Марк

«Последний цвет осени» (Марк Захарович Шагал.  1887г - 1985г)

Старый Марк не любил называть себя Мастером, хотя его полотна висели в частных галереях Парижа. Он жил в небольшом доме у самого края леса, где воздух пах хвоей и подступающей зимой.
В тот день у него ничего не получалось. Кисть казалась тяжелой, а гордыня нашептывала: «Ты должен написать что-то великое, что-то, что заставит мир содрогнуться!». Он мучил холст уже три часа, пытаясь изобразить бурю, но на полотне была лишь грязная серая краска. Марк чувствовал, как внутри растет раздражение.
Он отложил палитру и вышел на крыльцо. Было холодно. На деревянных перилах сидела маленькая озябшая птица - обычный воробей. Марк вспомнил наш разговор и вдруг улыбнулся. Он зашел в дом, взял с кухонного стола горсть сухарей, растер их в ладонях и посыпал на старую доску.
Воробей на мгновение замер, а потом, смешно чирикнув, принялся за еду. В этот момент луч солнца пробился сквозь тучи и подсветил перья птицы, превратив обычное серое пуховое тельце в слиток живого золота.
Марк замер. Он увидел не птицу, он увидел жизнь. Вся его творческая мука, все амбиции показались такими мелкими по сравнению с этим моментом тихой радости. Он вернулся к мольберту. Но теперь он не писал бурю. Он писал свет, отраженный в капле воды на сухой траве. И это была самая честная картина в его жизни.



«Свет в старом окне»

Студия пахла терпентином, льняным маслом и пылью. Молодой журналист по имени Эрик нетерпеливо переминался с ноги на ногу, глядя, как старый художник - тот самый Марк, о котором ходили легенды, - медленно отчищает мастихин.

 - Мастер, - начал Эрик, включив диктофон, - мир на пороге больших перемен. Кризисы, войны, природа бунтует. Я про  полотно «Война». Скажите, в чём ваш секрет? Как передать величие эпохи?

Марк не оборачивался. Он внимательно разглядывал засохшую краску.
 - Величие эпохи? - негромко переспросил он. - Знаешь, Эрик, долгое время я думал, что должен написать что-то вроде «Гибели Помпеи». Чтобы холст кричал.

 - И что изменилось? - быстро спросил юноша.

Марк наконец повернулся. Его глаза, окруженные сеткой морщин, светились странным, спокойным теплом. Он кивнул на подоконник, где стояла старая миска с зерном.
 - Видишь тех синиц? Я полчаса назад кормил их. Одна из них села мне прямо на палец.

Эрик разочарованно вздохнул:
 - Это мило, Мастер, но я спрашиваю об искусстве. О роли личности. О том, как изменить ход истории!

 - А ты думаешь, история меняется на баррикадах? - Марк усмехнулся и подошел к окну. - Гордыня шепчет нам, что мы - титаны. Что мы должны менять климат, двигать горы, свергать царей. Но посмотри туда.

Художник указал на прохожего - сутулого мужчину, который остановился, чтобы помочь ребенку завязать шнурок.

 - Вот этот жест, Эрик, важнее всех моих выставок. Когда я кормил птицу, я вспомнил мою Беллу... И вдруг понял: свет в душе не зажигается от великих идей. Он зажигается от того, что ты перестал считать себя центром Вселенной. Мои полотна получаются изумительными только тогда, когда я перестал хотеть быть «самым-самым». Я просто хочу передать благодарность за то, что я жив.

 - Но разве доброта спасёт нас от засухи или голода? - скептически поднял бровь журналист.

 - Она не остановит дождь, - мягко ответил Марк. - Но она сделает так, что в засуху мы поделимся последним глотком воды, а не перегрызем друг другу глотки. Без света внутри любая технология станет оружием. А с добром... С добром даже пепелище станет садом. Понимаешь?

Эрик молчал. Он посмотрел на синицу за стеклом, потом на свои руки. Диктофон продолжал крутиться, но вопросы о «великом» вдруг показались ему лишними.

 - Понимаю, - тихо сказал он. - Кажется, я начну статью не с анализа ваших картин.

 - А с чего же? - прищурился художник.

 - С того, что доброта - это единственный учитель, который не ставит двоек. Он просто ждёт, когда мы выучим урок.

Марк улыбнулся и снова взял кисть. В студии стало светлее, хотя солнце уже заходило за горизонт.