Посвящается Щербина Николаю Фёдоровичу

Новелла «Золотые века впереди»

Петербург, 1858 год. Вечер в салоне графини Салиас де Турнемир на Швивой горке — месте, где собираются московские западники. В воздухе витает дух споров: о будущем России, о её пути между Европой и Азией, о том, что важнее — традиции или прогресс.

Николай Фёдорович Щербина, уже известный поэт, стоит у окна и задумчиво смотрит на улицу. Его взгляд рассеянный, будто он видит не мокрую мостовую и спешащих прохожих, а что;то далёкое, едва уловимое.

К нему подходит молодой литератор, полный энтузиазма:
— Николай Фёдорович, вы ведь тоже западник? Как вы считаете, нам нужно перенимать европейские ценности?

Щербина слегка улыбается, но в улыбке нет веселья.
— Мы — европейские слова и азиатские поступки, — тихо произносит он, словно размышляя вслух. — В этом вся наша беда и вся наша сила.

Молодой человек хмурится:
— Но разве это не противоречие?
— А разве Россия — не одно большое противоречие? — отвечает Щербина. — Мы хотим свободы, но боимся её. Мечтаем о прогрессе, но держимся за старое. И чем древнее ваши предки, тем больше съели батогов, — добавляет он с горькой усмешкой.

Собеседник краснеет, не зная, что ответить. Вокруг них собираются другие гости, прислушиваясь к разговору. Кто;то из них восклицает:
— Но ведь славянофилы правы! Нам нужно вернуться к истокам, к нашей самобытности!
Щербина поворачивается к нему и говорит твёрдо:
— Я слишком русский человек, чтоб сделаться славянофилом.
В зале на мгновение воцаряется тишина. Кто;то хмыкает, кто;то одобрительно кивает. Молодой литератор, всё ещё не сдаваясь, спрашивает:
— А что же тогда делать? Куда идти?
Щербина смотрит в окно, за которым уже сгущаются сумерки. Его голос звучит тихо, но уверенно:
— Подожди, подожди, подожди: золотые века впереди.

Спустя несколько дней Щербина сидит у себя дома за письменным столом. Перед ним лист бумаги, перо в руке застыло в раздумье. Он вспоминает вчерашний вечер, споры, горящие глаза молодых людей, их жажду найти ответы.

Перо начинает скользить по бумаге:

Раскинулось небо широко,
Теряются волны вдали…
Отсюда уйдём мы далёко,
Подальше от грешной земли!

Он откладывает перо, закрывает глаза. В памяти всплывают строки, написанные много лет назад:

Горе отжившим и горе нежившим!

Да, это правда. И те, кто цепляется за прошлое, и те, кто не видит будущего, — оба заблуждаются. Но есть миг, один миг, когда всё становится ясным. Миг, когда человек осознаёт своё предназначение.

Как высоко твоё, о человек, призванье!

Щербина открывает глаза и снова берётся за перо. Он пишет эпиграмму, едкую и точную, о тех, кто мнит себя гениями, не имея таланта:

Себя зовёт Шекспиром русским Гостинодворский Коцебу.

Затем откидывается на спинку стула и улыбается. В этой улыбке — и ирония, и грусть, и надежда. Он знает, что его слова будут резать, как нож, но иначе нельзя. Только через правду, через смех и боль, можно дойти до истины.

Весна 1867 года. Щербина сидит в кресле у камина. Он чувствует, что силы покидают его, но ум остаётся острым. Он перечитывает свои стихи, размышляет о прожитом.

Вспоминает молодость, когда всё казалось возможным:

Когда был в моде трубочист,
А генералы гнули выю,
Когда стремился гимназист
Преобразовывать Россию.

Теперь он понимает, что перемены идут медленно, но они неизбежны. Он смотрит на огонь, и в пляске языков пламени видит образы прошлого и будущего.

Берёт перо и пишет последние строки:

Появилась она, расцветая,
И в расцвете своём умерла…

Это не только о весне. Это о мечтах, о надеждах, о людях, которые не дожили до своих «золотых веков». Но он верит, что эти века наступят. Не для него, так для других.

Щербина откладывает перо и закрывает глаза. В комнате тихо, только потрескивают дрова в камине. Он улыбается и шепчет:
— Золотые века впереди…

Эпилог

1869 год. Николая Фёдоровича Щербины больше нет. Но его стихи живут. Они звучат на вечерах, их цитируют в спорах, они напоминают о том, что Россия — это страна противоречий, где европейские слова соседствуют с азиатскими поступками, где прошлое и будущее сплетаются в один узел.

И где, несмотря ни на что, золотые века всегда впереди.



____________________________________________

ЩЕРБИНА, Николай Федорович (1821–1869), поэт

Щербина Н. Ф. Избр. произв. – Л., 1970.

4. Я слишком русский человек, чтоб сделаться славянофилом.
«Бергу и другим немцам славянофилам», эпиграмма (1858; опубл. 1872)
; Щербина, с. 274

5. Горе отжившим и горе нежившим!
«Миг» (1846; опубл. 1850).
; Щербина, с. 94
6. Монтаньяры Вшивой Горки!
«Красный цвет лишь дурню мил!»
«Московским красным», эпиграмма (1858; опубл. 1872).
; Щербина, с. 274
О кружке московских западников, собиравшихся в салоне Е. В. Салиас де Турнемир (Е. Тур) на улице Швивая горка (в просторечии – Вшивая горка).

7. Мы – европейские слова
И азиатские поступки.
«Мы», эпиграмма (1860; опубл. 1873).
; Щербина, с. 284

8. Когда был в моде трубочист,
А генералы гнули выю,
Когда стремился гимназист
Преобразовывать Россию.
«Наше время», эпиграмма (1867); опубл. в очерке Н. С. Лескова «Загадочный человек» (1870).
; Щербина, с. 308

9. И чем древнее ваши предки,
Тем больше съели батогов.
«Ответ грека на эпиграмму русских» (1859; опубл. 1872)
; Щербина, с. 281

10. Подожди, подожди, подожди:
Золотые века впереди!
«После бала» (1849; опубл. 1856).
; Щербина, с. 190
Восходит к изречению К. А. Сен Симона: «Золотой век, который слепое предание относило до сих пор к прошлому, находится впереди нас» (эпиграф к «Рассуждениям литературным, философским и промышленным»).
; Сен Симон К. А. Избр. соч. – М.; Л., 1948, т. 2, с. 273.

11. Не слышно на палубах песен.
«После битвы» (1843; опубл. 1844).
; Щербина, с. 353
С 1852 г. – романс на музыку А. А. Гурилева; в переработанном виде стал песней «Раскинулось море широко».

12. Раскинулось небо широко,
Теряются волны вдали…
Отсюда уйдем мы далёко,
Подальше от грешной земли!
«После битвы».
; Щербина, с. 354

13. Появилась она, расцветая,
И в расцвете своем умерла…
«Смерть весны» (1859).
; Щербина, с. 207

14. Как высоко твое, о человек, призванье!
«Человек» (1847; опубл. 1851).
; Щербина, с. 191

15. Себя зовет Шекспиром русским Гостинодворский Коцебу.
«Четверостишие, сказанное близорукой завистью» (1853; опубл. 1873)
; Щербина, с. 265
Эпиграмма написана в связи с постановкой комедии А. Н. Островского «Бедность не порок».