16. Богемная жизнь и беременность

В 1908 году Любовь Блок участвовала в гастрольной поездке Всеволода Мейерхольда. Выступала она под псевдонимом Басаргина. Многие считали, что таланта актрисы в ней не было, но она очень много работала над собой. Пока она была на гастролях, Блок расстался с Волоховой. А у Любови Дмитриевны завязывается новый роман - в Могилеве она сходится с начинающим актером Дагобертом (Константином Давидовским), на год моложе ее. Об этом увлечении она немедленно сообщает Блоку. Они вообще постоянно переписываются, высказывая друг другу все, что у них на душе. Об этом ярком любовном эпизоде в ее богемной жизни она оставили воспоминания в своих мемуарах: В них она называла возлюбленного "паж Дагоберт":

"Мы сидели в моем маленьком гостиничном номере, на утлом диванчике. Перед нами на столе лежал, как предлог для прихода ко мне, какой-то французский роман. Паж Дагоберт усовершенствовался в знании этого языка, а я взялась ему помогать, чтобы избегнуть поиска в словаре, на которые, действительно, уходит много времени, а его было у всех нас очень мало. Однако и для нас не ‘‘прошли времена
Паоло и Франчески . . . “
Когда пробил час упасть одеждам, в порыве веры в созвучность чувств моего буйного
пажа с моими, я как-то настолько убедительно просила дать мне возможность показать себя так, как я этого хочу, что он повиновался, отошел к окну, отвернувшись к нему. Было уже темно, на потолке горела электрическая лампочка - убогая, банальная. В несколько движений я сбросила с себя все и распустила блистательный плащ золотых волос, всегда легких, волнистых, холеных.
В наше время ими и любовались, и гордились. Отбросила одеяло на спинку кровати. Гостиничную стенку я всегда завешивала простыней, также спинку кровати у подушек. Я протянулась на фоне этой снежной белизны и знала, что контуры тела еле-еле на ней намечаются, что я могу не бояться грубого, прямого света, падающего с потолка, что нежная и тонкая, ослепительная кожа может не искать полумрака... Может быть Джорджоне, может быть Тициан... Когда паж Дагоберт повернулся...
Началось какое-то торжество, вне времени и пространства. Помню только его восклицание: “А - а - а ... что же это такое?" Помню, что он так и смотрел издали, схватившись за голову, и только умоляет иногда не шевелиться ... Сколько времени это длилось? Секунды или долгие минуты... Потом он подходит, опускается на колено, целует руку, что-то бормочет о том, что хочет унести с собой эти минуты, не нарушив ничем их восторга... Он видит, что я улыбаюсь ему гордо и счастливо и благодарным пожатием руки отвечаю на почтительные поцелуи.

На спектакле, конечно, мой паж Дагоберт уже ходит чернее тучи, так смотрит, что я бегу от него, боюсь, что бьющая меня лихорадка будет слишком заметна другим. И все же где-то на сцене он успевает почти проскрежетать около моего уха: "Теперь-то я уж больше не уйду" ... И начался пожар, такое полное согласие всех ощущений, экстаз почти до обморока, экстаз, может быть и до потери сознания - мы ничего не знали и не помнили и лишь с трудом возвращались к миру реальности.

И все же первые минуты остаются несравненными. Это безмолвное обожание, восторг, кольцо чар, отбросившее, как реальная сила - этот момент лучшее, что было в моей жизни. Никогда я не знала большей “полноты бытия, большего слияния с красотой, с мирозданием. Я была я, какой о себе мечтала, какой только надеялась когда-нибудь быть..
Неужели бывают люди одинаковые, понимающие друг друга во всем и живущие общей жизнью с головы до пят? Неужели бывает это счастье? Я его не знала. С каждым
была только одна какая-нибудь область общая, понятная. Даже потом среди просто "любовников": со всяким по-разному и только одна общая струна.
Паж Дагоберт был мне самым близким в святом-святых моей жизни. В нем жило то же благоговение перед красотой тела и страсть его была экстатична и самозабвенна.
Пусть благодарность за эти шаги живет на этих, порою слишком жестких страницах. Я благодарна Вам и сейчас, на старости лет, паж Дагоберт, никогда этой благодарности не теряла.."

Но тут Блок замечает в ее письмах какие-то недомолвки... Все разъясняется в августе, по ее возвращении: она ждала ребенка. Она не хотела ребенка, не видела себя в роли матери.

Затаилась, ушла в покорность судьбе, горько оплакивая «гибель своей красоты». (Ей, видимо благодаря поклонению Блока, было свойственно сильно преувеличенное представление о своей наружности.) 

Разгульная богемная жизнь закончилась нежеланной беременностью. Это была расплата, о которой Любовь узнала с ужасом: "С ранней, ранней юности предельным ужасом казалась мне всегда возможность иметь ребенка. Когда стал приближаться срок нашей свадьбы с Сашей, я так мучилась этой возможностью, так бунтовало все мое существо, что даже решилась сказать все прямо Саше, потому что он заметил, что я о чем-то непонятно терзаюсь. Я сказала, что ничего так не ненавижу на свете, как материнство, и так его боюсь, что бывают минуты, что готова отказаться от брака с ним при мысли об этой возможности. Саша тут же успокоил все мои страхи: детей у него никогда не будет..
В безумную мою весну 1908 года я ни о чем не думала, по-прежнему ничего не знала о прозе жизни. Вернулась в мае беременной, в предельном, беспомощном отчаянии. Твердо решила устранить беременность, но ничего не предпринимала, как страус пряча голову под крыло: кто-то где-то при мне сказал такую нелепость, что делать это надо на третий месяц. Решила, значит, после лета, после сезона в Боржоме...
С Д. порвала глупо, истерично, беспричинно. Чувство, что я на краю гибели, не покидало меня. ..
Но пришел август, приехала в Петербург. Саша был тут. Я бросилась к докторам. Но к хорошим и почтенным. Они читали мне нотацию и выпроваживали. Помню свое лицо в зеркале - совершенно натянутая кожа, почти без овала, громадные, как никогда ни до, -ни после, полусумасшедшие глаза. Я брала в руки страницу объявлений
в "Новом времени", руки падали, и я горько плакала - знала, это будет верная смерть /пятно на линии жизни/.
Подруги не было, никого не было, кто бы помог и посоветовал.
Саша - тоже что-то вроде нотации: пошлость, гадость, пусть будет ребенок, раз у нас нет, он будет наш общий. И я спасовала, я смирилась. Пусть будет так. Против себя, против всего моего самого дорогого..."

Любовь чувствовала себя одинокой и брошенной в трудную минуту. Родных рядом не было, мать и сестра были в Париже. Даже Александра Андреевна в Ревеле; она очень любила всякое материнство и детей, но и ее не было. Саша очень пил в эту зиму и совершенно не считался с ее состоянием. И подруг моих никого не было в Петербурге.
Старая наша "Катя", бывшая папина горничная, сокрушенно качала головой: кабы барин был жив, не такой бы уход был - папа обожал детей и внуков.
Наступила время родов. Четверо суток длилась пытка. Хлороформ, щипцы, температура сорок, почти никакой надежды, что бедный мальчик выживет. Он был вылитым портретом отца. Роженица видела его несколько раз в тумане высокой температуры. Но молока не было, его перестали приносить. Любовь лежала в одиночестве и ей казалось, что она умирает..  Думала: "Если это смерть, как она проста ..." Но умер сын, а она нет...

Родившийся мальчик прожил всего восемь дней. Блок сам похоронил младенца и часто потом навещал могилу.

…На следующий день после похорон, поздним вечером, два опустошенных и одиноких человека уехали в международном экспрессе по маршруту Петербург — Вена — Венеция.

После охватившей ее в 1908 году лихорадки и наступившего за тем кризиса Любовь Дмитриевна какое-то время пыталась восстановить семейную жизнь. Но хватило ее не надолго. Она опять увлеклась сценой, и снова театр увел ее от Блока. Располагая после смерти отца средствами, она финансировала постановки Мейерхольда.

***
После смерти Александра Блока, в феврале 1923 года, была приглашена на должность художественного руководителя в клубный «Молодой театр», который переехал в Дом просвещения им. Некрасова.

Историк балета и балетовед. Позже посвятила себя изучению истории классического танца, собирала материалы по истории балета. Автор многих статей на балетную тему. Её книга «Классический танец: История и современность» считается фундаментальной в области советского балетоведения. Также написала воспоминания «И быль, и небылицы о Блоке и о себе».
Учитель. Давала уроки актёрского мастерства

***
После революции, когда прислуги в доме Блоков уже не было, хозяйничать взялась Любовь Дмитриевна – неумело и нервно. Спокойно никак не получалось, т.к. ей, по воспоминаниям М. А. Бекетовой, «приходилось утром ходить на базар и получать пайки, к 12 часам поспевать на репетицию и, вернувшись к четырем часам, сломя голову готовить обед. После обеда спешить на спектакль и поздно возвращаться домой уже без трамвая». Издерганная, замотанная бытом, Любовь Дмитриевна бурно ссорилась с матерью Блока, Александрой Андреевной, посылала ее торговать на толкучке. Отношения становились невыносимыми, вновь и вновь возникал разговор, что «надо разъезжаться»…

Потом — Гражданская война, и Блокам стало не до выяснения отношений: «Мороз. Прохожие несут какие-то мешки. Почти полный мрак. Какой-то старик кричит, умирая с голоду…» — мрачно описывает Блок в дневнике.

В 1920 году она поступает на работу в театр Народной комедии, где у нее вскоре завязывается роман с актером Жоржем Дельвари (Георгий Ильич Кручинский), он же - клоун Анюта. Ей "страшно хочется жить", она пропадает в обществе своих новых друзей.

В тот последний, 1921 год он особенно мучился: ему стало окончательно ясно, что на всем свете у него было, есть и будет только две женщины — Люба и «все остальные». В апреле он уже был болен...

К 1921 году состояние их маленькой семьи приблизилось к катастрофе.

На несчастного поэта нападали приступы ярости. Он бил посуду, не мог спать ночью… Агрессия сменялась апатией и упадком сил. Смерть стала для поэта освобождением.

По свидетельству Корнея Чуковского, Блок заболел психическим расстройством только в марте 1921 года, «но начал умирать раньше, еще в 1918 году… сразу после написания «Двенадцати» и «Скифов». По крайней мере, написав «Двенадцать», поэт по существу навсегда замолк…

Врачи не могут сказать, что это за болезнь. Постоянно высокая температура, которую нельзя было ничем сбить, слабость, сильные боли в мышцах, бессонница... Ему советовали уехать за границу, а он отказывался. Наконец согласился уехать - но не успел. Он умер в тот день, когда прибыл заграничный паспорт - 7 августа 1921 года.

Последняя прогулка: с Любой по любимым местам — по Мойке, по Неве…
Последние дела: разобрал архив, сжег некоторые записные книжки и письма.
Последняя строка: «Мне пусто, мне постыло жить!»

…Любовь Дмитриевна пережила мужа на восемнадцать лет. Изучала искусство балета, писала статьи и книги о хореографии. Располневшая, с тяжелой болезнью сердца, она уже совсем не походила на ту Прекрасную Даму, которой поэт посвящал свои стихотворения. В 1939 году, по одной версии, к ней пришли литературоведы – по договоренности с нею забрать бумаги Блока: письма, дневники. По другой – зашла проведать актриса Веригина. Умерла она внезапно: открыв дверь, Люба вдруг сияющим взором уставилась на что-то за их спинами, произнесла: «Са-а-ашенька!» – и упала замертво.

В среде богемы долго ходили слухи о странной болезни Блока, как-то слишком быстро унесшей его в могилу, и о смерти его жены… Все сходились лишь в одном: ему надоело ждать свою Прекрасную Даму на перепутье параллельных миров, и он пришел к ее порогу сам…

***
 В 1912 году принимала участие в летней антрепризе Мейерхольда в Териоках, где не только выступала как актриса, но и финансировала постановки.