Расказ мертвого преступника часть 3

  Наследственность

Иракли допил остатки водки, вытер рот рукавом. Помолчал. Потом придвинулся ближе — не ко мне, а к самой истории, будто она лежала где-то между нами на столе.
— Слушай, Ромка... У нас в Кутаиси есть один человек. Сейчас сидит. Его брат просил нас: «Заберите сына, научите хоть чему-нибудь». Ну, мы и забрали. Привезли в Москву. Месяц молчит. Вообще. Ни слова. Тихий, спокойный, немой. Мы уже и не ждали ничего.
В этот момент Хирург, сидевший на стуле с тряпкой у носа, издал тот самый хриплый, пугающий смешок.
— Едем, — продолжал Иракли, не глядя на него. — Я с Георгием спереди разговариваю, он на заднем сидит — тихо, как всегда. Мы про своё, он молчит. Всё как обычно. И тут — менты.

И вдруг издалека доносится грубый, жестокий мат. Сзади — чистый русский мат, без остановки. Мы с Георгием оборачиваемся — откуда? Думали, кто-то с улицы скандалит. Иракли засмеялся и покачал головой:
— Я говорю Георгию: смотри. Вот кто-то скандалист — напрямую с ментами ругается. У кого-то стальное сердце и канатные нервы.
Помолчал секунду.
— А потом смотрю — это же он. Наш молчун. Иракли развёл руками. — Тихий. Спокойный. Немой. И вот тебе на. Мы сперва не поверили — он же совсем не говорит, откуда? А он вдруг открывает рот, и из него льётся такое... Чистым русским языком кричит и ругает полицейских. Без остановки, без вдоха. Двухэтажный, трёхэтажный, про всё на свете — про маму, про папу, про их семьи, про дурака-соседа...

При виде полицейских он изменился в лице. И начал кричать. Грязные оскорбления, одно за другим. И жесты — ужасные, такие, что я даже повторять не буду.
Я сидел, вслушиваясь в эти звуки, и меня пробирала странная дрожь. Я смотрел на Хирурга — на того, кто еще минуту назад казался мне обычным, пусть и побитым человеком — и вдруг увидел в нем совсем иное существо. Это было похоже на какое-то колдовство или чудесное, но страшное исцеление. Я ведь даже не знал, как звучит его голос, а тут он заговорил, вернее, зарычал, и я понял: он будет отрабатывать по полной. И за каждый выкинутый жест, за каждое слово отвечать придётся всем. И мне тоже. Я был там. Значит, я — тоже часть этого кошмара.
— И тут Георги замечает — он уже вытянулся из окна. Уже! Я ударил по тормозам, выскочил и выдернул этого матершинника прямо из окна — он уже был по пояс на улице. Мы повалили его прямо на асфальт. Он до этого вытворял уже три таких фокуса. Три раза нас били полицейские — прикладами, кулаками, сапогами. И три раза он сопротивлялся, три раза нас давили на асфальт лицом в землю.
— В четвёртый раз, — тихо добавил Георги, не оборачиваясь.
— В четвёртый, — подтвердил Иракли. — А до этого — представляешь — он голыми руками и прикладом автомата троих полицейских уложил. Троих! Вот этими руками.

Он помолчал, глядя на Хирурга. А тот сидел и слушал. Время от времени поворачивал голову, отталкивал стул ногами, смотрел сквозь него — то на Георги, то на Иракли. Как будто захлёбывался от удовольствия. Как будто это был лучший рассказ, который он когда-либо слышал. О себе.

— Мы с Георгием клялись: в этот раз не упустим. Упустили, — Иракли развёл руками. — Снова окно, снова мат, снова бегут вооружённые люди. А он мне: «Гони, гони! Менты бегут!». Ну куда я уеду из центра Москвы? Быстро припарковал машину. Мы выскочили, начали его колотить сами — чтобы сбить волну, понимаешь? А оперативники стоят вокруг и время от времени — бац прикладом в спину. То мне, то Георгию. Молча, по-деловому. Мы терпим, продолжаем, делаем вид, что всё под контролем.

Один держал меня автоматом за шею — крепко, не давая вздохнуть. И спрашивает прямо в лицо: «За что вы своего земляка так избиваете?».

Я скосил глаза на Иракли. А тот улыбается мне и начинает рассказывать в лицах, прямо в лицо полицейскому: «Эта зараза нашего русского полицейского не уважает!».
Нас отпустили. И меня, и Георги. Полицейский опустил автомат, поставил его на плечо — как лопату на колхозном поле — и говорит, глядя на нас: «Да вы, ребята, вообще нормальные? Как у вас с головой? Справка о здоровье есть?».
И мы засмеялись. Все. Вместе с ним.
Хирург засмеялся громко, запрокинув голову — с окровавленной тряпкой у носа. Смех был неуправляемый, почти страшный.

Георги посмотрел на него. Потом тихо, не обращаясь ни к кому конкретно, сказал:
— До этого — ни одного слова. Представляете? Ни одного. Мы даже не знали, как с ним общаться. Думали — немой.

И тут — без предупреждения, без причины — Хирург встал. Не как человек, который решил встать. Как что-то, что сработало. Щелчок — лезвие вышло. Рука описала в воздухе короткую, отточенную дугу — не угрожающую, не показную, просто профессиональную. Сталь блеснула раз. Щелчок — лезвие ушло обратно. Он сел. Всё заняло секунды три.
Он снова прижал бинт к носу и уставился в стену — как будто ничего не было. Иракли не пошевелился. Георги не пошевелился. Я тоже.
Тогда Георги медленно опустил глаза вниз. Помолчал. Потом покосился на Иракли — коротко, почти незаметно.

— Копия отца, — сказал он тихо.
Не с осуждением. Не с жалостью. Просто констатация — как диагноз, который давно известен, но от этого не легче.
Иракли ничего не ответил. Только прикрыл глаза на секунду.

;В подвале висела тишина. Я смотрел на этих троих и понимал: я попал в самый центр чужой истории, которая началась задолго до меня и закончится без меня. Здесь смех — это боль. Здесь лишнее слово — приговор, а молчание — единственная возможность управлять надеждой. Но нож в руке... нож — это наследство, от которого уже не отказаться.



 породолжение следует следует. Часть 4— скоро.