Вольский тайник

«Вольский тайник»

(Повесть 59 из цикла "Игры разума. Хроника 1900 года")

Автор: Андрей Меньщиков





ПРЕДИСЛОВИЕ

Февраль 1900 года. Пока Российская империя гордится мощью своих крепостей и скоростью своих эшелонов, в меловых горах Поволжья назревает катастрофа, способная превратить сталь и бетон в песок. Скромное газетное объявление о продаже с торгов флигеля вдовы мещанина Миловзорова в городе Вольске кажется лишь частной драмой. Но для Комитета на Почтамтской, 9, это сигнал о прорыве в самой защищенной системе государства — в фондах просвещения и оборонного строительства.

«Вольский тайник» — это история о том, как за кирпичными стенами провинциального особняка и в тишине физического кабинета Реального училища ковалась великая измена. О том, как тринадцатилетний гений Родион Хвостов и оперативник Степан ищут «бронзовое сердце» города, в то время как Линьков ведет бой с тенями петербургских министерств. Это повесть о цене чести, о «цементном» заговоре и о том, что даже самая глубокая ниша в подвале не скроет правду, если её ищет тот, чья медь настроена на резонанс истины.



Глава I. Тени Матовой улицы

6 февраля 1900 года. Санкт-Петербург, Почтамтская, 9.

В кабинете Комитета стояла та особая, густая тишина, которая бывает только после успешно завершенного дела, когда азарт погони сменяется ледяным анализом. За окном петербургское небо, цвета застиранной шинели, тяжело наваливалось на купол Исаакия, а мокрый снег лениво вычерчивал на стеклах бессмысленные узоры.

Внутри же царила атмосфера интеллектуального штурма. Воздух был пропитан ароматом крепкого, почти дегтярного кофе и терпким шлейфом дорогой гаванской сигары, которую курил Александр Александрович Хвостов. Генерал стоял у массивного стола, заваленного картами и выписками из Адрес-календарей. Его мощная фигура в расстегнутом сюртуке казалась неподвижной скалой, но пальцы, мерно постукивающие по малахитовой пепельнице, выдавали внутреннее напряжение.

Родион, которому совсем недавно исполнилось тринадцать, сидел в глубоком кожаном кресле. В его тонких, «скрипичных» пальцах привычно танцевала медная анна. Мальчик не смотрел на отца — его взгляд был прикован к маленькой вырезке из «Вольских ведомостей».

— Папа, ты чувствуешь этот запах? — негромко произнес Родя.

Генерал Хвостов выпустил струю сизого дыма.

— Запах кофе, Рави? Или моего табака?

— Нет. Запах страха, — Родя прижал пальцем вырезку о продаже флигеля вдовы Миловзоровой. — Смотри: Вольск, Матовая улица. Степаниду Анисимову выбрасывают из дома за неуплату процентов. Но если мы поднимем Адрес-календарь Саратовской губернии за последние пять лет, то увидим, что её покойный муж, мещанин Миловзоров, был не просто обывателем. Товарищ директора этого самого банка и член попечительского совета реального училища.

Из тени у книжного шкафа бесшумно выступил Степан. Он как раз заканчивал чистить контакты нового резонатора, и запах канифоли и спирта добавил в атмосферу кабинета техническую остроту.

— Я проверил его связи, Александр Александрович, — глухо отозвался Степан. — Миловзоров курировал фонд постройки новых мастерских в училище. Огромные деньги, переведенные из Кабинета Его Величества якобы на «нужды просвещения». Но мастерские так и не построили, зато на Матовой вырос этот каменный флигель. Со сводчатыми подвалами и стенами в три кирпича.

Линьков, расположившийся в кресле напротив Родиона и методично снаряжавший барабан «Смита-Вессона», хищно прищурился.

— Значит, мещанин взял у «третьих лиц» деньги, пообещав им безопасное хранилище в самом центре Поволжья. А когда Асташев в Питере начал терять почву под ногами, Миловзоров стал лишним свидетелем. Умер скоропостижно, а банк теперь спешит забрать здание, пока мы не догадались, что в его стенах замурована «черная касса» министерства просвещения.

Генерал Хвостов подошел к столу и придавил вырезку тяжелым бронзовым пресс-папье в виде спящего льва.

— Этот флигель — не просто дом. Это сейф, который Миловзоров построил на ворованные у детей деньги. И если Вольский банк так торопится с торгами, значит, внутри осталось нечто, что нельзя доверять даже Асташеву.

Родион встал, поправив пенсне. В его глазах отразился огонек газового рожка.

— Папа, флигель назначен к продаже. Но торги — это ширма. Мы должны войти туда первыми. Если Миловзоров использовал училище как прикрытие, то коды к его тайникам могут быть спрятаны в учебных чертежах его подопечных.

— Степан, Линьков, — генерал обернулся к своим людям. — Собирайтесь. Вольск — город купеческий, шумный. Затеряться легко. Ваша задача: найти вдову Миловзорову прежде, чем она окажется на улице, и узнать, что именно её муж завещал ей «беречь пуще глаза».

Степан молча кивнул и начал гасить лампу. Запах кофе окончательно вытеснил аромат сигар, оставляя в кабинете предчувствие скорой развязки. Планка была задана: Комитет уходил на Волгу, чтобы вскрыть тайник, заложенный на фундаменте измен и украденных надежд.



Глава II. Цемент и тишина

9 февраля 1900 года. Саратовская губерния, город Вольск.

Вольск встретил команду Комитета ослепительной, почти хирургической белизной. Город, прижатый к Волге огромными меловыми горами, казался высеченным из цельного куска извести. Даже в феврале, под слоем пушистого снега, здесь ощущался этот сухой, пыльный привкус цемента — главного богатства края.

Если Нижний был шумным торжищем, то Вольск был городом-складом, городом-заводом. Его прямые, как стрела, улицы, застроенные массивными купеческими особняками с классическими колоннами, выдавали амбиции местных воротил. Здесь не просто торговали хлебом, здесь строили фундаменты империи — в буквальном смысле. Огромные трубы цементных заводов Глухоозерского общества дымили на горизонте, напоминая о том, что Волга — это не только песня, но и тяжелая индустрия.

— Белый город, — прошептал Родион, щурясь от яркого солнца, отражавшегося от меловых склонов. — Папа говорил, что вольские купцы такие же твердые, как их камень. Но посмотри, дядя Коля: здесь тишина какая-то... нехорошая. Будто город затаил дыхание.

Линьков, чья медвежья фигура в тяжелом тулупе казалась инородным телом среди этой белой геометрии, сплюнул в снег.

— Тишина, Рави, потому что все ждут, чья возьмет. Вольск сейчас — как пороховой погреб. Отработали систему: Миловзоров воровал, банк покрывал, а теперь, когда мещанин в могиле, все замерли. Каждый боится, что из его фундамента вытащат «не тот» кирпич.

Они остановились на углу Матовой и Московской. Матовая улица полностью оправдывала свое название — она была тихой, тенистой даже зимой, застроенной аккуратными флигелями. Дом №59 выделялся среди прочих. Каменный, двухэтажный, с узкими окнами-бойницами на первом этаже и тяжелыми коваными решетками. Это был не жилой дом, а крепость в миниатюре.

— Вон он, сейф покойного попечителя, — Линьков кивнул на здание. — Смотри, на дверях уже сургучные печати банка. Торопятся господа директора.

Из-за угла, кутаясь в поношенный платок, вышла женщина. Её бледное лицо с заострившимися чертами и покрасневшими от слез глазами сразу выдало в ней Степаниду Анисимову. Она остановилась у ворот своего бывшего дома, бессильно прижав руки к груди.

— Степан, — тихо скомандовал Родя. — Проводи женщину к саням. Нам нужно поговорить с ней до того, как к ней подойдут «покупатели» из банка.

Степан, словно соткавшись из морозного тумана, возник рядом с вдовой. Его голос, обычно сухой и резкий, сейчас звучал удивительно мягко:

— Сударыня, не бойтесь. Мы от друзей вашего мужа. Тех, кто помнит его по реальному училищу. Пройдемте в тепло, есть разговор о чести Ипполита Афанасьевича.

Через десять минут они уже сидели в нумере гостиницы «Бристоль». На столе дымил самовар, но Степанида к чаю не притронулась.

— Они всё заберут, — шептала она, глядя в пустоту. — Банковские сказали: «Ипполит твой перед смертью все бумаги сжег, а долги остались». Но я знаю, он не жег. Он за неделю до конца в подвале стену мазал... Мелом мазал, как сумасшедший, и всё шептал: «Для сына береги, для образования...»

Родион переглянулся с Линьковым.

— Степанида Анисимовна, — Родя мягко коснулся её руки. — Ваш муж был попечителем училища. У него были чертежи новых мастерских? Или, может быть, особые таблицы?

Вдова вздрогнула.

— Таблицы... Были таблицы. На медных пластинках вытравлены. Он их в Реальное снес, сказал — «на вечное хранение в физический кабинет». А флигель... во флигеле он «ключ» оставил. Сказал, если стену в подвале поскрести, где известь самая свежая — там «сердце» дома.

Линьков хищно улыбнулся, поглаживая ус.

— Ну вот, Рави, и диспозиция. «Сердце» во флигеле под арестом, а «душа» — в Реальном училище под замком. Планку держим, господа. Ночью идем на Матовую. Степа, готовь щупы. Известь мы сегодня почистим.



Глава III. Медь и мел

9 февраля 1900 года. Вольск.

Разделение сил было единственным верным решением. К полудню Вольск окончательно замерз: мороз выжал из воздуха влагу, превратив его в прозрачный хрусталь. Пока Линьков и Степан остались прикрывать вдову и готовить инструменты для ночного визита на Матовую, Родион отправился в Реальное училище.

***

Ход первый: В стенах знания

Здание Вольского реального училища на САдовой улице выглядело внушительно — кирпичный колосс, построенный на века. Родя, в своей безупречной шубе и с официальным удостоверением «помощника инспектора учебного отдела», беспрепятственно миновал швейцара.

— Физический кабинет? — переспросил его суетливый лаборант. — Пройдемте, молодой человек. Но предупреждаю: после смерти попечителя Миловзорова у нас там беспорядок. Комиссия из банка вчера все шкафы опечатала, искали какие-то расписки.

Кабинет физики встретил Родю запахом озона и канифоли — ароматом, который он обожал в своем «Сколково». Среди электрофорных машин и лейденских банок стоял массивный сейф, на дверце которого красовался герб училища.

— Вот здесь Ипполит Афанасьевич свои «особые пособия» держал, — лаборант указал на полку за стеклом. — Медные доски. Говорил, для демонстрации магнитных линий. Странные они: тяжелые, а рисунок на них — будто не линии, а карта звездного неба.

Родион подошел ближе. Приложив ладонь к стеклу, он незаметно коснулся своей медной анны. Монета едва ощутимо завибрировала.

«Не звезды, — пронеслось в голове тринадцатилетнего гения. — Это чертеж волнового ретранслятора. Миловзоров вытравил схему на меди, чтобы она не сгорела при пожаре».

Он успел сделать лишь несколько набросков в свой блокнот, прежде чем в коридоре раздались тяжелые шаги — банковские ревизоры возвращались за «пособиями». Родя быстро закрыл блокнот. Теперь он знал, что искать под известью.

***

Ход второй: Сердце под мелом

Тот же день. Полночь. Матовая улица, дом 59.

Ночь в Вольске была такой тихой, что слышно было, как лопаются от мороза бревна в старых избах. Степан и Линьков бесшумными тенями скользнули к черному входу флигеля. Банковские печати на дверях Степан обошел за минуту — он не ломал их, а аккуратно подрезал тончайшей струной, чтобы потом вернуть на место.

В подвале флигеля было тихо. Степан только что извлек из ниши бронзовый барабан, и Линьков уже протянул руку, чтобы принять тяжелый аппарат, как вдруг сверху донесся звук, который заставил их замереть.

Это не был крик. Это был сухой, методичный стук сапог по мерзлой земле у входа — звук слаженного караула, который не «обнаружил воров», а прибыл по расписанию.

— Печати, — одними губами произнес Линьков, глядя на потолок. — Они не караулили вдову. Они ждали, когда мы вскроем этот схрон за них.

Снаружи раздался негромкий, властный голос:

— Оцепить периметр. Внутри двое. Ждать сигнала. Если начнут уничтожать бумаги — стрелять через окна подвала.

Стало ясно: полиция Вольска в курсе всего. Более того, они знали, что печати на дверях — лишь формальность, которую Линьков со Степаном любезно нарушат. Вдова Миловзорова была приманкой, а флигель — капканом. Полицейские не «звали на помощь», они блокировали выходы, чтобы забрать аппарат из рук тех, кто уже проделал за них всю черную работу.

Линьков бесшумно взвел курок своего «Смита». Его взгляд стал холодным, расчетливым.

— Родя, Степа... Они не будут ломать дверь. Они сейчас пустят газ через вентиляцию или просто подожгут флигель вместе с нами. На дверях — «акцизная» охрана Банка, они не боятся шума.

Степан прижал барабан к груди.

— Николай Николаевич, там за стеллажом есть дренажный лаз. Он выходит к меловому оврагу, но там сугробы по пояс.

— Уходите лазом, — скомандовал Линьков, убирая револьвер и доставая из кармана медную катушку с проводами. — Я оставлю им «подарок». Когда они выломают дверь, мой резонатор выдаст такой импульс, что у них во всем квартале фонари полопаются. Встречаемся на Садовой, у Реального. Нам нужно это «сердце» соединить с «душой», пока вдову не заставили подписать признание в краже собственного дома.

-- Краже? – недоуменно спросил Родион.

— Понимаешь, Родя? Они шьют ей «кражу», потому что боятся, что она знает код от свинцовой ниши. Если она отдаст «сердце» дома нам — для них она воровка. Если отдаст им — добропорядочная вдова. Закон — что дышло, особенно когда в нем замешан вольский цемент и нерчинское золото.



Глава IV. Меловое эхо

10 февраля 1900 года. Вольск.

Прорыв из флигеля на Матовой был молниеносным. Пока Линьков, укрывшись за массивной дубовой тумбой в прихожей, методично отстреливался, давая Родиону и Степану фору, те уже скользили по обледенелому скату к высокому берегу Волги. Тяжелый бронзовый барабан Миловзорова, спрятанный в мешковину, тянул плечо Степана, но тот не сбавлял темпа.

— К пристани нельзя, — выдохнул Родион, на ходу поправляя сбившиеся очки. — Там полиция перекрыла все выходы на лед. Степа, к училищу! Если мы не можем вынести «сердце», мы должны соединить его с «душой» прямо на месте.

Они пробрались к зданию на Садовой, когда над меловыми горами начал заниматься холодный рассвет. Город еще спал, окутанный цементной пылью и морозным туманом. Степан, используя свои уникальные навыки, вскрыл боковую дверь гимнастического зала.

В физическом кабинете было тихо. Среди стеклянных колб и латунных приборов аппарат Миловзорова выглядел как инопланетный артефакт. Родион лихорадочно достал свои записи и медные таблицы.

— Смотри, Степа... Если соединить контакты барабана с гравировкой на этих пластинах, мы получим не просто записи. Мы получим резонансный ключ.

Он подсоединил провода, и в тот же миг в кабинете раздался странный звук — не гул и не писк, а ритмичный, вибрирующий шепот. Это заговорили тысячи пудов цемента, миллионы кирпичей и стальные рельсы, по которым в эту минуту за тысячи верст отсюда уходили на восток эшелоны с нерчинским золотом.

— Они не воровали золото, — прошептал Родион, и его лицо побелело. — Они создали «эфирный мост». Асташев в Петербурге нажимает клавишу, а здесь, в Вольске, Миловзоров фиксировал, как золото превращается в радиоволны. Весь флигель был гигантской антенной.

В этот момент дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял человек в гражданском, но с выправкой, которую не скроешь под самым дорогим сюртуком. Его глаза светились холодным торжеством.

— Браво, Родион Александрович, — произнес незнакомец, и Родя узнал голос, который слышал в коридорах Кабинета Его Величества. — Вы всё-таки собрали этот пазл. Жаль только, что вы стали последним, кто увидел работу «Нижегородского приговора» в действии.

Это был фон Витте-младший, дальний родственник министра и глава «ликвидационной комиссии» Асташева. За его спиной в полумраке коридора блеснули стволы жандармских карабинов.

— Степан, — тихо сказал Родя, не отводя взгляда от врага. — Планку держим. Включай резонатор на полную. Если мы уйдем, то только вместе с их «мостом».



Глава IV. Меловое эхо

10 февраля 1900 года. Вольск.

Прорыв из флигеля на Матовой был молниеносным. Пока Линьков, укрывшись за массивной дубовой тумбой в прихожей, методично отстреливался, давая Родиону и Степану фору, те уже скользили по обледенелому скату к высокому берегу Волги. Тяжелый бронзовый барабан Миловзорова, спрятанный в мешковину, тянул плечо Степана, но тот не сбавлял темпа.

— К пристани нельзя, — выдохнул Родион, на ходу поправляя сбившиеся очки. — Там полиция перекрыла все выходы на лед. Степа, к училищу! Если мы не можем вынести «сердце», мы должны соединить его с «душой» прямо на месте.

Они пробрались к зданию на Садовой, когда над меловыми горами начал заниматься холодный рассвет. Город еще спал, окутанный цементной пылью и морозным туманом. Степан, используя свои уникальные навыки, вскрыл боковую дверь гимнастического зала.

В физическом кабинете Реального училища на Садовой воцарилась тишина. Среди стеклянных колб и латунных приборов аппарат Миловзорова выглядел как инопланетный артефакт. Родион лихорадочно подсоединял провода к медным таблицам, когда дверь распахнулась.

На пороге стоял человек в безупречном чиновничьем вицмундире, накинутом на плечи. Его холодные глаза за стеклами золотого пенсне смотрели с брезгливым любопытством. Это был фон Штрик, помощник столоначальника Асташева по особым поручениям.

— Какая трогательная картина, — произнес он, не вынимая рук из карманов. — Титулярный советник Хвостов в роли ночного взломщика. Вы действительно полагали, Родион Александрович, что в Вольске можно чихнуть, чтобы об этом не узнали в Петербурге через пять минут?

Фон Штрик сделал шаг в кабинет. За его спиной в полумраке коридора застыли двое жандармов с примкнутыми штыками.

— Асташев очень просил передать, что он ценит вашу настойчивость, но «сердце» дома Миловзорова должно вернуться в банк. А вы сами, вместе с вашим... — он брезгливо взглянул на Степана, — техническим персоналом, поедете в Петербург под конвоем. За попытку хищения имущества, находящегося под арестом.

Родион не шелохнулся. Его рука коснулась медной анны, лежащей на барабане аппарата.

— Вы опоздали, фон Штрик, — негромко сказал Родя. — Вы пришли за аппаратом, а нашли — доказательство измены. Этот прибор уже соединился с таблицами. Если ваши жандармы сделают хоть шаг, я замкну контур. И тогда всё золото, которое вы прогнали через этот «цементный мост», превратится в пыль на ваших счетах.

Линьков в это время уже бесшумно занимал позицию на лестничной клетке за спинами жандармов.



Глава V. Резонанс истины

10 февраля 1900 года. Вольск. Реальное училище на Садовой.

В физическом кабинете повисло тягучее, почти осязаемое напряжение. Воздух, наэлектризованный близостью приборов, казался горьким на вкус. Фон Штрик стоял в дверях, небрежно опираясь на косяк, но его пальцы, судорожно сжимавшие перчатки, выдавали крайнюю степень беспокойства. Он не сводил глаз с бронзового барабана, который теперь, соединенный с медными таблицами, издавал низкое, утробное гудение.

— Вы блефуете, Родион Александрович, — голос фон Штрика сорвался на высокую ноту. — Вы мальчишка, возомнивший себя вершителем судеб. Замыкайте что хотите, но завтра вы будете давать показания в Петропавловской крепости. Взять их!

Жандармы синхронно шагнули вперед, выставив штыки. Но в этот миг из тени за их спинами, словно из самого воздуха, возник Линьков. Его «Смит-Вессон» мягко, но убедительно уперся в затылок первого конвойного, а левая рука железной хваткой перехватила ствол винтовки второго.

— Стоять, служивые, — пробасил Линьков. — Планку держим. У нас тут научный эксперимент, не мешайте молодому человеку.

Фон Штрик дернулся, потянувшись к внутреннему карману, но Степан уже стоял рядом, коротким и точным движением блокируя его кисть.

— Не стоит, ваше благородие, — тихо сказал Степан. — В Вольске сегодня скользко, можно и руку сломать.

Родион не обращал внимания на суету. Он смотрел только на приборы. Медная анна на верхушке аппарата начала мелко дрожать, и вдруг из-под игольчатых контактов барабана поползла тонкая бумажная лента. Но это были не цифры. Это были слова, выбитые механическим керном.

— Послушайте, фон Штрик, — голос Родиона звучал надтреснуто, но властно. — Это финальный отчет Миловзорова. Он знал, что вы придете. «Цементный залог № 4... Получатель: А.Н.Н. через Вольский общественный банк... Назначение: строительство береговых укреплений... фактическая отгрузка: песок и известь... разница в золоте переведена в Лионский кредит».

Лицо фон Штрика стало землистого цвета. Это было не просто разоблачение кражи — это было доказательство государственной измены. Строить укрепления из песка, переводя «золотую» разницу на заграничные счета — за такое в 1900 году полагалась не просто каторга, а позорная смерть.

— Это ложь! — выдохнул чиновник. — Миловзоров был безумен!

— Миловзоров был напуган, — Родя резко оборвал ленту. — И он оставил этот «мост», чтобы правда не ушла в землю вместе с ним. Степан, забирай аппарат. Николай Николаевич, проводите господина фон Штрика в подвал училища. Думаю, до утреннего поезда в Петербург ему полезно будет поразмышлять о качестве вольского цемента.

***

15 февраля 1900 года. Санкт-Петербург, Почтамтская, 9.

Генерал Хвостов медленно отложил ленту, привезенную из Вольска. В кабинете пахло кофе, но сегодня к нему добавился тонкий аромат мела — Родя так и не успел до конца отчистить рукав сюртука.

— Значит, фон Штрик уже дает показания? — спросил генерал, глядя на Линькова.

— Колется как сухой кирпич, Александр Александрович, — Линьков усмехнулся. — Как только понял, что Асташев его не вытянет, начал сдавать всех: и в Вольске, и в Нижнем.

Родион сидел у окна, вертя в руках свою анну. Монета снова была спокойной, холодной.

— Папа, Степанида Анисимовна прислала депешу. Банк отозвал иск. Флигель на Матовой остается за ней. Она сказала, что откроет там начальную школу имени мужа.

Хвостов-старший подошел к сыну и положил руку ему на плечо.

— Правильно сделает. Пусть на месте измены будет знание. Планку мы удержали, Рави. Асташев еще сидит в своем кабинете, но его «цементный фундамент» уже рухнул.

4 марта приближалось. И «Черный реестр» из Нижнего, соединенный с «бронзовым сердцем» Вольска, обещал стать самым громким приговором в истории Кабинета Его Величества.



ЭПИЛОГ. Меловая пыль времени

25 августа 1935 года. Вольск. Улица Октябрьская (бывшая Матовая).

Пожилой человек в светлом летнем костюме и безупречной панаме медленно шел по тенистой стороне улицы. Он остановился у двухэтажного каменного здания, на фасаде которого висела скромная табличка: «Средняя школа №1». Из открытых окон доносился детский смех и запах свежей краски.

Академик Родион Александрович Хвостов улыбнулся, потирая в кармане старую медную монету.

— Пятьдесят девятый дом, — негромко произнес он. — Всё так же стоит. И известь, кажется, та же.

— Только подвалы теперь под спортзал отдали, Родион Александрович, — раздался за спиной знакомый спокойный голос.

Родион обернулся. Седой, но всё еще по-военному подтянутый Степан стоял рядом, рассматривая здание.

— Степанида Анисимовна всё-таки исполнила зарок, — продолжал Родион. — До самой смерти здесь учительствовала. А тот бронзовый барабан, что мы в подвале выкопали... Знаешь, я вчера видел его в музее истории техники. Его теперь называют «прототипом системы защищенной записи». Смешно, правда? То, что было инструментом измены, стало памятником прогресса.

Степан прищурился на ослепительно белые меловые горы, возвышавшиеся над городом.

— Главное, что укрепления тогда в девятисотом перестроили из настоящего цемента, Рави. Если бы не тот тайник, в Японскую нам бы совсем туго пришлось.

Родион Александрович кивнул. Он вспомнил холодный кабинет на Почтамтской, запах отцовских сигар и тот момент, когда 13-летний мальчик впервые понял, что физика — это не только формулы, но и щит Империи.

— Планку мы тогда удержали, Степа, — тихо сказал академик. — Пойдем. Пароход на Саратов не ждет, а нам еще нужно заглянуть в Реальное... Говорят, там в кабинете физики до сих пор хранятся какие-то странные медные таблицы.

Они двинулись к набережной, оставляя за спиной белый город, чей покой они когда-то защитили от невидимого врага, замурованного в стенах под слоем мела и лжи.