожал плечами.
– Сам упросил, – сказал старик. – А по уставу так и посылают. Один из отряда – хирург. Обычно командир.
– Да? – удивился Мак.
«Ничего себе», – подумал он.
В Западном флоте такое было вряд ли возможно.
– А вы? – спросил он.
– Я-то?.. Я не подхожу, милый, – усмехнулся в бороду старик. – Крови боюсь.
Мак не понял, шутит он или нет. Он и сам вряд ли смог бы. Вот Пит – да… Он мог спокойно смотреть на расколотый вдребезги череп или раздавленное тело с вылезшими внутренностями. Если это не его приятель.
– Придём на Мею, я пошлю Пита на срочные курсы в Гагры, – сказал старик, вздохнув.
«Откуда он знает?» – подумал Мак.
Он догадывался, что старик знает о них больше, чем кажется.
«Список Флота», – вспомнил он.
В закрытой секции любой машины. И в нарукавнике у старших офицеров. Но насколько он знал, у Восточного Флота не было списка Западного.
И наоборот.
«Придёшь тут…» – подумал он, смотря на беловатый молочный обзор.


*********


– О геосистемах? – сказал старик. – Это как раз по нашей части, Пит.
– Из пирамид? – спросил Мак.
– Нет… Они могли их найти в фиванской библиотеке, например. Или из других древних источников.
Мак задумался, поставив чашку на стол.
– А зачем им столько еды, папа? – спросила Митанни.
Пит фыркнул.
– А ты думаешь, там было три человека?.. – ухмыльнулся Мак.
Он осёкся, вспомнив костёр на полу.
– А сколько? – простодушно сказала Митанни.
– Двадцать, – сказал Пит.
– Думаю, двадцать семь, Пит, – сказал Валентин Росгардович, жуя манную кашу.
– Откуда вы знаете? – удивился Пит.
– А ты не заметил, что было в ящике с изюмом? Ровно двадцать семь мешочков.
– А-а… – протянул Пит.
Он был разочарован простотой объяснения.
– У них там ещё две пушки было, – сказал Мак.
– Лазерные? – поднял голову Пит.
Мак хмыкнул.
– Железные пищали, Пит, – сказал старик. – Пороховые.
Пит хлебнул горячего кофе с молоком.
– Темнота, – сказал он.
Ему было весело.


*********


После уроков Мак с Питом решили осмотреть своё хозяйство внизу. Девочки, таинственно пошептавшись, уединились в своей каюте.
– Клапаны прохудились, что ли, – озабоченно пробормотал Пит.
В подполе тускло горела лампочка в проволочном каркасе. Пахнуло зябкой сыростью. Пит потянул носом.
– Где? – спросил Мак.
«В регенераторе, может», – подумал он.
– Откуда я знаю, – пожал плечами Пит.
Мак принялся осматривать шкафы, поднимая сдвижные деревянные дверцы.
– У них даже регенератора не было, – сказал он.
– Ну, – сказал Пит, открывая кожух малого гравиротора. – Лоханка.
Кожух был слегка пыльным.
– А ты бы полетел?
Пит недовольно провёл пальцем о свою гимнастёрку.
– А чего, – сказал он. – Подумаешь…
Мак задумался, смотря на загоревшиеся зелёные огоньки в шкафу.
– Если в облако не попадёшь, – сказал Пит. – А так летать можно…
Мак заглянул в выходной коридор. Пол в коротком тупике загибался вверх. На люке с мощными стальными петлями горела красная лампочка. За люком была пустота.
Без всякого тамбура.
– Вот те раз, – донёсся голос Пита.
– Что? – спросил Мак.
– Тормозной блок перегревается, – озабоченно пропыхтел Пит из-за кольцевого кожуха большого гравиротора.
У Мака возникло неприятное предчувствие.
«Ещё не хватало», – подумал он.
В принципе, тарелка была рассчитана на полную автономность… Но мало ли что бывает в принципе.
– Проверь там, – сказал он.
– Угу, – отозвался Пит, чем-то звякнув.
За слегка пыльным тёмно-синим кожухом виднелась его голова. Он что-то закручивал, стоя на коленях.
– Мы тоже пока ещё не выбрались, – сказал Мак.
Ему, собственно, нечего было здесь делать.
– Угу, – послышалось внизу из-за кожуха.
Голова Пита высунулась над округлым распределителем.
– Если б не сели, могли бы ещё долго летать, – сказал он.
– Дурак, что ли? – сказал Мак. – У них обшивка почти сгорела.
– Ну и что? – презрительно хмыкнул снова скрывшийся Пит.
Он глухо пробурчал что-то.
«Пылесбор слабый», – подумал Мак, проведя рукой по низкому гладкому потолку.
На потолке пыли почти не было. Мак прошёл по решётчатой железной дорожке вокруг кожуха обмотки. Нижняя половина Пита торчала из открытого распределителя.
– Ну чего там? – спросил Мак.
– Принеси вертелку, – пробубнил Пит из глубины. – И зажим маленький. Там, в ящике.
Мак потащился к ящику с инструментами.
– Штурман не мог найти выход из облака, – сказал он, открыв жёлтую эмалированную крышку. – А обшивка горела.
Пит кряхтел, возясь в распределителе.
– А откуда он знал-то? – пробубнил он, как из погреба.
Мак нагнулся, сунув вертелку с зажимом в протянутую наугад руку.
– Откуда… По термометрам, – сказал он.
– Термометры? – удивлённо пробубнил Пит.
Послышалось мягкое жужжание.
– Ну, – сказал Мак, опираясь на кожух. – Рассчитывали время и характер воздействия… Не глупее нас с тобой.
Пит что-то пробурчал.
– И сели на льдышку, – заворочался он, высунув голову из чрева распределителя.
– Ну чего? – спросил Мак, вставая.
– Пока ничего, – сказал Пит, сев на полу. – Только надо диск поменять. Как домой придём.
«Домой…», – подумал Мак.
Старик пока не сказал, где они будут проводить отпуск. А ему хотелось домой. Правда, и на Мею тоже… Даже ещё больше.
– Вот топливо и кончилось, – добавил Пит, сидя на решётчатом полу. – И замёрзли.
– Может, не знали, что делать… – подумал Мак вслух.
Он и сам имел довольно смутное представление о древней навигации. Хотя и помнил, в общих чертах…
Визуальная наводка.
Курам на смех…
Отряхнув друг другу спину, Мак с Питом полезли наверх по узкой железной лестнице. Главный гравиротор чуть слышно жужжал внизу под кольцом пыльного кожуха.
– А где девчонки? – спросил Пит в рубке.
Он думал, что они дежурят у обзора.
– Не знаю, – пожал плечами Мак, оглядываясь.


*********


– Ой! – воскликнула Митанни, увидев Мака с Питом.
На гладком белом столе были расставлены смешные маленькие человечки с круглыми головами и туловищем без ножек. Они были похожи на разноцветные бочечки.
Вроде фигурок к неведомой игре.
– Чего это у вас? – разинул рот Пит.
Разноцветных человечков на столе было штук пятьдесят. Мак заметил ещё такие же смешные домики и округлые машинки с толстыми колёсиками.
– Игра такая, – сказала Мария, смешав человечков. – Это только для маленьких.
Мак тоже разинул рот.
«Вроде кукол, что ли?» – подумал он.
– Садись сюда, Мак, – сказала Мария, подвинувшись на малиновой кровати.
– А Пит ко мне, – сказала Митанни, тоже подвинувшись к молочно-белому окну.
– Как будто в облаке, – сказал Пит, посмотрев на белый туман.
Мария прыснула.
– Чего ты? – протянул Пит. – Облака не видела, что ли?
Он имел в виду белое как вата пушистое облако в жарком синем небе.
– Вижу, – невозмутимо молвила Мария.
– Молочный кисель, – сказала Митанни, недовольно надув губы.
Мак потянулся за толстеньким красно-жёлтым человечком на столе возле окна.
– Не толкайся, Мак, – сказала Мария.
– Ой, – виновато сказал Мак, оглянувшись на девочку.
Он слегка придавил её руку.
– Ладно уж, – сказала она.
Митанни вылезла из-за стола и стала собирать рассыпанных по нему человечков. Один покатился по столу и упал на пол под ноги Питу. Митанни встала на колени и наполовину залезла под стол.
– Не крутись, Пит, – сказала она, стараясь достать рукой человечка.
Мария беспечно болтала ногами. Ей казалось, что этот вечер никогда не кончится… Как и вся жизнь.
Она повернулась к Маку, вытащив из кармана конфету.
– Это ты мне подсунул, Мак? – подозрительно спросила она.
Конфета была немного свалявшаяся.
– Н-нет, – сказал Мак, почему-то слегка покраснев.
«Вот ещё», – подумал он.
Девочка была в тёмно-сером байковом костюме.
– Будет он тебе подсовывать, – сказал Пит. – Так и жди. Он мне вчера и половинки не дал.
– Ладно врать, – сказал Мак. – Тебя не было.
– Было, – сказал Пит. – Я потом пришёл.
– Ой, пора папу звать, – спохватилась Митанни, сгребая со стола последних человечков.
Было уже почти восемь.
– Чур, я пойду, – сказала Мария, вмиг оказавшись с ногами на кровати и спрыгнув на пол за Маком.
– Ладно, – сказала Митанни.
Она ссыпала человечков со стола в красивую зелёную жестянку от сахарного печенья и закрыла крышку. От жестянки дохнуло ванилью и сдобой.
– Пойдём, Пит, – потянула она его за рукав. – Пора чай пить.
Пит нехотя вылез со своего пригретого места за столом.


*********


Мария тихонечко вошла в каюту старика. Тут было полутемно… Только на маленьком белом столике перед окном горела настольная лампа из разноцветного мозаичного стекла. У неё было магнитное основание.
Старый учёный спал, устало откинув голову в кресле перед столом.
– Папа, проснись, – потормошила она его.
– А, Маша, – сказал старик с белой бородой, проснувшись от её прикосновения.
Как будто и не спал.
– Пора чай пить, папа, – виновато сказала девочка. – Ты пойдёшь?
Она прижалась к белой бороде старика, обхватив руками его шею.
– Хорошо, дочка, – сказал он, вставая. – Бери моё кресло.
– А ты? – сказала девочка, не отпуская старика из своих объятий.
– Я сейчас приду, милая, – сказал он.
…….
По белому краю тумана в окне поползла чёрная строчка.
«Точка предполагаемого входа в тучу», – тихо прочитал Пит по складам, шевеля губами.
Его губы разъехались в усмешке.
Белый туман за окном и не думал рассеиваться… Мария вошла в отодвинувшуюся дверь с горшочком дымящейся каши в руках. Из тамбура повалил морозный пар.
– А вот и каша, – сказала она приветливо.
Дверь за её спиной снова задвинулась, оставив в каюте облако морозного пара. Потянуло холодом..
«Стужа как на Севере», – подумал Мак.
Как будто на секунду открылась дверь в ночное Заполярье со стылыми звёздами в чёрном небе.
– Замёрзнешь, дочка, – покачал головой Валентин Росгардович.
Мария поставила чёрный горшочек на стол, села на место и снова привстала, чтобы наложить всем в миски каши. Небрежно ляпнув каждому по плошке гречневой размазни, она снова уселась около Мака.
– Сюда бы масла, – задумчиво сказал Мак.
Пит смотрел на кашу с неодобрением. Она была какая-то клейкая и сероватая.
«Тухлая, небось», – подумал он.
Каше было семьсот лет. Но она прошла проверку на «Печоре»…
– Ничего, Пит, – сказал Валентин Росгардович, облизывая ложку. – Просто нарушена клеточная структура.
– Ты что, с луны свалился? – сказала Маша. – Гречневую кашу едят с молоком.
– Прямо, – сказал Пит.
Он всегда ел гречневую кашу с маслом. Как её и давали в столовых Флота… Мария посмотрела на него, украдкой показав язык. Пит в замешательстве уставился на неё своими зелёными глазами.
– Тише, – сказал Валентин Росгардович.
Oн посолил щепоткой кашу и начал есть. Пит с интересом уставился на лицо старого учителя. Но оно осталось невозмутимым. Мак тоже посмотрел на старика и осторожно слизнул пол-ложки клейкой каши.
– Есть можно, – сказал он неуверенно.
Но девочки явно не собирались есть свои порции.
– Сладкоежка, – пробурчал старик, покачав головой.
Митанни подвинула свою миску к Питу.
– Я не хочу есть, папа, – сказала она, оправдываясь.
– Ничего, милая, – сказал старик, и вытащив из глубокого кармана рясы красный батончик «Рот фронт», положил на стол около её чашки с чаем. – Ешь.
Мак с удивлением посмотрел на старика. Он не ожидал от него… С самого детства Маку было противно, когда кого-то баловали. Да и школьное воспитание было таким же. Начиная с пионерской организации.
Хотя, в данном случае…
– А мне, папа? – сказала Мария.
– А у тебя разве нету? – спросил старик, отпив глоток сладкого чаю.
Маша вспомнила про свою свалявшуюся конфету и пошарила у себя в кармане. Но её там не было.
– Вон она, – кивнул Мак на кровать за спиной девочки. – У стены.
– А, – мило сказала она.
У Мака защемило под ложечкой от любви. Он оглянулся на Пита… Пит съел уже почти всю миску. Каша была ничего, если привыкнуть.
– Сейчас поеди-им, – протянула Мария, потянувшись к стенке за конфетой на малиновом покрывале.
– А у нас батончик, – сказала Митанни.
Она любила батончики.
– Ешь мою кашу, Пит, – добавила она, простодушно считая, что каша ему нравится.
Раз он её ест.
– Ладно уж, – согласился Пит. – Пригодится.
– А у нас на ярмарке такую кашу дают, – вдруг сказала Митанни, задумчиво смотря на него. – Кто кольцо на шест не накинет.
Маша прыснула со смеху, перестав жевать свою половину конфеты. Капля шоколада попала Маку на край белой чашки и стала сползать в крепкий кирпично-красный чай. Чашка была только наполовину полная.
– Ой, Мак, – сказала девочка.
– Ерунда, – сказал он и нарочно отпил чая из своей чашки.
Пит покосился на него.
– А ещё там карусели, – протянула Митанни. – Так ве-есело…
– Чур, я с Маком поеду, – сказала Маша, посмотрев на него.
– А я с Питом, – шамкая, проговорила Митанни с батончиком во рту, болтая ногами в шерстяных носках.
Пита она считала своим.
– Хм, – произнёс Пит, запивая свою половину батончика глотком горячего чая.
– Так я и знал, – сказал старик в чёрной рясе, покачав головой. – Окрутили они вас, милые…
«Хм», – подумал Пит.
Он не собирался жениться в ближайшем будущем. Два года уж точно… да и Мак об этом не думал. С него было довольно и так.
«Знает или нет?..» – промелькнуло у него.
Он слегка покраснел, покосившись на старика с белой бородой.
– Ладно уж, – добродушно сказал Валентин Росгардович. – Пока вы мне ещё тут нужны.
Мак почувствовал к нему симпатию.
Вообще старик был что надо. Как дедушка, у которого Мак гостил по праздникам, когда учился в школе. Точнее, на каникулах. Особенно на зимних, когда они с дедушкой ходили на ёлки, а бабушка оставалась дома и пекла пироги с капустой.
У него был один дедушка.
«Как они там?» – подумал он, вспомнив маленькую комнатку на четвёртом этаже, под самой крышей.
Он повернул голову и увидел, что Мария глазеет на него, чуть раскрыв рот.
– А Маша во сне будущее видела, – сказал он, чтобы она отстала. – Про нашу тарелку.
Валентин Росгардович посмотрел на них из-под седых бровей, спокойно жуя гречневую кашу.
– А что? – спросил Пит.
Он ещё про это не слышал. Но Мак молча пил горячий чай. От крепкого сладкого чая пахло ароматным лимом.
– А ты не веришь? – спросил Валентин Росгардович с лукавинкой в голосе.
Мак неопределённо промычал, глотнув для виду ещё горячего чаю.
– А я верю, папа, – сказала Митанни, уперев локти в стол и обхватив ладонями щёки.
Старик пожевал губами.
– Кхм, – кашлянул он, повернувшись к Маку. – Вы слышали об эффекте замочной скважины?
Мак слегка мотнул головой.
– Если ты посмотришь в замочную скважину с расстояния в десять метров, то увидишь лишь ничтожно малую часть комнаты за ней… А если посмотришь вблизи, обзор увеличится в десятки и сотни раз.
Старик улыбнулся.
– А что будет, если ты не приблизишься к замочной скважине, а посмотришь в неё в подзорную трубу?
– Что? – спросил Пит, чуть отодвинув пустую миску.
Он уже доел свою кашу.
Мария и Митанни зачарованно смотрели на папу. Старик в чёрной рясе погладил рукой седую бороду.
– То, что при приближении таким способом комната будет для тебя исчезать. Так как при максимальном увеличении подзорной трубы ты увидишь только громадную замочную скважину, а за ней – просто голубой фон.
– Фон?.. – непонимающе повторил Мак.
– Пятнышко голубых обоев.
Пит заморгал белесыми ресницами.
– Ну и что? – сказал он.
– А то, – сказал старик, пожевав губами. – Реальность при увеличении искажается, становясь всё более плоской. И подойти к замочной скважине – совсем не то, что приблизить её в подзорную трубу. Хотя видимое расстояние будет одинаково.
– А что это значит? – спросил Мак.
– Я этого пока не знаю, – сказал Валентин Росгардович задумчиво. – В практическом плане… Об этом была статья в «Вестнике археологии» Академии наук.
«Почему археологии?» – подумал Мак.
– Но зато знаю ещё кое-что…
Валентин Росгардович замолчал, и в уютной каюте с круглыми лампами в бронзовых ободах наступила тишина.
Темнел экран…
– Человеческий ум представляет себя смотрящим в подзорную трубу, а не стоящим у самой замочной скважины между прошлым и будущим. Потому что нашему сознанию свойственно ощущать себя запертым в плоском мире материальной реальности. И не видеть того, что в стороне, за клочком голубых обоев.
Или чёрных.
– Чего? – спросил Пит.
– Того, что за клочком нашего намеченного пути.
– А прошлое, папа? – сказала Мария.
– Прошлое? – посмотрел старик в тёмно-синие глаза девочки.
В синюю бездонную глубину.
– Почему мы его не знаем?
– Почему не знаем? – пожал плечами Мак. – Ты чего?..
– Конечно, – медленно проговорил старик, мешая ложечкой чай. – Если взглянуть на это шире… Любое сознание – Замочная скважина Вечности, но не может её объять, потому что ощущает себя запертым в плоском мире Творения. То есть, смотрит на себя в подзорную трубу… И ничего не видит за клочком обоев впереди и позади.
Мак пытался понять, чуть наморщив лоб.
– А прошлое? – сказал он.
– И прошлое… я ведь и сказал – за клочком обоев впереди и позади, – пояснил старик с седой бородой. – Ты ведь не видел ни моего прошлого, ни даже прошлого Пита. Ты видел лишь небольшую часть его мыслей и чувств, не так ли?
Мак кивнул, соображая.
– Не говоря уже о нашем прошлом в Вечности.
Пит хмыкнул и протянул руку за цветастым заварочным чайником. Он уже напился, но чай был с сахаром.
– А если я подойду и посмотрю в замочную скважину, папа? – спросила Мария.
Она включила обзор с молочным туманом.
– Зачем это? – спросил Пит с ухмылкой.
– Ты уже там стоишь, милая… Но мы этого просто не видим, так как наше сознание затемнено плотью.
– Ну-у… – протянула Мария.
Она была разочарована.
– А если увидишь, то будешь ясновидящей, милая, – закончил старик, поглаживая бороду. – В старину были науки о сознании и том, как освободить его от оков плоти. Ведь тут есть два пути… как и везде.
Мак ясно почувствовал, что науки были и сейчас.
– Один – получить в дар, а другой – заработать своим трудом, – продолжал старик. – И оба пути вполне законны. Ведь добро определяется не тем, что ты хочешь получить, а тем, для чего ты это хочешь. В позитивной сфере, конечно.
То есть среди вещей, которые даются Богом.
– А-а… как же тогда белая магия? – сообразил Мак. – Она ведь зло?
– Почему? – мягко промолвил убелённый сединой старик. – В таком случае, почему же ты называешь её белой, а не чёрной? Чёрная магия зло, потому что она использует злые силы. А белой магией называли чудеса, происходящие от Бога. В том числе и обычные, которые Он вложил в травы, святую воду и тому подобное.
Пит пил третью чашку чая, стараясь не смотреть на беловатый туман в окне. Иногда он ему действовал на нервы.
«Туман вонючий», – подумал он.
У него было впечатление, что в любую секунду из тумана выскочит чёрная глыба. Как в густом тумане на вечерней горной дороге.
– Если б у нас была сверхтехника, – задумчиво сказал Мак, мешая чай в своей чашке. – Можно было бы рассчитать будущее…
Старик поднял голову, посмотрев в беловатое туманное окно. Смотришь в него… и кажется, что ты слепой.
«Мешанина», – подумал он, сдвинув косматые седые брови.
От самовара на столе тянулась вверх струйка пара, растворяясь у потолка. Серый кожаный потолок спускался от двери к окну каюты.
– Сверхтехника… – хмыкнул Валентин Росгардович. – М-мм… это не совсем то, что ты думаешь, милый.
Пит положил свою чашку на стол. Он тоже интересовался этим вопросом. С давних пор… ещё со школы.
– Думаешь, это вроде повозки с электронными мозгами? Не-ет, милый… Скорее сродни колдовству… Только без посредника.
Без старого чародея в засаленном чёрном колпаке.
Гасят и взрывают звёзды, создают чёрные дыры, сталкивают планеты, управляют ядерным синтезом внутри газовых планет… Всё это делается силовыми полями космических масштабов, то есть с помощью виртуальной материи.
– Гравиполями? – уточнил Мак.
– Хм, – усмехнулся старик. – Гравиполя… а магнитные поля – их обратная сторона. Ты что, не знаешь, милый?
Материя истекает из мёртвого духа, и он умеет управлять ею. А почему же иначе они так горды своей земной силой и могуществом? Для нас материя – железо, а для них – мягкая глина.
– А галактику они могут потушить? – спросил Пит, моргая белесыми ресницами.
Oн слушал, не отводя от старика своих зеленоватых глаз.
– Потушить галактику – значит убить чёрта или беса. То есть перевести его наверх, на другой уровень бытия. На уровень гуманоида.
Так что не знаю… Не думаю, что они этим занимаются. Ну-у… Они могут сталкиваться между собой, как горные козлы… Особенно бесы.
– Фу, – сказала Маша, надув алые губы.
Белое лицо девочки с тёмно-синими глазами светилось, как лепестки белой розы на фоне серой кожаной стенки, бархатного малинового покрывала и чайного стола с бронзовым самоваром, вареньем и белыми чашками.
«Картина…» – подумал Мак.
Старик замолчал, глядя куда-то сквозь белесое туманное окно.
– Вообще-то, гоминиды не имеют власти убивать, – проговорил он. – Никого… Но они могут добиваться этого косвенными путями.
А силовые поля…
Грубо говоря, если у тебя течёт кровь из пальца, ты можешь делать с ней, что хочешь. Например, мазать ею что-то. Вот так и гоминиды… то есть, мёртвые духи.
– А у нас гоминидами называют роботов, киборгов и вообще искусственных людей, – сказал Мак, недоумевая.
– И в учебнике так написано, папа, – сказала Митанни.
– В каком это учебнике? – полюбопытствовал Валентин Росгардович, повернувшись к ней. – Опять читала всякую чепуху, милая?
Митанни виновато опустила голову, слегка порозовев.
– Я чуточку, папа, – сказала она.
Пит удивлённо уставился на девочку рядом. Он ещё не видал, чтобы у неё так порозовели уши. Как у простой девочки.
– Мало ли что пишут, – сказал Валентин Росгардович, поглаживая бороду. – Нечего всему верить… Есть и другое мнение. Гуманоиды и гоминиды – в аду, а всяких гомункулусов – называть антропоидами. Это ближе к истине, я думаю.
У Мака в голове уже возникла тысяча вопросов, но слегка запутались мысли. Он силился что-то вспомнить… То ли подпись кровью под договором с Мефистофелем, то ли кино про Синдбада. Но там было совсем другое…
Вроде бы.
– А гномы сильнее чертей, папа? – спросила Мария, поёрзав на малиновом покрывале около Мака.
– Гномы – это стихийные духи, милая, – улыбнулся в бороду старик в чёрной рясе. – Слыхали о таких? А мы говорили о мёртвых духах.
– Как у Гофмана? – спросила девочка, широко раскрыв глаза.
– А ты думала, это сказки? – лукаво спросил старик, подмигнув синим глазом Питу. – И правильно делала…
Пит стал снова пить чай, дуя на него. Духи его не так интересовали.
– …Если веришь в сказки, – докончил старик.
Пит слегка усмехнулся, поднеся чашку ко рту. Он тоже верил в сказки. Но не во все. Вот, например, Синяя борода. Или Джек-победитель великанов… про него и учительница истории в школе говорила.
А из Красной Шапочки он давно уже вырос.
– Ведь на Земле есть жилой этаж и чердак, – сказал старик. – Явь и Навь… вы что, забыли?
«А при чём тут гномы?» – подумал Пит.
– Усопшие люди в Нави имеют корень в виде растений в Яви, среди людей… Но растения – это только их корень, очищенная душа – то есть светлая сторона души, какова бы она ни была… Хотя у раффлезии её маловато. Потому что в ней выявляется душа не погибающая, а погибельная. То есть, не будущий гуманоид, а гоминид.
Суб-гуманоид…
Поэтому, смотря на скачущую по дубу белку, вы видите одно и то же: бывший дуб и будущую белку. Но пока он дуб, его полное духовное обличье – не белка, а ещё не опущенная в стирку душа, по виду приближающаяся к будущему гуманоиду.
Ведь растения – это очищенная душа, а животные – одобренное воплощение полной души. А стихийный дух с корнем в растении – это видимая душа, лишённая своего бывшего земного тела.
Спасающиеся, то есть восходящие души по мере пребывания в Нави становятся всё красивей, а погибающие, то есть нисходящие – всё уродливей.
Поэтому гномы и прочие погибающие стихийные духи со временем приближаются к тому, какими они будут в аду, а эльфы с феями и прочие спасающиеся стихийные духи – приближаются к ангелам.
И различаются эти духи по наличию съедобного плода в их растительном корне, ибо только спасённые люди приносят плод в земном саду Создателя.
– А домовые, папа? – спросила Мария.
Она сидела за Маком, уютно свернувшись калачиком на малиновом покрывале, возле белых подушек.
У тёмного окна.
– Домовые? Они бывают разные… Добрые, глупые или злые.
– Почему? – спросила Митанни.
– Потому, – ответил старый учитель, погладив бороду.
Девочка захлопала ресницами.
– Потому что погибающие духи бывают глупые и злые. Глупые – дубы и белки, а злые – крапива и тигры. А то и похуже.
В сущности, так же, как и люди.
Пит смотрел старику в рот. Да, были и другие сказки, в которые он верил… Митанни поглядела на него сбоку.
– А ты, Пит, хотел гнома поймать, – сказала она осуждающе.
– На кой он мне, – пробурчал Пит, поставив почти пустую чашку под самовар.
– Ну, поймать их не так уж просто, – сказал Валентин Росгардович. – Если только уж очень повезёт… И то не надолго. Существа с чердака обычно недоступны существам с жилого этажа. Обычно в своём душевном обличье они воплощаются лишь частично, и поэтому дриад и фавнов редко можно потрогать.
Но думаю, бывают и исключения.
– Папа, а у меня чай остыл, – сказала Митанни.
– Да? – удивился старик.
– У нас есть запасная, – сказал Пит.
«У нас…» – подумал Мак.
– Дай-ка мне попробовать, – сказал Пит, взяв у неё из рук чашку. – Правда, остыл, – добавил он, выпив почти холодный остаток чая на дне.
«Странно», – подумал Мак.
Вообще-то эти чашки редко портились. Он даже и не знал такого случая. Они были очень просты – внутри пластинки из магносплава с ингибиторным покрытием, нагревающиеся до определённой температуры. Ну и датчик влажности… Совершенно простой.
Правда, на звездолёте такие чашки не часто встретишь. В основном использовалась обычная посуда.
– А ты возьми у Пита, – посоветовал старик с седой бородой. – Он уже, наверно, напился…
– Ладно, – вполголоса буркнул Пит, подвинув свою чашку Митанни.
– Спасибо, Пит, – сказала девочка.
Она отпила глоток из его чашки.
– Я тебе оставлю, ладно?
– Угу, – кивнул Пит.
– Ну, спокойной ночи, милые, – сказал Валентин Росгардович, отодвинув своё кресло и вставая. – Пит, потом притащи ко мне кресло, ладно?
– Ага, – кивнул Пит. – Спокойной ночи, Валентин Росгардович.
Серая кожаная дверь за стариком мягко закрылась. Над ней горел жёлтый огонёк опасной обстановки.
Пит ушёл в туалет.
– Пошли спать? – спросила Мария, проводив Пита взглядом.
– А сказку?.. – сказал Мак.
Ему не хотелось уходить.
– Какую? – спросила девочка, переведя взгляд на Мака.
– Волшебную, – мечтательно сказала Митанни. – Про великанов…
– У-у, – протянула Мария.
Она не любила страшные сказки… не то, что Митанни.
– Ну ладно… А ты отдай мне подушку.
Она вылезла из-за стола и потянула свою подушку из-под Митанни.
– Ну давай… кулёмина, – сказала она, бросив свою подушку к стенке за Маком.
Мак сидел, прислонившись к тёмно-красной раме окна. Его немного разморило от горячего чая.
– Что ты маешься, Мак? – спросила Мария с подушкой в руке. – Садись со мной.
Она удобно устроилась у стенки, на четвереньках достав вторую подушку из-под малинового покрывала у него за спиной.
«Небось запасными пользуются», – подумал Пит.
Он только теперь догадался, что вторые подушки у девочек – из особого комплекта.
«Макнил в жизни бы не дал», – подумал он, с некоторым одобрением.
Мак нехотя подвинулся к стенке и прислонился спиной к подушке рядом с Машей. Он сидел, протянув тапочки под край стола. Кровать была широкая, как на даче. В лесистых холмах Лимерика… Мария села рядом, касаясь Мака плечом.
Ему стало неловко.
– Ну рассказывай, – сказала Митанни.
Мария слегка толкнула плечом Мака, устраиваясь поудобнее. Посмотрев на ухмыляющегося Пита, он слегка покраснел.
– Э-ээ… жил-был в одной деревне парень. Его звали Джек. Пошёл он один раз в лес за дровами…
– А мама у него была? – спросила Митанни.
Она сидела в углу постели на подушке, наматывая на палец белокурый локон, выбившийся из-под обруча. Мак поднял глаза на девочку и вдруг пожалел её…
«Бедные девочки…» – подумал он.
– Конечно, – сказала Мария. – Пришёл он в лес, видит ворону на ветке дуба. Он взял топор и давай рубить этот дуб.
– Зимой? – спросила Митанни.
– Зимой.
В лесу было холодно и сыро, как… как я не знаю что.
«Как у нас в подвале», – подумал Пит, ухмыльнувшись.
– А ворона и говорит:
«Не руби дуб, Джек, я тебя научу понимать звериный язык.»
«Ладно», – говорит он, а сам топор из руки в руку перекидывает.
Ворона говорит:
«Съешь один жёлудь с этого дуба, и научишься.»
Джек сунул в рот жёлудь и чуть не выплюнул, такой он был горький. И вдруг слышит, кто-то рядом тихо лопочет:
«Вот дура…»
Он хвать за куст ежевики, а оттуда заяц выскочил и убежал. Только серый хвост мелькнул. Джек даже испугался.
Скачет, скачет заяц, вдруг видит – пещера великана в скале. А в бурьяне лиса притаилась. Заяц не заметил, да как наскочит на неё.
«Свихнулся, что ли?!» – завопила лиса. – «Сейчас сюда великан притащится!»
Только успели они юркнуть обратно в траву, как слышат топот великана. Это он с добычей шёл. Заяц задрожал от страха, смотрит – а за спиной у великана Джек с топором в сетке ворочается, и никак не может выбраться. Тут великан свалил Джека на поляну и заорал страшным голосом, оглядываясь:
«Фи-фай-фо-фам, дух звериный чую там!..»
Когда Мария говорила, на белой шее еле заметно вздрагивала жилка. Мак чувствовал плечо девочки, не совсем понимая ход событий… Пит не спеша прихлёбывал горячий чай и отдувался, как на даче у своей бабушки в жаркий летний день. Маша молчала, задумчиво глядя на пышущий на столе самовар. Она сказала:
– «Тс-с…» – прошептала лиса, прижав зайца. – «Сиди тихо.»
«Пусти ты», – дёрнулся заяц.
«Тише, дурень», – прошипела лиса. – «Сейчас увидим, где у великана погреб с копчёными окороками.»
«Ты мне действуешь на нервы», – прошипел заяц, ворочаясь в бурьяне.
Великан вытащил Джека из растрёпанной пеньковой сетки, отнял у него топор и проворчал:
«Разводи огонь, а я пока слажу в погреб.»
Джеку было страшно, да делать нечего. Стал он собирать дрова и хворост, а сам думает: «Чем бы верёвку разрезать?»
– Какую верёвку? – подняла голову Митанни.
Она слушала, обхватив руками коленки.
– Ну, великан же его привязал за ногу к дереву.
– А-а, – протянула Митанни.
– И тут он слышит, как в высокой траве кто-то говорит:
«Если бы этот дурень знал, что в сундуке у великана сокровище, он бы живо убежал.»
Джек, не долго думая, подбежал к окованному зелёной медью сундуку у самого входа в пещеру, поднатужился, поднимая тяжёлую крышку, и видит – в сундуке сокровище несметное сверкает. Он живо нагнулся и схватил оттуда золотую цепь и нож в серебряных ножнах. А великан уже из погреба поднимается. Джек выхватил нож из серебряных ножен и отрезал верёвку, а золотую цепь себе на шею одел, чтоб легче бежать было.
«Вот, – думает, – матушка обрадуется».
А кто надевал эту цепь, тот невидимым становился.
«Ну ладно, поползли отсюда», – пробурчала лиса шёпотом.
«Да ну тебя», – прошептал заяц. – «Мне домой пора».
А Джек слушает и удивляется. А самому и невдомёк, что он невидимым стал.
«Вот дурень, что я тебя, съем, что ли?» – прошипела лиса.
«Отвяжись», – толкнул её заяц и выскочил на поляну.
Лиса и убежала одна.
А заяц выскочил и на Джека наткнулся. Джек его за ноги и схватил. А людоед высунул рыжую голову из погреба да как заревёт:
«Ага! Кто это в мой сундук лазил?!»
Стал он оглядываться по сторонам красными глазками, а Джек не будь дурак взял и оттяпал ему ножом ухо. Он ведь уже догадался, что невидимым стал.
– А заяц? – спросила Митанни.
– А зайца он за ноги держал.
– В левой руке?
– Угу, – кивнула Мария, пошевелившись и слегка толкнув Мака плечом.
Она подвернула под себя ногу, устраиваясь поудобнее… Мак забыл, где он находится.
– Великан заревел ещё пуще, вылез из погреба и стал рыться в сундуке рыжими волосатыми ручищами. Достав из окованного позеленевшей медью сундука волшебную дудочку из прозрачного зелёного камня, он задудел в неё, надувшись, как помидор.
Джек отошёл в сторонку и думает:
«Что теперь будет?»
А заяц дёргается и думает:
«Кто это меня держит? Уж не дух ли моей старой тётушки Моззи?»
Он ведь не видел, как Джек невидимым стал…
Мак млел, касаясь плеча Марии… Кожаную стенку за спиной он не чувствовал.
– Откуда ни возьмись, приполз зелёный чешуйчатый змей о двух головах.
– Змей Горыныч? – спросила Митанни, наклонив голову набок.
Она сидела, обхватив руками коленки.
– Не-ет, – сказала Мария. – Просто зелёный змей с перепончатыми лапами. Который в море плавает.
– Хм, – фыркнул Пит.
Змей обернулся вокруг толстого дуба и сказал вкрадчивым голосом:
«Поведай мне свою печаль, о рыжий людоед.»
Джек с зайцем за пазухой еле посторонился, чтобы змей не задел его зелёным чешуйчатым хвостом.
«А-а!!» – ревел великан. – «У меня сундук обворовали и ухо отрезали!..»
«А ты не лезь», – сказал Джек за дубом.
Он ведь не боялся, что его увидят.
«Помоги мне, Змеище!..» – ревел людоед, прижав к голове громадное волосатое ухо, с которого капала кровь.
«Реви, реви», – подумал Джек.
«Я буду краток», – прошелестел зелёный Змеище, обернувшийся вокруг толстого дуба. – «Дровосек стащил у тебя цепь-невидимку и притаился тут, чтобы украсть всё остальное.»
«Больно нужно», – подумал Джек.
«О-о!!» – злобно зарычал рыжий великан, схватив свою утыканную железными шипами палицу. – «Сейчас я его прихлопну как муху!»
«Нет», – сказал Змеище, шевельнув своим зелёным чешуйчатым хвостом. – «Сначала уговорись, чтоб он снял волшебную цепь.»
«Ладно», – подал голос Джек. – «Пусть великан превратится в зайца, и если я перепутаю его со своим зайцем, ваша взяла. А если угадаю, то сундук мой.»
«Ну отпускай своего зайца», – вкрадчиво сказала одна голова Змеища.
«Сначала пусть он», – сказал Джек.
«Не копайся», – сказала людоеду вторая голова Змеища. – «Нам некогда.»
Рыжий великан мигом обернулся в серого зайца, а Джек выпустил их-за пазухи своего.
Заяц Джека взял и ускакал.
«А, вот ты где!» – закричал Джек и зарубил топором второго зайца.
Великан и сдох.
– А топор у кого… у великана был? – спросила Митанни.
– Топор?.. – раздумчиво повторила Мария. – Ага, у великана.
Пит не выдержал и хрюкнул.
– Великан и сдох, – сказала Мария, искоса скользнув взглядом по Питу.
Пит сделал серьёзную мину.
– «Разгильдяй», – покачал головами зелёный Змеище, сползая с толстого дуба. – «Людоед называется…»
Он пополз восвояси по зелёной траве, бормоча себе под нос обеими головами:
«Сидит тут, как ленивый э-ээ… остолоп…»
Мария остановилась, полуоткрыв рот. Она о чём-то задумалась.
– А потом? – спросила Митанни.
– А потом суп с котом, – сказала Мария. – Джек взял себе из сундука палочку-выручалочку и пошёл домой.
«Палочку-выручалочку…» – подумал Мак.
– Такой палочки не бывает, – сказал Пит. – Ты что, сама придумала?
– Скажешь тоже, – передразнила его Мария. – Что ты в этом понимаешь…
Она положила голову на плечо Мака. Мак чуть покраснел, боясь пошевельнуться. Но ничего не случилось.
– Хм, – недоверчиво хмыкнул Пит.
В своё время он перечитал много сказок, и такого не встречал.
– А я бы взяла серебряное яйцо, – мечтательно сказала Митанни. – У кого оно есть, может угадать правильную дорогу…
Мак не понял.
– Как? – спросил Пит.
На плече Мака пошевелилась голова девочки, и он забыл обо всём. Плечо чуть болело от серебряных ромбов на тёмно-рыжих завитках.
– Ну, откроет яйцо, а там изумруд. Если он зелёный, то верная дорога, а если краснеет – то неверная… Надо только задумать.
– А-а, – сказал Пит.
Ему было и смешно, и как-то захватывало дух. Он чувствовал, что она не сочиняет… Все замолчали.
– Хорошо, что тут весомость, да?.. – сонно пролепетала Маша, пощекотав завитками щёку Мака.
– Угу, – пробормотал Мак.
– А то бы летали сейчас, – сказал Пит, ухмыльнувшись. – Над кроватью…
– Как на «Флаксе»… – задумчиво сказала Митанни.
– То же мне, космолёт… «шевроле-импала», – сказал Пит. – Даже тарелке в подмётки не годится.
Он решил блеснуть перед девочками.
– Импа-ала? – медленно повторила Мария, подняв голову с плеча Мака. – А что это?
– Машина старинная, – сказал Пит. – Вроде «Волги».
– А-а, – сонно сказала девочка. – Машина…
Она снова опустила голову на плечо Мака.
– Тогда ковбои носили револьверы с барабаном, – сказал Пит. – Как у нас.
– Покажи, Пит, – попросила Митанни.
Она ещё не видела эти револьверы. Мак тогда засунул их в стерилизатор… Пит молча выбрался со своего места у окна и ушёл в каюту.
……
– Во какой… – сказала Митанни, взяв в руки тяжёлый револьвер.
Ручка длинноствольного ковбойского револьвера тускло поблескивала узорчатой латунью. Он был ей явно велик. И весил больше, чем старинный утюг.
……
«У бледных девушек зелёные глаза
И белый ряд зубов за алыми губами…» – вспомнил про себя Мак.
Мария тихо посапывала у него на плече.
– Дай покажу, – потянул Пит за рукав Митанни.
Она покрутила барабан, пытаясь его открыть.
– Заряжен? – тихо спросил Мак.
Мария пошевелилась, устраиваясь поудобнее у него на плече.
– Постой, – сказала Митанни, повернувшись к Питу спиной.
Он заглянул ей через плечо.
– Осторожней, – сказал он. – А то стрельнёт.
– Спятил, что ли, – сказал Мак.
Митанни разглядывала револьвер, положив его себе на колени.
– «Сти-вен-сон и сы-но-вья», – по слогам прочитала она старинные буквы на рукоятке.
– Ну давай, – сказал Пит, заглядывая ей через плечо.
– Может, это они и были… – сказала она, отдав ему револьвер.
– Кто? – спросил Мак.
У него немного одеревенело плечо от спящей девочки.
– Там на полу, в каюте… – сказала Митанни с широко открытыми тёмно-синими глазами.
– Ха, – сказал Пит.
– Не, – сказал Мак. – Это просто оружейная фирма.
– Марка, – добавил Пит.
– Ну, – сказал Мак.
– А я думала, купцы…
– Ха, – сказал Пит.
– Разве они не на одной кузнице всё делают? – спросила Митанни, заглянув в лицо Питу.
– Гы, – фыркнул Пит.
Митанни посмотрела на Мака.
– Не-е… – сказал Мак.
Ему не хотелось разговаривать.
Он вспомнил замёрзших людей на полу у полусгоревшего костра из отломанных досок и жёлтой кожаной обивки салона. Это была настоящая гибель… не от болезни в своей постели.
А на плече у него спала Маша…
……
Пит снова допил чай и держал в руках чашку, думая, что с ней делать. Подержав, он поставил чашку под самовар.
– Давай тушёнку попробуем? – сказал он.
Каши ему не хотелось.
Но тушёнки он бы поел… И вообще, приличной еды, которую подают в столовой на звездолёте. Например, фрикаделек…
В томатном соусе.
– Спятил, что ли? – сказала Митанни.
Она снова залезла на свою постель, уютно усевшись на бугор подушек под малиновым покрывалом.
– А что? – сказал Пит. – С… Валентин Росгардовича нету…
– Он тебе даст нагоняй, – пообещала Митанни.
Вообще, вся пища уже прошла стерилизацию. Пит с Маком сами этим занимались на морозе в тамбуре, вчера поздно вечером. Хотя в комбинезонах было не холодно… Почти как на Уэльфе.
Пит помрачнел.
– До анализа нельзя, – поучительно сказала девочка. – Балбес, что ли?
Если бы она видела, что только он не пробовал в своей не очень длинной жизни… Пит вспомнил Уэльфу… и утонувшего в снегу Джека.
И всё остальное.
– Хм, – задумчиво произнёс он.
На столе тикал зелёный будильник с блестящим звонком наверху.
– Ну-у… – сказал Мак, не шевелясь.
Маша спала.
Митанни задумчиво смотрела куда-то в неведомую даль глазами, полными неизбывной ночной синевы. А Пит барабанил пальцами по столу, подражая топоту лошадиных копыт.
– Вообще-то… – сказал Мак.
Митанни видела бескрайние снега Уэльфы в красном свете маленького заходящего солнца.
Задумавшись, она чуть приоткрыла пухлые алые губы.
– Можно есть… – сказал Мак про тушёнку.
Но думал он совсем не о том.
Митанни мечтала, подогнув под себя ногу в полосатом шерстяном носке.
– Пошли спать, что ли, – сказал Пит.
Мак скользнул взглядом по будильнику. Было только девять вечера.
– Ладно, – сказал он.












** стр. 127 и везде далее – ы* - как шведская гласная между о и у, ю* - как франц. гласная «u», е* - как франц. закрытое э
** стр. 130 и далее – «Творец и Творение» более точно именуются «Головой и Телом» реальности 
** стр. 131 и далее – Бог – означает «Део», т.е. Божество
** стр. 149 и далее – на деле - 1 относится к Матери, а 2 – к Отцу (Сердце и Ум), но мэтр (как и мы) – отнюдь не всезнающий мудрец
 ** стр. 229 и далее – учитель смотрит на всё - и объясняет – со стороны Отца, с точки зрения религиозного/Ночного сознания
** стр. 328 – тут мэтр ошибается, всё – из Двух
** стр. 330 – первичной, как корень, а не исходной, как плод и семя – откуда ошибка – мэтр путает первичную и исходную реальность
** стр. 332 – всё Бытиё - и Царевна, и Царица --- хвала нужна Богу, а Ей - нужна только любовь
** стр. 333 – под сотворённой Реальностью имеется в виду искры Божества, но старик этого не знает
** стр. 390 – не факт
** стр.393 – схема верная, но её понимание на данный момент забыто (возможно, чего-то не хватает)
** стр. 402 – судя по всему, Богоматерь на земле рождена от св. Духа

 
НБ:
Описываемый мир наступающего Золотого века (Империя и Царство) – на стадии перехода от «патриархата» (ограниченного Ночного взгляда на реальность) к «матриархату» (Дневному взгляду на реальность), поэтому его богословие на своей вершине искажено (творец – творение и т.д.), но ниже, спускаясь с вершины - искажение уменьшается.

Примечание:
В древности, в библейские времена на Б.В. вокруг Израиля существовал целый мир других арийских и просто белых народов, среди которых - Митанни и Мари.






Конец первого тома.