Реквиум по маме и папе

ПЬЕСА
«Зима будет долгой: зарисовки из жизни Люси и Гриши»
(Об оккупации города Армавира в 1942-43 году. Основано на реальных событиях)
Идея: все сцены спектакля — это «живые кадры» Их женщина «показывает» зрителю в зале и комментирует происходящее.
;Постановка предполагает активное участие Рассказчицы в эпизодах (такова концепция, на которой строится повествование), она использует символы – это архивные плёнки, фотографии, записки, книги. И женщина с героями пьёт чай, ухаживает за ранеными, стоит в очереди и т.п.
;Ключевые фигуры: дети, которые появляются нескольких сценах. Акцент света и тени…Герои – свет, уходящий в тень.
Сцена 1
Рассказчица: «Как перепутаны эти плёнки! Чтобы разобраться со всем архивом, и всей моей жизни не хватит! Придётся складывать всё по-своему. Многое уже уничтожено, стёрто. Но посмотрите: сколько всего ещё осталось! Так. если я этот кадр соединю с этим...Да. я забыла совсем (волнуясь). Вы спросите (обращаясь к залу): «Зачем мне всё это?  Только к своим пятидесяти годам я, наконец, поняла, что меня толкает постоянно с каждым просмотренным фильмом, с каждым написанным стихотворением, с каждой прочитанной биографией вновь и вновь проживать Отечественную войну вместе с её героями! Судьба...человеческая судьба. Вчера - обычный с виду человек, а сегодня в нём поднялась такая несгибаемая, почти нечеловеческая мощь...что, прикасаясь к ней, как обычный зритель, я чувствую эту силищу! Вечно горящий факел! Я хочу понять, что заставляет факел этот гореть, даже после смерти! Не знаю, как вы, но мне без него жить в этом мире было бы очень тяжко. А вам?».
Сцена 2.
Встреча Отца Леонида Дмитриевского и художника Нестерова в Москве.
Рассказчица: «В 1942 году в Боткинской больнице, в Москве от инсульта скончался великий русский живописец Михаил Васильевич Нестеров. Ему было 80 лет. Незадолго до своего ухода, художник в последний раз встретился со своим армавирским другом отцом Леонидом, который навестил его в Москве, после освобождения из ссылки»

Нестеров: «Вот так я и живу: одиноким стариком. Осталось уповать на волю божью. Я так счастлив, что Вы живы, любезнейший Леонид Фёдорович! Уже на чаял увидеть Вас на этом свете! Благодарю, что не побоялись в такое время ко мне приехать».
Леонид: «Слава Господу за всё! Я не мог не повидать Вас, Вы же мой самый наипервейший товарищ, Михаил Васильевич. Я тоже рад, что Вы...держитесь, не смотря не недуги, и все горести, свалившееся на Вас! И не отчаиваетесь ведь. Похвально. Всю дорогу, пока к Вам добирался, я молился за Вас, за своих, за Россию нашу... и за свой родной город».
Нестеров (с тревогой): «До меня слухи дошли, что немец к Туапсе подбирается. А, значит, и Армавир, вот-вот, возьмут? Возьмут, батюшка, как думаете? Или, всё-таки отстоим!».
Леонид: «На всё воля Господа. Вот потому и тороплюсь я, дорогой мой, скорее до Кубани дойти. Я там нужен. Церкви то моей нет уже, но люди то остались.  Армавирцы народ отчаянный, иногда через меру, до дерзости, до «ненужности». И жизнь любят. Не сдадутся они врагу! Ни за что!».
Нестеров: «А я, как о Вас подумаю, нет-нет, да и вспоминаю: и мой приезд в Армавир в 1918, и знакомство с семьёй Вашей. Вы сразу привлекли меня, как бы выразиться то по деликатнее: своей душевной тонкостью, что ли, и внешностью Вашей выразительной...этаким ликом «русского Христа». Не удивляйтесь. Я, честно признаться, как только из Армавира в Москву вернулся, так цикл свой «Путники» с Вас же и списал!»...
Леонид: «Храбрец, Вы, однако, Михаил Васильевич, со Спасителем меня сравнивать. Захвалили Вы меня чересчур, друг мой.  Но за слово доброе, спасибо...а я благословения Божьего жажду в эти дни, как никогда, и надеюсь, что я достоин буду Его милости и доберусь до Армавира, по крайней мере живым».
Нестеров: «Хоть и тяжко нам было в городке Вашем. Чуть Богу душу не отдал! А не могу забыть эти краски...- краски...палитры точной не подберёшь, чтобы Кубань написать во всей её живости! И лица армавирские: крепкие, неподдельные, даже, часто хмурые, оценивающие вроде: что ты, мол из себя, представляешь, мил человек! Часто недоверчивые. Но в помощи никогда не отказывающие. И Любушку-синеглазку помню, девоньку-казачку из хора вашего, с голосочком ангельским; и того сапожника-армянина, который всегда картуз снимал и кланялся, когда мимо него жена моя проходила...Ей тогда в Армавире учительствовать пришлось, помните? Я всё помню, хоть и лихие, годы были. Жив ли ещё этот старик? И помню, как вы Леонид Фёдорович пошли за семьи пленённых красноармейцев просить. И не дали их женщинам и детям в мучениях умереть! Неужто страшно не было?».
Леонид: «Я и сам забыть этого не могу, как мои соседи через забор - брат на брата...нельзя мне было в стороне стоять. А сейчас тем более!!!  Никогда себе не прощу, если брошу прихожан своих германцу на растерзание! В 14 году не бросил и сейчас сдюжу, коли Бог даст! А страх? Страх - это всё проходящее. С молитвой ни в огонь, ни в прорубь не страшно. А разве можно иначе? Все мы люди русские, а значит, православные. И по православному и надо поступать. Как подумаю я Михаил Васильевич, какие испытания уготованы нашему народу многострадальному, так сердце рвёт на куски. Но негоже сдаваться. Неправильно это. Москву не отдали! И Армавир мой выстоит!».


Сцена 3
Живая фотография

     По сцене мечется военный фотокорреспондент. За всем наблюдает Рассказчица.
Рассказчица: «Это «слухачи». По звуку самолёта они определяют, кто летит нас бомбить. А ведь - это обычные армавирские девочки и парни, которые пройдут всю войну, храбро сражаясь с фашистами. И не все вернуться из них! А кто придёт никогда ...ничего не забудет... Вот та, с чёрненькими косичками - будущая учительница начальных классов 12 школы - Зинаида Сергеевна. Сейчас она просто «Зиночка». А это (на Саркисова указывает) - учитель химии и музыкант, будущий директор одной из школ. После войны его имя станет визитной карточкой в учительской среде для его внуков. А сейчас они просто…ангелы-хранители этого города- 74 батальон воздушного наблюдения».
Фотокорреспондент: «Товарищ Саркисов, товарищ Саркисов. Вы идёте? Товарищ старшина! Я тороплюсь ещё к нашим славным железнодорожникам».
Саркисов (появляясь на сцене): «Товарищ, не волнуйтесь, сейчас всё организуем!».
Девушки выстраиваются полукругом. Впереди садятся артисты ансамбля. Товарищ Саркисов рядом на корточках с артистами. Это «живой слепок» с реальной фотографии.
Зиночка громко: «Галя... Купинская? Ты где?»
Галя выбегает, надевая пилотку. Останавливается и говорит в зал
Галя: «Никто из нас не хотел этой войны. Но, когда в апреле 1942 года меня призвали в 74-й отдельный батальон воздушного наблюдения, оповещения и связи я не сомневалась! Меня научили распознавать вражеские и советские самолеты по силуэту и звуку. У каждого самолёта свой - особый звук.  Немецкий бомбардировщик гудит глухо и грубо, и так... отрывисто, а наши, родненькие, «поют» мягче»».
Рассказчица: «Имя Гали Купинской войдёт в историю города Армавира, как его освободителя. Она проживёт долгую и плодотворную жизнь».
Звучит гул самолёта...нарастает.  Команда: «Воздух!». Люди разбегаются в укрытие.
Взрыв. Темнота.

Сцена 4
Жители Калинина: семья Гриши
(сцена с детьми)
«Бомбёжка прекращается». На сцене- группа людей: взрослые и дети сидят в укрытии
Рассказчица: «Семья Саркисовых, живя на улице Калинина (в царские времена она носила название Гвоздильная), ещё после первой революции 1907 года, сроднилась душой со своими соседями, а война сблизила всех ещё больше. С сорок первого года Мами (так звали бабушку Сати) опекает своих невесток и внуков одна, муж умер шестого июня в сорок первом. На этой улице она за старшую. И её теперь волнует только одно: как уберечь своих названых дочек, детей своих сыновей, а заодно и… маленького белобрысого соседа Лёньку Горяинова».
Мами: - с акцентом (обнимает Ануш): «Ну что? Закончилось. Вай, аствац! Пусть этому Гитлеру на его дурную башку поскорее земля упадёт!».
Анна Горяинова: «Вроде тихо!».
Маша Саркисова: «Дети, вы как?»
Лёнька ( шёпотом): «Гришка, я чуть не уписався, но удержался».
Гришка: «Ты, Лёнька, не хвастай! И, вообще, я ни капельки испугался!».
Гаяна: «И я ни капельки не испугалась!».
Сона: «И я тоже!».
Сандро: «Мааа, я кушать хочу»
Сона: «А я пить»
Анаид: «Да успокойтесь вы уже, не уймётесь никак: то кушаете, Господи прости меня, то ...писаете».
Маша: «Может, попробуем выйти?».
Анаид: «А вдруг опять начнут!»
Маша Саркисова: «Может, ещё посидим?»
Анна Горяинова «Все живы?»
Пожилая черкешенка: «Сегодня живы, завтра умерли»
Анаид: «Типун Вам на язык, тётя Зина!»
Мами: «Что же теперь со всеми нами будет?!».
Соседка Чурсова(обнимая дочь): «Ничего, справимся! Наши не пустят фашистов в город, вот увидите! У нас цела лётная школа в городе, в конце концов!».
Люди замирают. С разными эмоциями на лице. И слушают. А в зрительном зале нарастает (от тихого к громкому) топот фашистских сапог.

Сцена 5
Дом Люси
Для режиссёра. В реальной истории был комод, на комоде фото близких и...портрет Сталина! В комнате румын-фашист, Раиса и три девчонки. Девочки-подростки.  И - маленькая Люся. В реальной ситуации (по рассказу героини этой пьесы, Люси), румын был «рыжий и здоровый»
Рассказчица: «В 1942 году на месте стадиона, посреди зелёного поля стояла одинокая хатка. Жила в той хатке женщина с тремя дочерями. Муж её ушёл в ополчение, как и многие армавирцы, да пропал. А у женщины той не характер - кремень! Упрямство и оглоблей не перешибёшь! Звали её Раиса. Родители её были венчаны в 1901 году в Никольской церкви. Раиса же и муж были детьми революции, а потому стойкими и непоколебимыми, как истинные большевики. Но уж так повелось, что девочки держались в строгости и обращались к матери на Вы, как принято было ещё в дореволюционную пору у выходцев из Курской губернии, да и у казаков, кстати, тоже».
Румын шёпотом, на плохом русском: «Что вы делаете?! Уберите! Уберите! Расстреляют вас! Расстреляют, убери, мать!»
Дочь Галя пытается быстро убрать портрет.
 Раиса (резко и грубо, не поворачиваясь, через плечо): «Не трожь (именно такое слово)! Поставь на место, я сказала!».
Нила (самая старшая):   «Что Вы делаете, мама!!! Ведь убьют нас!».
Раиса: «Доня, не вмешивайся! Моя хата! Моя земля!».
Рыжий румын рвёт портрет Сталина, разворачивается и уходит.
Миг молчания...в зале зрители слышат автоматные очереди и гогот, выкрики...
Раиса упала на колени: «Ироды проклятые! Гореть вам, сволочам, синим пламенем!».
Галя (трясёт её за плечо): «Мама, зачем Вы так? А, если бы убил?!».
Раиса, Поднимаясь с колен: «Шоб ему пусто было! Не убил же! А ты язык попридержи. Я сама знаю, чего мне делать в моём доме! С матерью говоришь, не с подружкой!».
Люся (берёт за руку Рассказчицу)
Люся: «Фашисты оборвали все абрикосы во дворе, а потом забрали кастрюлю с компотом, разлили по своим фляжкам и ушли. Мне страшно».
Рассказчица молча обнимает девочку.
Рассказчица: «В августе 42 город стал заложником самого себя. Не смотря на мужество красноармейцев и ополченцев город пал. Те, кто не успел выйти из Армавира - очутились в плотном кольце. Город с высоты форштадта, был, как на ладони. Вокруг нет непроходимых лесов, как в Белоруссии, или тайных горных троп, как в Карачаево-Черкессии. В Армавире остались раненые красноармейцы и ополченцы, беженцы из Белоруссии, Эстонии, других оккупированных ранее территорий, и коренные жители: дети, старики, женщины. А ещё- еврейские дети из Одесского детского дома. Судьба многих была уже предрешена. Наступили чёрные дни»

Сцена 6
Саркисовы

Солдатик (молодой): «Я Саня, станишный. Мамка у меня на хуторе «Пчёлка» осталася с рабочей бригадой.  Не знаю. Жива ли? Мы с Форшдтата малыми группами с боем выходили. Товарища помощника политрука с поручением отправили и бумагу дали. И мне сказали его сопроводить. А он уже третий день жутко хворый, я его потом к госпиталю, почти на себе. Опоздал. Раненых, кто сам ходить может, местные по домам начали разбирать. Думали со своими успеем выйти. А наши то, 74 батальон, утром ушёл.  Мы сховалися у деда-татарина, а потом я его до вас понёс.  Пусть, думаю, у себя дома помрёт, человек, сколько-то ему жить. Горит весь!».
 Анна Горяинова: «Солдатик, я тебя заберу к себе! У меня от мужа гражданская одежда осталась. Будешь у меня пока. Скажу, что ты мой сын!»
Сосед-армянин пожилой: «Ну какой он тебе сын, Аня! Видно, что вы одного возраста. Скажи, что брат!».
Анаид: «Вы с ума сошли!  Он же ранен. Полицаи всё поймут! Лучше спрячь его в подвал! Он у тебя надёжно устроен, сразу не найдёшь, без подсказки».
Мисроп-старик: «До утра Артём наш точно не доживёт. Надо могилу рыть, я сейчас Акопа разбужу. Не бойтесь, я, тихо хожу, немцы не заметят».
Маша: «Нет! Нет! Нет!». Целует мужа, обнимает.
Мами: (будто очнулась): «Рано сына моего хороните! Маша, дочка, прошу, не реви, тебе ещё внуков моих поднимать. Давай, давай, подумай о Гришутке, о Сандрике. Мисроп, ты Анечке помоги Саньку до подвала довести! А сына моего…в сарай, где раньше коза жила! Артюшу надо туда, там яма под пойлом. Поверьте мне, старухе, не догадаются там искать. Ануш бери лопату! Маша с нами. Анаид смотри за детьми.  И тихо. Фашист не спит. Ухо острый у него, как у дикого зверя».
Сцена 7
На сцену вбегает Гаяне в «ночнушке», укутанная в платок. Видно, что она проснулась только.  И замирает от испуга, глядя на дядю.  Ануш опускается перед ней на колени
Ануш: «Дочь посмотри мне в глаза.  Ты уже не маленькая. Тебе скоро десять лет! Ты самая старшая среди детей на нашей улице. Запомни: ни Солдатика, ни дядю Артёма ты сейчас не видела! Ни Гринька, на Сона, ни Лёнька, ни другие дети не должны знать, что мы их прячем. Иначе расстреляют всю улицу! Ты поняла! Повтори!!!».
Гаянэ: «Да, мамочка, я всё поняла. Мне всё это приснилось».
Рассказчица: «В тот день эта маленькая девочка взяла на себя большую ношу. Эту ответственность за жизни других она пронесёт через всю свою очень непростую жизнь, станет доктором, и уже достаточно взрослой вернётся в родной город после распада Союза, и проработает во второй поликлинике в Армавире до 92 лет!».
Ануш (подходит к краю сцены и говорит в зрительный зал): «Наши родственники думали, что мы маленькие и ничего не замечаем, на самом же деле на нашем районе - от 12 школы и там за железной дорогой, у других соседей тоже были свои секреты. Потомки черкесо-гаев знали друг о друге всё! Почти.  И дети тоже. Но никто никого не выдал!».

Сцена 8
Крупным планом плакат: «Здесь живёт немецкий офицер»
Рассказчица: «Ополченцу Михаилу Грищуку тоже пришлось остаться в городе.  Его поведение не вызвало никаких подозрений. Товарищ посоветовал ему потупить на курсы немецкого языка, чтобы избежать лишних вопросов. Но...пришёл немецкий офицер, и полицаи выгнали его семью из родного дома на улицу. И родителям с грудным ребёнком на руках пришлось поселиться в сарае».
Таня: «Не думала я, что моя Валюша в сарае будет расти. Будь проклят этот полицай Астанин с его приспешниками!  Хорошо, что ты, Миша, себя в руках держал, его дружку Тимофееву очень хотелось тебя застрелить! Я это по его глазам видела!».
Михаил: «Всё будет хорошо Танюша. Главное, что я с вами. Как только смогу, выведу вас из города»
Любаша: «Папа! Я тебя не брошу. Я не маленькая. Одного я тебя не оставлю!»
Таня: «Миша, что нам теперь делать, на что жить? Зима впереди. Завтра на биржу придётся идти?»
Любаша: «Мама! Ну куда тебе с грудным ребёнком на немчуру работать? Я пойду!»
Михаил: «Опасная это затея, может, я сам справлюсь, ты маме помоги лучше!?»
Любаша: «Но папа! Это не честно, что я за твою спину прячусь! Я не маленькая»
Таня: «Ты же знаешь, Миша, что она упрямая, вся в деда! Всё равно всё по-своему сделает».
Михаил: «Есть одно место - в столовой, дед Бабай подсказал. Хотя от этой немчуры чего угодно ждать можно».
Любаша: «Со стряпнёй у меня не очень, но я постараюсь, папа. Не бойтесь за меня!».
Михаил: «Делай, то, что нужно, дочка! Люди помогут и подскажут.  Будешь работать, смотреть, слушать, рассказами делиться...интересными и…соображениями всякими»
Таня: «Страшно мне, Миша!».
Михаил: «Ну чего ты, Танюша, потерпи маленько, время такое. Терпеть, но не сдаваться!».
Любаша (шёпотом): «Папа, а ты?»
Михаил: «Я что? Я завтра на работу иду, доски и кирпичи таскать. И не вешай нос! (отводит дочь в сторону) Ты, главное маму нашу не расстраивай и будь осторожна, прошу тебя!».
Они обнимаются.
Сцена 9
Любаша (монолог). Её слушательница – Рассказчица.
«Мне очень страшно. Но я рада, что папа смог быстро восстановиться после ранения. И с ним мне уже не так страшно, как было раньше. Ему нужно было остаться в городе. Румыны зверствуют больше, чем немцы. Они бросаются на женщин. Нашу соседку Стоянову затравили собаками за мешок картошки. А ещё фашисты казнили детей из детского дома. Нас заставили на это смотреть. Я раньше не умела ненавидеть. В школе, даже, некоторые ребята подсмеивались, что я слишком мягкая. Спрашивали, как я собираюсь бороться за Советскую Власть? Мне было обидно. А теперь я научилась ненавидеть. Вы не думайте ничего такого. Я справлюсь. Я сильная».

Сцена 10
 Женщина в монашеском одеянии стирает. Медленно, еле переступая ногами, заходит отец Леонид. Измученный и уставший.
Монахиня: «Батюшка! Господь с Вами! Я извеласЯ вся! Почему долго то так?!  Как сходили? Я думала, что Вас расстреляли фашисты». Со слезами.
Отец Леонид: «Матушка Херувима, как комсомолец то наш поживает? Не буянил без меня?».
Херувима: «От фельдшера Аракелова мальчик забегал, лекарство передал для солдатика нашего. Я солдатику супчика сварила: с горсточкой пшена и картошечки немножко раздобыла. Соседи подмогли. Мальца то уморило после горяченького. А всё в бой рвался. Говорит: «Пойду с голыми руками на немца! А куда ему теперь: с ножками то его?! Охохох».
Отец Леонид: «Ну пусть спит, бедолага. Бургомистр, всё-таки, разрешил, чтобы пленным нашим еду приносили, я и не думал, что в городе столько нечестивцев, готовых врагу русскому сапоги лизать. Ну Господь всё видит, хороших людей больше, а, значит, победим. Нам с тобой молитва и остаётся, Марфа Петровна» (провёл по лицу рукой, зашатался), начал падать со стула.
Монахиня: «Батюшка, нельзя же себя так не жалеть! Вы за утро толком и не похлебали ничего. Давайте, хоть кашки немного. Я сейчас вам кипятку согрею. Остановилась. Я и забыла, когда в последний раз меня этим мирским именем то называли (задумалась)». Потом помогла отцу Леониду отпить кипятка.
Отец Леонид: «Сегодня после утренней мысль меня посетила, одна, Херувимушка, грешная мысль»
Монахиня: «Это же какая, батюшка?»
Отец Леонид: «Я православный человек, матушка. И, казалось, война мне должна быть противна до глубины души. Но сегодня я всё иначе увидел. Ведь, война то эта не простая: нынче тьма борется со светом! И война нынешняя (пауза), Господи прости слова мне мои грешные (перекрестился), что-то вроде (пауза, сомнения) - чистилища. Души наши, нечестивица эта, оголила. Показала истинное лицо каждого, кто волею божьей сейчас в городе остался. Сегодня возле церкви листовку нашёл. Я по глазам паренька угадал. Сразу видно, комсомолец. Смотрит на меня строго так, обличающе (смеётся). И думаю: куда же ты, мальчишка безусый, против гестапо встаёшь? Страшно мне за него, руки, аж, занемели, а у самого сердце за паренька радуется, не поверишь! За то, что Человек он настоящий. Ведь смотрю я на этого птенца сердитого с вихрами, а за плечом его Архангела Михаила вижу! Он не видит, он не чует, не верует, потому что, другое это поколение! И не могу я его осудить, Херувима. Так как он в свою Родину верует, в страну свою. Горячо верует. И готов за неё умереть! И потому я буду молиться за нехристя этого (с добротой, с любовью говорит) кучерявого, каждый день буду молиться. А там пусть сам Господь меня судит: прав я или не прав».

 
Сцена 11
Заходит беременная женщина
Нюся: «Здравствуйте, соседи!  Как поживаете?».
Отец Леонид (крестится): «Слава тебе Господи, живы».
Нюся: «Полина наша просила передать.  Можно ли среди прихожан пошукать одежёнки мужской по - тихому, шоб немец не пронюхал. Мы почту наладили! Уже двоих местных удалось вывести из тюрьмы и спрятать».
Монахиня и Леонид перекрестились
Монахиня: «Нюся, чаёчку? У меня ещё довоенные травки остались: чабрец, мята».
Нюся: «Пойду я, люди добрые...до сестры. Давно я племяшек не видела.  Берегите себя».
Монахиня: «Благослови тебя, Господи, родимая».
Отец Леонид падает в обморок. Херувима и Нюся бросаются к нему
Музыка.
Сцена 12

Дом Раисы Рудыченко. В центре сцены на табурете сидит Раиса. Перед ней «колодка» для починки обуви. И инструменты сапожника. Раиса прибивает гвоздиками подошву. Потом иголкой подшивает. В зубах у неё папироса. Она дымит. И напевает: «А он, подлец не догадался...».
 Рядом дети и сестра. У Нилы перевязана нога.
Нюся: «Ты давно курить удумала?»
Раиса: «Вжисть бы не взялась, если бы не война. С голодухи и не так задымишь. А так выкурю папироску-другую, и есть не так охота».
Нюся: «Я тут подрядилась иногда девчатам помогать по стирке. Они продуктами делятся»
Раиса: «Ой, Нюська, боюсь я за тебя. Куды тебе с таким пузом тазы таскать!».
Нюся: «А куды я тебе с таким пузом на шею?! Ты, итак, изголяешься, чтобы девки с голоду не померли. Зато я вам, болезным, сахарку выторговала!».
Люся кинулась на шею к тётке.
Нюся: «Мне Матрёна Петровна завтра сухариками подсобит, я вам принесу».
Раиса: «У меня варёный бурачок припрятан. Девчата в огороде чудом нашли. Вялая. Я всё равно уварила. Но пожевать можно. Будешь?»
Нюся: «Неее, Раечка, худовато мне сегодня. Ноги отекают».
Раиса: «Видала, племяннЫца твоя удумала по развалинам шнырять! Ой, эти девки в гроб меня загонят».
Нюся: «А с ногой то, что?».
Люся: «Она на гвоздь наступила, из-за башмака этого проклятого поранилась!».
Нюся: «А ножку то, кто перевязал?»
Нила (стыдливо): «Немец».
Галя: «Врач. Он рану обработал».
Раиса (со злостью): «Что вас туда понесло, дУрочек? Отец пропал не известно где, из-за этой войны, будь она не ладна! А вы, бессовестные!!!».
Нюся (обращаясь к Люсе): «Ну будет тебе. Девчонки не виноваты...Нилка то не специально ногу себя раздерябила, а ну Кнопка, признавайся, шо по развалинам рыскали?».
Люся: «Мы...та...там...игрушки ёлочные валялись. Из коробки высыпались. Мы целые искали и собрали, а там тётка Шурка, с тем офицером прогуливалась. Заругулась на нас и забрала их себе! Фашистка!!!».
Люся уткнулась лицом в тёткино плечо и заревела.
Галя: «Мама Вы только не ругайте Люсю, она же маленькая ещё. Увидела блестяшки и полезла, а мы с Нилкой за ней».
Раиса: «Я же из-за вас убьюся когда-нибудь, окаянные вы! На рынке тётки такое понарассказывали. Я сама с ума чуть не сошла! У одной товарки моей, что раньше капустой торговала, сестру и дочь её, румыны убили. Они их колхоза приехали. Картошечки привезли. А тут румыны проклятые. Женщина не стала им картошку отдавать, так стреляли ироды эти по бедненьким бабонькам, пока пули не закончились».
Нюся: «Господи, спаси и сохрани»
Раиса: «И давно ты уверовала? В церкву бегаешь?»
Нюся: «Мне рожать скоро. Страшно мне».
Раиса: «Ой, Нюська, а как мне боязно. Девчата мои мордашками своими хорошенькие. Немчура так и зыркает».
Нила: «Мама, там немцы!».
Раиса подскакивает: «Галка неси вонючку! Нюся, Люся простынёй накройтесь!»
Галя мажет себя и Нилу смесью. Лица их становятся болотного цвета.
Входит немец вразвалочку
Раиса: «Болеет! Болеет! Инфекция! Ферштейн?  Морда твоя собачья?!».
Немец топчется на месте. Нюся откидывает простыню. Тот шарахается и уходит (почти бегом).
Музыка. Тень.


Сцена 13
Маша, Анаит и Ануш стоят посреди комнаты, одетые, в буквальном смысле, как чучела, замотанные в платки, перед ними корзина с чистым сложенным бельём.

Мами: (размахивает руками): «Вай!!! Вы чего меня пугаете, ахчике? Куда вы собрались в таком виде? Покойников на кладбище пугать?!».
Маша: «Мами! Полицай приходил. Велел чистое им в комендатуру отнести»
Анаид: «Они пьяные, боимся, что приставать начнут!»
Ануш: «Дочку Аганесьянц(ев) офицер застрелил, когда она...ему не поддалась... гад, гад, гад!!!». (Неистовая злость).
Мами: «Ой-ой, ох. Пусть будет проклят род этого насильника до седьмого колена! Я её мать знала. Бедная девочка! Нет им прощения. Ни на небе, ни на земле. Что же это творится?! Так, быстро все под стол и сидите, как мышки! Я сама отнесу. И дверь за нами закройте».
 Мами поднимает корзину.
Мами: «Гриша! Сона! Гаянэ!».
Маша: «Мами, детей не бери!»
Мами: «Успокойся Маша, я знаю, что делаю, джана. Разве я похожа на ненормальную? Своих внуков в логово это вести? Они мне помогут корзину до ворот донести. Сегодня Трофимов там дежурит. Он меня и на порог не пустит, рожа паскудная! Хозяев своих бережёт, боится, что его хозяева его, гадёныша, за непорядок сахарной косточки лишат!».

Сцена 14
Для режиссёра. Воспоминания детей – все реальные.
Рассказчица: «Так называемая, комендатура, располагалась в здании нынешнего детского сада на углу улицы Калинина перед железной дорогой. Прямо через забор, отделяющий детский сад, от дома Саркисовых. Сейчас доподлинно не известно, какое из подразделений здесь обитало, но у стариков остались свои воспоминания. Может быть, крупицы этих детских воспоминаний, что сейчас встают передо мной, как кадры из фильма, и являются тем самым золотым запасом памяти всей истории той войны?».
Дети Саркисовых ждут бабушку, сидят на корточках, что-то рисуют пальцами по земле (по сцене). Гриша начинает ходить и пинать камушки.
Гриша: «Там за забором живут два немца: один толстый, второй длинный и тощий. Толстый нас не обижает, иногда подзовёт и шоколад суёт, лается по-своему, а тощий, как заметит, что толстый нас позвал, так орёт, ругается, и усы у него шевелятся, как у таракана».
Сона: «А вчера Гаяна, Лёнька и Гришка прыгали с крыши сараюшки...  там, где коза раньше наша жила. Её фашисты сожрали! Лёнька с Гришкой раскрыли зонтики, прыгают и орут: «Мы красные парашютисты! Урраа! За родину! За Сталина! Пока моя мама не прибежала и не отлупила их по попе ремешком».
Лёнька: «Мы сегодня утром рано успели с мамой сходить на рынок.  А там настоящий верблюд ходил!  Вот такой (показывает руками залу, что   верблюд был большой) самый настоящий, я не вру! Вот вам крест, хоть мой батя коммунист!  И офицер вот с такенной мордой (показывает) важной подходит. А верблюд то, как плюнет в моду фрицу. (Лёнька смеётся искренне. Заливисто (чтобы зрители в зале заулыбались).    Дед Бабай так и сказал, что верблюд наш, советский. Знает, кому в харю плевать».
Гаянэ: «Однажды мы с мамой   шли по нашей площади, мимо нас прошёл эсесовец. Мама говорит: «Только не смотри ему в глаза, не смотри, убьёт!». А я посмотрела…Глаза у него были бесцветные, водянистые! Пустые. Мне стало так страшно... А мама спросила: «Ты что его боишься?». Строго спросила. Очень. Теперь я больше ничего не забоюсь...наверное».
Гриша: «А хотите секретик?! Алька Грицанов у фрицев патроны, ну...(показывает  смешно) тырит и куда-то их прячет. Ну мы с Лёнькой тоже (показывает пантомимой)...когда они свою машину под нашим забором без присмотра оставляют. Но я так и не понял, зачем Альке то патроны нужны?!».
Сандро: «А раньше ещё, ну давно ещё... к нам немец приходил во двор - кур ловить.   Курица испугалась, и дёру от него по двору, вокруг дедушкиного тута.  Мами говорит: «А ну перестаньте смеяться, неугомонные! А то он всех застрелит. А Гришка с Соной смеются и смеются. И я тоже смеялся. А фриц   упал. И бабушка не выдержала и тоже хихикнула. Фриц поймал куру и унёс к себе на суп. Теперь у нас яичков не будет (вздохнул)».               
Анечка-соседка: «Вообще — это всё Гаянэ придумала. Ну, чтобы мы в подвал слазили. Там под детским садом не подвал, а, ну...как его там, в сказках которое бывает, с чудищами...подземелье! Мы сначала щель в заборе надыбали, а в подвал...плёвое дело оказалось! Мы ещё туда до войны лазали. Немцы лаются по-своему. А мы подслухиваем.  Жаль, что непонятно, шо они там болакают по-своему. И моя мама нас всех отметелила потом!».
Гаянэ: «Мами не разрешила нам за забор выходить. А мы пошли. А там машина у нашего дома, открытая, урчит и без фрицев (пауза. Многозначительный взгляд в зал).  Сона, Лёнька и Анечка, внучка бабы Мани, в кузов залезли. А мы с Гришкой в кабину. Я и сама не пойму, как эта дура поехала! Я еле-еле до педали дотянулась. А эти, как выскочили, орут: «Партизаны! Партизаны!» Стреляют! Сона наша и Анька с Лёнькой, как выскочили и -в огород! Аня ногу подвернула. Как заревёт! И мы заревели! А нас с Гришкой дядька полицай вытащил. Мами кричала, чтобы он нас не убивал. Он нас узнал и чуть уши не оторвал. А тётя Маша, жена дяди Артёма. потом ещё добавила. Уши целую неделю болели!»
Сцена 15
Солдат выпихивает Мами на середину сцены и уходит. Она спотыкается. Дети окружают её.
Гриша: «Мами, мами! Тебе больно?»
Гаянэ: «Мами, что случилось?»
Мами: «Бог их знает, вай мэ! Кажется, кто-то ночью провода повредил. Это Трофимов с таким же, как он, прихлебателем бандитским, обсуждал. Я рядом стояла. Они на меня внимание, даже, не обратили. Допились. Не доглядели!  Вот немцы с цепи и сорвались!!! На полицаев орут. Между собой уже воюют, тьфу».
Лёнька: «Какие провода, мами?!».
Мами: «Телефонные!».
Сона: «Ой, мами, а что это у тебя в корзинке? /»
Мами достаёт листовку: «Не знаю, как это в корзинке очутилось?! Ума не приложу! Я её на порог поставила, бельё отдала, отвернулась...и на тебе...прочти Гаянэ, что там написано!»

                Содержание листовки!!!  Текст реальный.

«Бейте немецких псов! Соединяйтесь в группы! Уничтожайте живую силу, технику и вооружение врага! Разрушайте их машины, железные дороги, разоружайте их и изменников–полицаев! Обращайте оружие врага против него самого! Помните, что долг каждого честного гражданина - освобождение своей Родины! Смерть немецким оккупантам! Смерть поработителям нашей Родины!»

Сцена 16
Подпольщики: встреча Юры Пажина и Алика Грицанова

Улица. Пара-тройка женщин с корзинами. Кто-то из прохожих. Среди них и рассказчица.
Юра Пажин и Паша Гусев.
Алик Грицанов бежит и сбивает с ног ребят. На землю падают листы.
Юра: «Алька! Ты чё на людей кидаешься, чертяка кучерявый?!»
Алик: «Юрка! Привет. Я думал, что ты не в городе!? И ты, Пашка, смотрю жив и здоров».
Паша: «И тебе не хворать, «Грицан», где бежишь?!» (кубанское выражение).
Алик: «Да я тут... дело одно решал, важное...по хозяйству»
Юра: «Дело, говоришь решал? А чё это у тебя?». Поднимает листовки.
Пауза
Юра: «Так это твоё...дело, говоришь?!»
Слышится за сценой немецкая речь. Юра прячет листовки за пазуху. Алик напрягается.
Паша: «Не дёргайся, Алька! Своих не сдаём».
Сцена 17
Мимо них проходит немецкий патруль, подталкивая вперёд молодого паренька. Местного дурочка. Они издеваются над ним, а тот гримасничает, не понимает, что от него эти люди хотят.
Алик: «Это же Тимоха, дурачок с рынка! Куда они его? Он же беспомощный инвалид?! Чего он им сделал то?! Гады!».
За кулисами раздаётся автоматная очередь. И гогот немцев. Мальчики замирают. Женщины причитают.
Паша: «Не прощу! Ни Армавира им не прощу, ни бати своего, ни Тимоху-дурочка! Ни моряков наши пленных - расстрелянных...никого не прощу!».
Юра: «Сколько твоих? Или ты пока один? У меня ребят шесть наберётся из школы. Про то как флаг немецкий сожгли на День конституции слышал?»
Алик: «Слышал. Пока трое, ещё двое придут»
Паша: «Ты уверен в них?»
Алик: «Как в себе. Это Леночка, Вовка Гусев и Лида. Мы с ребятами листовки пишем, и провода телефонные наших рук дело».
Юра: «А мы с ребятам всё гадали, кто немчуре свинью подкладывает!»
Алик: «Меня Бескровные с собой в бригаду взяли. Там бумаги завались для листовок»
 Юра: Мы с Пахой на «Армалит» пойдём. Устраиваться работать.  У нас и бумажка от немцев есть нужная!  И, если кого из наших увидишь, лучше не рассказывай лишнего о себе. Мы тут тоже друг другу всякого наговорили. На радостях. Теперь всё забыть надо. Будто и не встречались».
Алик: «Я не дурак!»
 Паша: «Не обижайся, Алька. Слыхал, что Трофимов наш к Астанину в команду подался? Мы до него ещё доберёмся, до этого...холуя в блестящих сапогах!  Захочешь меня найти - ищи только через Лёху Лазарева или другого Лёху. Лады?».
Алик: «Полудень который? Так помню его - внешне. Если что, надеюсь он тоже меня вспомнит. И тебе, Юрка, не хворать! Держись Пашка!». (пожали друг другу руки».
Рассказчица: «Имена армавирских подпольщиков известны давно. Но почувствуйте, осознайте, услышьте, что участникам подпольных организаций было от 15 до 18 лет! Дети - наследники героев сами становятся героями. Только так можно победить. Поначалу, у них не было оружия, боевого опыта и сильных защитников, кто бы их прикрывал. Всё, чем они владели – это вера в победу, желание бороться и несгибаемая воля!»

Ребята поют песню
1
Город ветров вдоль Кубани раскинулся,
город тысяч несхожих имён
И звучит над форштадтом необычная музыка:
Плач дудука и лихая гармонь
 И звучит над форштадтом необычная музыка -
Зов дудука и родная гармонь
Припев 1
Мы миры во Вселенной.
Нет сомнениям в сердце.
Мы ещё не решили,
 когда умирать
Мы воспитаны были  детьми революции
Нас растили сердца отдавать!
Мы воспитаны были  детьми революции
Нас учили  сердца отдавать!
2
Ветер вороном крылья расправивши,
пробежался по улицам вспять,
обнял маму,  забрал её молодость
И оставил её горевать
обнял маму,  забрал её молодость
И оставил её горевать
Припев 1
Мы миры во Вселенной.
Нет сомнениям в сердце.
Мы ещё не решили,
 когда умирать
Мы воспитаны были  детьми революции
Нас растили сердца отдавать!
Мы воспитаны были  детьми революции
Нас учили  сердца отдавать!

3
Стиснув зубы, хлебнувши лишения
Мы забыли про страх и мечты.
Брат!!!
Мы с тобою вчерашние школьники
Жёстко брошены в пекло войны
Брат!!!
Мы с тобою вчерашние школьники
Жёстко  брошены в пекло войны
Припев 1
Мы миры во Вселенной.
Нет сомнениям в сердце.
Мы ещё не решили,
 когда умирать
Мы воспитаны были детьми революции
Нас растили сердца отдавать!
Мы воспитаны были детьми революции
Нас учили сердца отдавать!
4
А, когда, наконец,
это пекло закончится,
вновь над школою нашей
вспыхнет огненный стяг
Соберёмся гурьбой
во дворе нашем стареньком
И помянем по-взрослому
Всех погибших ребят
Соберёмся гурьбой
во дворе нашем стареньком
И помянем по-взрослому
Всех погибших ребят

Припев 2.
Мы миры во Вселенной.
Нет сомнениям в сердце.
Мы ещё не решили,
 когда умирать
Подожди же мой брат,
этот город не предан забвению.
Нам придётся ещё воевать
Подожди же мой брат,
этот город не предан забвению.
Мы ещё не спешим умирать

Сцена 18

Дом Грищук.
На сцене Татьяна с ребенком, Михаил и немец.
Рассказчица: «Когда наступили холода Михаилу удалось уговорить офицера, чтобы он пускал в дом его жену и маленькую дочку погреться у печки».
Офицер: «Если ребёнок будет громко орать, я пиф-паф».
Михаил: «Не беспокойтесь, они будут тихими, как мышки»

Офицер уходит. Михаил обнимает жену, целует дочку в макушку.
Рассказчица: «Вы задумывались когда-нибудь, что любой завоеватель или бандит ведёт себя со слабым, зависимым от него, всегда, как бессмертный? Что это?  Безнаказанность? Гордыня? Уверенность в своем могуществе?  Не известно, где именно и когда сгинули косточки этого офицера, а вот наша малышка выжила, выросла и стала преподавателем и доцентом Армавирского педагогического института».

Сцена 19
Любаша
Любаша: «Папа! Мама! Не могу больше в столовой работать!!! Беда будет!»
Михаил: «Что случилось?!»
Любаша: «Мочи нет, папа эту столовую видеть. Прости, уже не выдерживаю. Мало того, что руки распускают, под подол лезут, сволочи! Так ещё девчоночку новенькую арестовали! Сказали, что партизанка. Я с ней и познакомиться толком не успела! А ещё намекают, что меня в Германию отправят. Повар наш главный, Штольц».
Таня: «Я вчера ученика своего встретила, Гусева, когда молоко по соседкам искала. Он мне и сказал, что семью Лазаревых арестовали из-за саботажа на заводе».
Михаил: «Тебе точно теперь в столовую нельзя!».
Таня: «Ложись в сарае, если придут за тобой, скажу, что больная»
Любаша: «Нас доктор проверяет. Боится немчура, что мы их заразим!».
Смотрит по сторонам. Замечает молоток.
Любаша: «Папа!».
Михаил: «Нет доча!».
Любаша (кладёт руку на табурет): «Бей папа!»
Михаил: «Не смогу!».
Любаша (приказывает, на выкрике): «Бей!!!».
Музыка
Сцена 20
Смертники
Рассказчица: «Говорят, что в городе до сих пор существует двор, где руками умирающих людей были нацарапаны их имена перед казнью. Камни хранят память, и голоса этих людей ещё можно услышать, и в шуме дождя, и сквозь грохот машин, если вы захотите их услышать».
Данцинг: «После того, как немцы создали у нас в Армавире «Еврейский комитет, я понял, что шансов выжить у нас нет.  Пауза. Профессор Данцинг, к Вашим услугам, товарищи. Я был офтальмологом. Да…был…Моя жена и коллеги из больницы ещё на что-то надеялись. Но когда тебе уже столько лет, не надо быть профессором, чтобы не понять, что это конец! Я не пессимист, но не стоит уповать на милосердие фанатика, которой считает тебя за ничтожество. Он тебя, всё -равно убьет, будь тебе четыре года или восемьдесят четыре! Моей жене повезло больше: вчера она…сошла ума. Теперь она не страдает и не рвёт моё сердце на части. Завтра, да завтра всё это закончится, наконец. Снова приедет та страшная машина-убийца. Я сказал Мирре, что мы поедем домой. Прощайте товарищи!».
Профессор уходит в темноту.
Сцена 21
Подпольщики Армалита
Свет направлен на подпольщиков. Они в ужасном состоянии. Израненные, окровавленные. избитые
Иван сидит, опустив голову. Сын лежит, распластавшись на спине. Алексей застонал, приподнялся, подполз к отцу, сел рядом».
Отец: «Сын! Лёшка, сынок»
Алёша: «Я жив. Жив ещё! Не дождутся гады! Я не сдамся! А, знаешь, папа, не страшно, когда умираешь за Родину. Когда вернётся мой друг, партизан Лёня Горб и другие ребята, нас, наверное, уже расстреляют.  И спросят те, кто жив остался у пацанов наших: «А что вы, друзья мои. одноклассники.  сделали для победы?! Где наш Лёха был, когда эти «гансы» землю нашу топтали?». А Лёха Лазарев не струсил! Не испугался морды фашисткой! И сражался, как мог!  Стиснув зубы.  И пытки выдержал! Ничего сволочи эти от меня не узн…» (Упал в забытье)
Сцена 22
Фашисты тащат по сцене Тамару Кузнецову и бросают ее рядом с Лазаревыми.
Отец: «Тамара…ты как?».
Тамара подползает к Лазареву и кладёт ему голову на плечо.
Тамара: «Дядь Вань, не поломали они меня, изверги! Ты не бойся, я всё выдержу. Я терпеливая».
Отец: «Прости меня Тамара. Не углядел я предателя».
Тамара: «Дядя Ваня! Разве может нашего советского человека кто-то сломать? Наш человек выкован из стали, вылеплен из гранита! Ведь, правда же это дядя Ваня?!».
Отец: «Правда, Тамара Николавна, всё чистая правда! На том земля Советская и держится, как ты и Лёшка мой, и все товарищи наши! А потому не победит нас немчура! Никогда на земле русской Гитлер хозяйничать не будет!».
Тамара: «Отца только жалко. Вернётся он с фронта, а хата опустела. Никого… И черешня без меня расцветёт»
Алёша (очнулся): «Ответят они за всё, Тома! За каждую твою пролитую слезинку! За каждую улицу разрушенную! Всех гадов погонят! Всех!!! Никому пощады не будет! Обнял отца.  Папа, а помнишь, как мы на рыбалку с тобой ходили? На Уруп. Я тогда в реку свалился и рубахой за корягу зацепился, а ты меня…». Мальчик снова упал без сознания
Отец: «Я всё помню. И помню, как мать твоя тебя рожала. Всю ночь промучилась жёнка моя. Ну и орун же ты был (пытается смеяться). И что не по тебе, всё мне, батьке своему, кулачком грозился. Зато потом…всё я удивлялся, как ты каждую пичужку в дом таскал, чтобы к жизни вернуть. Помнишь? Сынок?! Пауза. Крепись, сынок (срывающимся голосом). Не молчи, скажи своему батьке слово… Эх! Жаль только, что не увижу я нашего Армавира, ребята мои дорогие, никогда».
Подпольщики медленно встают.
Рассказчица: «Это ищейки из карательной команды "Эйнзатцгруппы Д" напали на след подпольщиков в декабре 1942 года. Иван Лазарев, его сын Алексей Лазарев и Тамара Кузнецова после жестоких пыток были расстреляны.
Звучат автоматные очереди. Группа погружается в темноту.
Сцена 23
Химик
Свет направлен на Химика. У него обезображено лицо.
«Вы, наверное мне не поврите, но я побывал на том свете, и я вернулся!!! Я химик. Знание химии и спасло меня. Когда подогнали газваген я уже знал, что буду делать! Я решил бороться до конца. А, вдруг…?! Важно было закрыть лицо влажной тряпкой и дышать. Воды не было. Мне пришлось…да-да, пришлось помочиться на собственную рубашку. Аммиак должен нейтрализовать газ. Окружающие подумали, что я сошёл с ума! Потом я первым вошёл в газваген и забился в угол. Очнулся я уже в яме. Ночью мне чудом удалось выбраться, буквально из-под земли, из могилы. Мне повезло, что в тот момент не дежурила расстрельная команда, хотя немцы ещё стояли в оцеплении. Я вернулся на улицу, где провёл своё детство, к матери».
Темнота. Музыка.
Сцена 24
Стирка
На сцене табуретки. Чаны и кадки с водой, бельё на верёвке и тазы.
Одна из девушек: «Нюся, а расскажи ещё раз, как он тебе написал!?».
Нюся: «Ой, девоньки, я у ж и устала рассказывать. Уже год прошёл. Я не знаю, жив ли он? А вы меня терзаете!  Ну, что написал, так и написал, что «Наконец, ласточка моя сбылась наша мечта. Если родится девочка, назовём её Св...»
Сцена 25
Шурка
Появляются полицай в обнимку с барышней вульгарного типа (Шуркой)
Шурка: «Фунтикова, твой же покойный муж директором завода был! А ты теперь портки господам офицерам стираешь. (гогочет)»
Нюся: «Шли бы вы оба отсюда, куда подальше! А ты, Шурка...гадина, вот ты кто! За брата Володьку не прощу тебе!»
Шурка: «Ой, смотрите то на неё, раскудахталась то как, а сама то, нагуляла пузо от немца! Все знают».
Одна из женщин: «Ты, Шурка, совсем сбрендила! Ты тут свои грехи на наших баб не вешай! Немцы, когда в город пришли? Она уже тяжёлая была».
Полина: «Да и не тебе судить. И, вообще, не мешай нам. И так забот полон рот».
Молоденькая: «И не стыдно тебе, Шурка с немцами, у тебя же муж воюет!»
Шурка: «А ты меня жизни не учи, и вы все! Жизнь один раз нам даётся. Власть приходит и уходит, а я остаюсь! Хватит! В Гражданскую девчонкой наголодалась. При Советах, как вы, спину на заводе надорвала».
Матрёна: «Зато сейчас работа лёгкая у тебя: лежишь и в потолок плюёшь». Все засмеялись. Молоденькая засмущалась.
Полина: «Матрёна Михайловна, постыдись при Катюше то»
Шурка: «Ты, Катька, молодая пока, красивая. Пошли со мной. Жить будешь, как у Христа за пазухой. Да я только своему немцу пальцем укажу, сразу получаю, что хочу!».
Нюся: «Я уж знаю, что ты по уцелевшим квартирам ездишь, что понравится, то и берёшь, даже ёлочными игрушками не брезгуешь».
Матрёна: «А я-то думаю, спинжачок на тебе больно знакомый и шалка с заплаткой. Это же вещи Фриды Моисеевны, нянечки из детского дома. Я сама лично вот эту шалочку ей помогала связать…(замолчала). Ой, мамонька…».
Женщины застыли. ПАУЗА. Долгая. В ней вся соль!    А потом женщины медленно стали окружать Шурку Тут заволновался полицай.

Сцена 26
Новость
Монахиня прибегает: «Бабоньки! Наших на вокзал привезли. Пленных».
Для режиссёра про характер роли: Шура персонаж реальный. В жизни её звали Людмила. И её муж, действительно геройски погиб, он служил в знаменитом кавалерийском полку. Она крутила роман с немцем  и ходила по квартирам и выбирала себе вещи. Её не осудили. Она успела «удрать» в Москву.
Сцена 27
Пленные на вокзале
Часть эпизода здесь озвучена только рассказчицей.
Рассказчица: «В декабре на станцию прибыл товарный поезд, в нём немцы везли наших военнопленных в Германию.  В одном из вагонов находился житель города Армавира по имени Погос. Погос полулёжа сидел в углу вагона. Всё тело чесалось и ныло от боли и грязи. Спина превратилась в кровавое месиво, потому что Погос пытался несколько раз сбежать, и немцы избили его так, что раны от их сапог окончательно зажили у бойца только в 1965 году! В вагоне воняло нестерпимо. Смрад и холод – всё перемешалось так, что уже почти не тошнило. Мужчина то и дело впадал в забытьё. В полусне он всё время слышал голос покойной матери. «Сынок! Принеси мацун из сарая». Погос подрывался и мчался по открытому полю. А за ним бежали немцы с овчарками...».
Мужской голос в темноте: «Погос! Погос! Армавир!».---
Рассказчица:... « - воскликнул кто-то из солдат. Погос поднялся, шатаясь направился к окошку с решёткой. Ребята подложили ему под ноги чей-то труп...Погос глянул. Вокзал! Сердце бешено заколотилось».
Погос: «Ребята! Карандаш есть у кого. Бумага?».
Сцена 28
Пожилая женщина роняет корзинку. Немец подходит отбирает её. Из корзинки выпадает еда (свёкла, картошка, яйца). Она держит в кулаке записки. Немец уходит женщина распихивает записки по карманам. И убегает.
Рассказчица продолжает: «Часа четыре никто из мирных жителей не смог подойти к товарному поезду».
Сцена 29
Немцы уже курят, болтают между собой, прохаживаются. В толпе Алик Грицанов с товарищами.
На сцену выбегает пожилой армянин с узелком.
Алик Грицанов: «Дядя Каро, ты чего здесь!»
Каро: «Там мой Погосик, сын братишки самого младшенького моего, мы с женой собрали все лепёшки ребятам, что были. Пусть покушают. Мы как-нибудь ещё налепим, а немцы их голодом морят, наверное. А как я передам? Немцы кругом! Аствац!».
Алик: «Подожди, что-нибудь придумаем».
Тут эпизод на усмотрение режиссёра
Каро: «Погос! Мальчик мой, отзовись!».
Голос Погоса: «Я здесь, брат!».
Темнота. Свет в центре.
Сцена 30
И Каро сидит один...
Рассказчица (села рядом с Каро): «В каком именно концлагере пребывал Погос, сведений не сохранилось, но в таких условиях ему удалось выжить. Те, кто ехал с ним в вагоне, практически умерли, процентов семьдесят. Погос и из лагеря пытался бежать. И после длительной подготовки, ему это удалось! Его укрывал немец, но не по доброте душевной. Уж очень ему нужен был батрак! А потом Погос пошёл навстречу к своим.…
Каро: «А дальше Погоса ждали допросы в Особом отделе. Каждый день одни и те же вопросы: «Где служил?», «Как попал в плен?», «При каких обстоятельствах был ранен?», «С кем служил?», «Как попал в Германию?». Потом, через несколько суток его вызвали. И…он снова встал в строй!».
Рассказчица: «9 мая 1979 году Погосу вручили медаль участника войны. А 4 сентября он умер».
Выходит, Погос (в солдатской форме с винтовкой):
Погос (читает стих):
На горе, где Керчь воздвигнут –Распускается Цветок:
 алый-алый и красивый, кровью он полит, сынок.
Те армянские ребята, что вчера пришли сюда
Умирают брат за брата, за Советы, за тебя…
Гитлер, сволочь и мерзавец, - проклинаем мы, скорбя:
Отчего сейчас страдает наша Русская земля?
Мы армяне, но сегодня русской стала наша кровь,
Ведь, погибшие – нам братья, весь Союз – большой наш дом.
Если есть у Твари дети - пусть погибнут вместо них:
молодых, таких, красивых наших братьев удалых!
На горе, где Керчь воздвигнут –Распускается Цветок:
 алый-алый и красивый, кровью он полит, сынок.
Те армянские ребята, что вчера пришли сюда
Умирают брат за брата, за Советы, за тебя…

Примечание для режиссёра: эта песня Погоса была написана им в боях за Керчь. Так как автор пьесы не владеет армянским языком, то сын Погоса, Сурен Бабиян сделала подстрочный перевод, как смог, для повести о своём отце. Перевёл простой прозой. А автор пьесы написала это стихотворение по тем переведённым фразам, опираясь на общий смысл первоначальной песни.


Сцена 31
Бабушка Сима возвращается к Саркисовым.
Женщины возятся по хозяйству. Входит бабушка Сима (мама русской невестки) с узелком в руках: уставшая, неприбранная.
Сима: «Здравствуйте, мои хорошие!»
Мами: «Симочка. Аствац! Живая!».
Сима: «Доченька моя!»
Маша: «Мамочка, ты жива!»
Ануш: «Тётя Сима!»
Они обнимаются. Женщины окружают ее, принимают, угождают
Сима: «Мы с Тихоном Ефимычем, отцом твоим и товарищем его старинным, ещё по Гражданской, Левашовым, вышли далеко за город. Мужики свои документы закопали. Надеялись, что мы туда, аж в горы к партизанам. Не успели. На немцев вышли. Пришлось спешно возвращаться. Меня мужики у знакомых спрятали. И ушли...Я их долго ждала и не дождалась. И пошла. К вам. Одна. У меня же, кроме вас, никого в Армавире, отродясь не было».
Мами: «Вот и верно! Зачем тебе чужие люди, когда мы, твои родные, здесь? Мы твоя семья, Сима! И нечего по чужим углам мыкаться!».
Анаид: «Всё правильно, мами говоришь. К кому ещё родная мать пойдёт, если не к дочери. Я на полу спать буду. Пусть тётя Сима с детьми ложиться».
Сцена 34
Для автора пьесы – это сцена особо важна. Она символичная.
 За столом в ряд между бабой Симой и Мами сидит Гришутка. Перед ними стоит керосиновая лампа.
Женщины поют вполголоса:
«Хасбулат удалой!
Бедна сакля твоя,
Золотою казной
Я осыплю тебя.
Сима: «Доча сразу на фронт, добровольцем, она же фармацевт, а Васеньку, думали не возьмут. У него ухо одно почти не слышит. Взяли! Где же мои деточки теперь?»
Поют
Дам коня, дам седло,
Дам винтовку свою,
А за это за всё
Ты отдай мне жену.».
Мами: «А помнишь моего среднего?
Сима: «Скрипач, который?»
Мами: «Он самый. Нашего Бабкена призвали в Баку, прямо из консерватории. Он туда работать поехал в оркестр. А тут война началась. Слава богу, Артюшу, еле-еле, с того света вытащили»
Сима: «И всё равно же уйдёт опять».
Мами: «Уйдёт. Он такой. Похож на своего старшего брата Петю, Петроса. Тот тоже в Красную Армию сбежал в девятнадцатом году. Двадцать лет прошло, а я так и не знаю, где сыночек мой похоронен».
Рассказчица присоединяется: «Сын бабы Симы, Василий, пропал под Смоленском, а средняя дочь, Аннушка, вернулась с фронта инвалидом, потом она проживала на улице Шаумяна. Замуж так и не вышла. Сын мами, Бабкен участвовал в освобождении Моздока и Белоруссии, заболел туберкулёзом, когда долго пришлось находиться в болотах. Долго лечился.  Он тоже не создал семьи. Как только он восстановился, вернулся в профессию. Всю жизнь Бабкен проработал учителем в армавирской музыкальной школе. В городе его помнят под именем Борис».


Сцена 35
Дом Полины Фунтиковой
Лежат и сидят раненые бойцы. Возле них суетятся женщины. Марья (взрослая женщина, в летах) и Сусанна, жена Аракелоа. Впереди Аракелов и Полина
Аракелов: «Я Прохору Васильевичу настойку сделал, пусть Марья Ильинична ему раны смажет»
Полина: «Я уже ей сказала»
Аракелов: «Как обезболивающее закончится, скажи. Через Сусанну передам».
Полина: «Недельку ещё продержимся».
Подходит пожилой боец, перебинтованный весь-Прохор Васильевич
Прохор: «Полинушка, дозволь старику затянуться пару разочков, уж больно курить охота, мочи нет. Если, конечно, дохтур разрешит».
Аракелов: «Васильич, с твоим лёгким тебе только и затягиваться! Если на фронт горишь вернуться, то не вздумай мне тут режимы нарушать! И не доктор я, а фельдшер».
Прохор: «А ты чего сегодня лютый то такой, Арутюныч? На тебя не похоже. Ты поделись, а мы тебе словом каким, что ли, подсобим»
Аракелов (сокрушаясь): «В 1939 я в Армению ездил товарища повидать. Он в поликлинике до войны работал. И там же один студентик практику у него проходил. Я того парня запомнил потому, что он из молодёжи самый высокий был. Вот этого фрукта я позавчера и узнал, только фрукт гнилой оказался, в форме лейтенанта фашистского он был».
Прохор: «Ну и дела?! Это он вроде Сосновского нашего, что полицаем заделался. Может, ты обознался?».
Красноармейцы подходят поближе к фельдшеру
Аракелов: «Неет, ребята. И он меня узнал, гад. Я, даже, удивился. Вечером верзила уже у моего дома тёрся: по гражданке одетый в костюме, как француз какой-то. Раньше его Тего звали, а теперь он Тигрис. И начал он мне вопросики странные задавать: как я к Советской власти отношусь, верю ли я в победу рейха?»
Полина: «А ты что?».
Аракелов: «Я его спросил, как он матерям, что на нашей улице живут, в глаза посмотрит, если он и его генерал Драм их дочерей на растерзание немцам и румынам отдаёт?».
Моряк: «И что эта гнида ответила?»
Аракеов: «Он, как помидор стал. И ехидно так: «Зря, ты так дед, мы с тобой крови одной, ты за нас должен быть». А я ему: «У меня одна кровь, как у всех, нормальная, первой группы, а у тебя теперь, кровь, как у Гитлера. Машет рукой
Прохор: «Ну ты даёшь, братец»
Полина: «Он же мог тебя убить?»
Аракелов: «Не дурак он. Если бы он меня убил, то этого агитатора дальше на нашей улице и слушать никто бы не стал. Негодяй мне знаете, что заявил? «Вот сдохнешь ты, дед, а через сто лет о тебе никто и не вспомнит, а на нас, кто сейчас с рейхом в одном строю, = молиться будут». Меймун. А не человек! Да я и сам через сто лет не вспомню, где мои косточки лежат! А, если внуки моего внука посмеют этим предателям хоть одну травнику на могилу положить, то тогда мы все, кто правду знает, из могил и восстанем! И спросим с детей своих, как полагается! За их память короткую!».
Прохор: «Верно говоришь, друг!»
Полина: «Зря ты рисковал. Эти - ничего не забывают».
Аракелов: «Поэтому я и не приходил пару дней. Сейчас там Пашка и Генка за улицей следят».
Моряк: «Да не расстраивайся ты так, дядька Самвел! Вон чубатого нашего тоже тюремный агитатор обхаживал, как жених девку».
Казачок: «Ага! Товарищ мой бывший по школе. Станишный. Помните ребята? Сапоги новенькие, немецкие, блестят, як у мово батьки лысина и така кубанка гарная! Я об такой красоте четыре года мечтал! Батька обещался сшить, когда меня в комсомол примут, да война помешала!».
Прохор: «Да помню я, как ты в больничке костылями махался! Хорошо, что не пристрелили тогда».
Марья: «У меня бабушка из староверов. Так она мне, когда я ещё маленькая была, как-то сказала: «А ты знаешь, кто ещё более грешен, чем Иуда? А тот, кто на ладони своей Иуде протянул эти тридцать серебряников. Ибо человек по природе слаб. И грешно его слабостью пользоваться!».
Солдатик (лет 18): «Наши трудящиеся не поддаются уговорам предателей. У рабочего класса дух крепкий! Нас за всякие там серебряники не возьмёшь! Верно ребята?».
Прохор: «Ишь ты, молодой, да прыткий! Если бы не Полюшка, не известно, где бы ты сейчас был».
Казачок: «Да нам всем повезло, а то бы лежали мы сейчас в земле на берегу Кубани. Так что держи нос по ветру, Арутюныч!».
Все задумались. Моряк начинает насвистывать мелодию «Варяга». Полина подпевать без слов «Мммм….», задумавшись и раскачиваясь.
Солдатик (тоненьким голосочком, по-детски,  шёпотом): «Врагууу не сдаёёётся наш гордый «Варяг»». Все замерли, повернулись к солдатику. И… запели (горячо, шёпотом): «Наверх о, товарищи. Все по местам. Последний парад наступает. Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», пощады никто не желает».


Сцена 36
Нюся умерла
Раиса входит со свёртком (ребёнком) на руках.
Галя: «А тётя Нюся где? Я ей морковку натёрла»
Раиса: «Нет больше у вас тёти Нюси!»
Галя: «Мама?!».
Раиса: «Что??? Померла наша Нюся»
Люся и Нила захныкали
Раиса: «Нилка не хнычь! Достань чистую простынь! Галька поставь воду греться. Люся сбегай до Головатой, попроси молочком поделиться. Я потом ей бурачиной отплачу».
Завыла сирена. Послышался звук мотора советского самолёта. Раздались взрывы вдалеке.
Раиса: «Быстро в подпол!»
Люся: «Мама, а Вы?!».
Раиса: «А ну быстро я сказала!».
Люся: «Мама — это наш летит!».
Раиса: «Бегом, я сказала, девки -дурная башка!!! Зачем меня вами наказали! Галка ребёнка не ушиби, дурка!»
Раиса замерла. Потом резко очнулась и закричала, размахивая руками (подобная сцена была на самом деле).
Раиса: «Миленький ты мой! Золотой! Бей их, бей гадов! За Ваню моего, за мужа родненького! За братика Володьку, за сестричку мою Нюсю. Ненаглядный ты мой, бей! Как следует, чтобы ни один стервец с земли не поднялся!». Начинает оседать на пол и раскачиваться из стороны в сторону. А взрывы раздаются.
Раиса: «Ой, Нюся, ой рОдная, что же ты натворила! (во весь голос), что же ты наделала! Никого! Всех забрали, сволочи проклятые!!! Нюсенька ты моя, кровинушка. Радость ты мояяяяя!!!!».
Упала лицом на сцену, раскинув руки в стороны. Бомбёжка утихла. Потом стала медленно подниматься.
Девочки прижались к матери. Начинает звучать песня
Галя передаёт девочку на руки матери. Они смотрят в зал и поют. Рая качает малышку, прижимая её к груди.
В реальной жизни Раиса (прототип Раи на сцене) обожала песню «Чому я ни сокил, чому ни летаю». Она пела так, как поют на Кубани. Но режиссёр может подобрать свою…
Сцена 37

Сталинград перелом
Грищук

Рассказчица: «Вот, что я наша в интернете. Вы сейчас поймёте, о чём это я. «К концу декабря наступавшие войска Юго-Западного фронта достигли рубежа Новая Калитва, Марковка, Миллерово, Чернышевская. В результате Среднедонской операции были разгромлены основные силы 8-й итальянской армии (за исключением Альпийского корпуса, не попавшего под удар), завершён разгром 3-й румынской армии, нанесён большой урон оперативной группе «Холлид1т». 17 дивизий и три бригады фашистского блока оказались уничтоженными или понесли большой урон». Это о Сталинграде! Гитлера подкосила эта новость, фашисты надели чёрные повязки»
На сцене – радиоприёмник. Румынский солдат тащит Любашу за руку. Она сопротивляется. Мать бросается к ней на помощь (сцена была в реальности в одной армавирской семье).
Любаша: «Мама!»
Таня; «Отпусти её, сволочь!»
Румын показывает на радио. Включает. Толкает женщин к радио. Они в недоумении. Звучит советская радиоволна.
Любаша (волнуется): «Мама! Наши разгромили…мамочка…наши…переломили…». Мать и дочь плачут, боясь радоваться. Румын срывает с себя пилотку и начинает топтать её ногами (сцена взята из интервью из инета)
Румын (в истерике): «Не хочу воевать! Пусть они сами воюют!»
Любаша: «Вот, почему у румын второй день чёрные повязки!».
Таня: «Отец сказал мне утром, что немцы в трауре».
Румын (с акцентом): «Это ваши, как дали им под Сталинградом. И Гитлер объявил траур».
Таня: «Дочка! Вон они как запрыгали. Значит, скоро наши придут, Господи! Доченька…неужели доживём?».
Рассказчица: «Любаша победила! После освобождения Армавира, она окунулась в восстановление города. Всю свою жизнь она посвятила труду и любимой семье. Любашу наградили медалью «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны. В середине 50-х она переехала в Красноярский край. Люба и ее муж - почетные строители Красноярской ГЭС».
Музыка

Сцена 38
Одна из главнейших сцен. В ней и вся концепция спектакля
Люся. Выстрел.
Реальный эпизод
Люся играет возле собачьей будки.
Люся: «Жульбарс, выходи!».
Мимо пробегают фашисты. Раздаётся грохот снаряда. Люся прячется в будку. Раздаётся громкий лай.
Потом в светлом пятне молодой немец присаживается на колено и целится в сторону Люси. Она закрывает лицо руками. Выстрел. Дикий визг собаки. Фашист уходит. Люся лежит возле Будки.
Рассказчица: «Мама!». Она бросается к Люсе и падает на колени перед девочкой. Ребёнок медленно встаёт. Видно, что она в шоке. Ребёнок прижимается к женщине и обнимает её за шею.
Рассказчица: «Однажды, благодаря одной маленькой девочке я поняла, что у каждого в жизни есть свой выстрел, в переносном смысле, конечно. Тот самый, который определяет жизнь твою ещё задооолго до того, как ты являешься на свет. И горести твои, и печали, и победы, и поражения, и первую, и последнюю любовь, и уход из этого мира. И, хотя я родилась в 1974 году, представьте себе, что мой выстрел был самый, что ни на есть, настоящий. И случился он... в 1942 году. Это моя мама».
Обе героини идут к краю сцены. Садятся.
Рассказчица: «Хочешь, я тебя покачаю? А ты отдохнёшь, девочка моя?!».


Сцена 39
На сцену выбегает Гриша с письмом в руке. Подбегает к Рассказчице. Протягивает ей письмо.
Рассказчица: «Тише, мой золотой, она приснула немного. Гришутка, это письмо от дедушки?» - обращается в зал - «А это мой папа, Гриша Саркисов»- обнимает его.
Читает письмо (это подлинное письмо); «Дорогие деточки! Поздравляю Вас с праздником 1 мая! Желаю Вам здоровья. Растите здоровыми и умненькими. Проклятые фашисты напали на нас и нарушили нашу жизнь. Ну ничего. Мы бьём их крепко. Выгоним фрицев из нашей Родины. Вернёмся домой и будем жить всегда вместе...3 мая 1943 года. Старшина Артём Саркисов».
Гриша: «Гриша станет офицером. Они вместе с Люсей будут преподавать в Армавирском лётном училище, а потом Гриша проработает 14 лет в машиностроительном техникуме. Он уйдёт из жизни в 1999».
Люся: «А Люся выучится на математика. У них с Гришей родятся трое детей. И на кафедре математики она будет работать вместе с Аликом Грицановым, бывшем руководителем молодёжного подполья. Люси не станет зимой 2015»
Музыка.  Тень.
Сцена 40
На сцене стоит Рассказчица. По одну сторону Гриша, по другую Люся.  За её спиной стоят: Мами, Раиса, Маша и Сима.
Рассказчица
Я не умру.
Я просто дверь закрою.
Возьму на ближней станции билет –
И унесет меня почтовый поезд
За много верст,
На очень много лет.
Ни голоса,
Ни строчки не оставлю –
Все заберу,
Обиды не тая…
Такой уж путь.
И дальний он,
И давний.
И нет меня.
Как не было меня
Эммануил ТОВБИС

Сцена 41
Финальная песня: «Помолимся за родителей».
Конец