Вурдалак

               
                Глава 1
     Жил – был один старик. И вот его не стало. Был у него единственный любимый сын, когда он родился, старик был ещё совсем молодым человеком. Рождение ребёнка молодой человек принял, как дар божий. Он заранее выбрал имя сыну, но жена его Монде записала в метрику сына под другим именем, и имя сие незримой чёрной печатью легло на душу младенца. Молодой человек не смог простить жену свою за непослушание. Черным светом, светом тьмы, как казалось ему, веяло от этой женщины. Их жизнь цельная и счастливая распалась на две части: первая полная любви и согласия закончилась с рождением ребёнка, вторая скандальная, полная злобы и ненависти друг к другу ознаменовалась его рождением.  До года мать вскармливала младенца грудным молоком, а затем молодой человек стал воспитывать сына сам. В душе своей, а иногда и вслух он называл сына светлым именем, но среди людей он вынужден был звать его Балтазар, так как записано в церковной книге. 
     Младенец рос, он был тихим спокойным и разумным мальчиком. Молодой человек, как мог, ограничивал влияние матери на подрастающего сына, он сам воспитывал его, обучал тому, что умел, следил за его здоровьем. В свободные от работы дни молодой человек брал сына с собой на охоту. Он смастерил ему из ивовой ветви лук, нарезал стрел и водил его повсюду с собой, рассказывал об увиденных растениях и деревьях, о птицах, цветах и зверьках, которые попадались им в окрестностях монастыря, где молодой человек служил привратником. Он любил природу, дикие заросли лесов и прибрежных кустарников, окружавших озёра со светло – голубой водой. Там он мог вдвоём с сыном с удочками или стрелами в руках часами просиживать на берегу озера, рассказывать ему истории о деревьях или рыбах, которых они удили в тот момент. Отец был замечательным рассказчиком, и мальчик с удовольствием слушал его истории о растениях и животных, очень похожие на сказки, в которых деревья и птицы, звери и цветы разговаривали, пели, влюблялись и огорчались словно люди. Вот одна из таких историй.

     «Давным-давно на этом озере жили птицы с розовым оперением. Они вили свои гнёзда на том высоком обрывистом холме, который Гремучий ручей, вытекающий из озера, отделял от леса. Тёмный хмурый лес был полон диких алчных зверей, желающих полакомиться малыми детушками-птенцами гордых птиц и разорить их гнёзда. Но полноводный быстротекущий стремящийся к реке ручей охранял заповедный холм и словно божья рука оберегал прекрасных птиц от разорительных набегов хищных зверей и завистливых людей-охотников. Птенцы, появлялись из розовато-белых скорлупок-яиц совершенно беспомощными, они с трудом поднимались на тоненькие хрупкие ножки, подходили к отцу и приветствовали его еле слышным попискиванием. Отец отвечал им гортанным клёкотом и принимал в свои объятия, согревая их своим могучим тёплым телом. Он оберегал только что появившихся на свет птенцов от холода, дождя и зноя и от диких хищных птиц-коршунов, которые так и вились над холмом в поисках пищи. Мамы-птицы слетали с холма на гладь голубого озера, плавали по его спокойным заводям, отыскивая в воде мелких рачков, насекомых, червячков и кормили ими своих новорожденных птенцов. Часто с молодым выводком оставалось всего несколько сильных птиц-лебедей для охраны-обороны от неожиданных нападений хищников или змей во множестве расплодившихся на каменистых отмелях прибрежных скал. Птенцов собирали в одном укромном месте, словно в яслях, ни на минуту, не оставляя без присмотра. Другие птицы непрерывно подлетали и кормили галдевших птенцов, наполняя их открытые рты живительной пищей. Наевшись, птенцы засыпали, но не смыкали глаз их сторожа.                                Однажды два хищных коршуна атаковали спящих птенцов. Трое розовокрылых птиц смело выступили на защиту своих детей. Коршуны, не достигнув земли, видя, что розовые птицы устремились им навстречу, увернулись и стремительно напали на замешкавшегося у земли лебедя, который, разбежавшись, не успел ещё оторваться от поверхности земли. Удар крючковатых клювов и острых когтей хищников опрокинул розовую птицу на спину. Он вскрикнул от боли, но не отступил, взмахнул сильными могучими крыльями и вцепился клювом в горло одного из коршунов. Другой коршун вырывал клочки перьев и мяса из тела птицы. Птицы-лебеди, услышав шум борьбы на холме, поспешили на помощь своим соплеменникам, двое из них напали на коршуна клевавшего беззащитного лебедя и обратили его в бегство. А второй коршун придушенный смертельной хваткой раненого, но не отступившего лебедя, мёртвым камнем скатился с холма, и волны озера прибили его к противоположному берегу, где его собратья – падальщики уничтожили хищную птицу, от которой остались только голые кости. Птица, пострадавшая от коршунов была очень слаба, Соль, так его звали, истекал кровью. Исольда супруга Соля полетела на отмель, возвышавшуюся посреди озера и принесла оттуда траву останавливающую кровь и заживляющую раны. Птицы знали свойства трав и целебных источников, бивших ключами из расщелин холма. Исольда ухаживала за раненым мужем и маленьким сыном, ни на минуту не покидая их. Соплеменники помогали ей делясь добытой на озере пищей с семьёй героя Соля. Раны зажили, сломанное крыло срослось, но Соль не мог летать, он оставался нянькой при подрастающих птенцах. Это тяготило храбрую птицу, его манило, звало к себе небо. Он подолгу стоял на краю обрыва, с тоской смотрел на голубовато-розовое в лучах заходящего солнца озеро, на кроваво-красную полосу заката, на темнеющее бескрайнее, бездонное небо и мечтал. Мечтал об одном взмахнуть бело-розовым крылом, подняться в воздух и лететь, лететь, не зная усталости, поднимаясь под самые облака, и облетев всё озеро, плавно опуститься на прозрачную голубую гладь озера».         
    -   Эх, сынок, кто бы знал, как мне хочется взлететь в небо. И почему люди не могут летать, как птицы. Небо, простор, дальние страны. Свобода и воля. Понимаешь?
- А как же мама? Родные?
- Ты ещё мал, сынок. Родина много значит для человека и то место, где родился и вырос навсегда остаётся где-то в потаённом уголочке сердца или не знаю там чего…. Памяти, разума. Засядет где-то там, в мозжечке и не даёт покоя. Зудит и зудит. И не поймёшь, чего тебе не хватает. Вроде всё есть, в избытке даже, ан нет. Тянет в родные края и всё тут. Хоть плачь. Одним словом – ностальгия.
- А, что такое ностальгия?
- Тоска по Родине и есть. Но полетать, взлететь и обозреть родную землю с птичьего полёта, ох как хочется. Увидеть, что там за морем, за западными горами, там, где прячется солнце. Посмотреть, что за люди там живут, какие у них обычаи и нравы.
- Отец, что было с птицами дальше? Соль так никогда и не смог летать?
- Поплавок. Посмотри, посмотри, сынок, у тебя клюёт…. Осторожно, не упусти рыбу. Подтягивай, подтягивай. Молодец!
Отец забежал по колено в воду и взял в руки крупную трепыхавшуюся на крючке рыбину. Выбежал на берег.
- Вот это да! Удача улыбнулась тебе. Такой крупной рыбы ты ещё никогда не ловил.
Он снял рыбину с крючка и положил в корзину. Удивлённо посмотрел на нахмурившегося сына.
- Что случилось? Ты не рад?
- Ты в прошлый раз поймал десять таких рыб и сегодня шесть ещё крупнее, чем я.
- О, вот в чём дело. Я ловлю рыбу много лет. И мой отец когда-то промышлял на этом озере…. Понимаешь?
- Нет.
- У меня опыт и сноровка. А я был рад, о, как я был рад своей первой пойманной рыбёшке. Помню, как я радовался первому пойманному мной пескарю. Отец похвалил меня, и мы с ним бегали по берегу, взявшись за руки, а другие рыбаки усмехались нам вслед…. А затем мы встали вместе с ним на колени и вознесли хвалу господу, ниспославшему мне удачу.
- Иди сюда, помолимся.
Они встали на колени на мокрый песок, повернувшись к востоку, и прочли благодарственную молитву. Трижды перекрестились. Поднялись.
- Почему бог не даёт мне столько же рыбы, как тебе?
- Ты завидуешь, отцу?
- Да, завидую. Я молюсь богу чаще, чем ты. Хожу в храм. Почему бог не любит меня.
- Это не так сын. Бог тебя любит. Он всех любит. Зависть — это грех. Чёрная зависть – смертный грех. А завидовать собственному отцу, который любит тебя, как сердце своё, не стоит. Ещё не много терпения и ты будешь удить не хуже меня. Собирайся. Идём в город. А по дороге я тебе расскажу историю про птиц. Сколько успею, конечно, остальное в другой раз. На чём я остановился?
- Соль очень хотел летать, помнишь?
Они собрали свои нехитрые пожитки. Отец взял на плечо корзину с уловом. И пошли по тропинке, огибающей озеро, в город, стоящий на берегу реки, вытекающей из озера с розовым песком.
     «Исольда, возлюбленная Соля, как могла, успокаивала мужа. Она подбадривала его и призывала к терпению.
- Дорогой, любимый мой, – говорила она, прижавшись крылом к мужу, и положив белорозовую голову ему на плечо – это чудо, что ты выжил. Понимаешь!? Я неустанно благодарю бога за то, что он не разлучил нас с тобой. Трава – луч жизни и целебная вода источника помогли тебе.
- Да, да. Я понимаю. Я благодарен тебе за заботу. Ты верный и преданный друг…. Но я должен летать. Я не могу не летать. Небо зовёт меня. Я – птица!
- Ты будешь летать. Попросту ещё рано. Крыло твоё не окрепло. И, по-моему, это произойдёт уже скоро.
- Что произойдёт? 
- Ты полетишь.
- Правда? Откуда ты знаешь.
- Я вижу. Ты делаешь успехи. Ты уже перелетаешь с бугорка на бугорок, когда спешишь за птенцами. Скоро ты вместе с ними сможешь спуститься по отлогому краю холма к озеру, и не будешь больше плескаться в этой луже у родника. А озеро даст тебе новые силы. Соль ты научишь птенцов летать и в том числе нашего сына Венсола, и они полюбят небо как ты и будут преданы ему до последнего вздоха.
Они посмотрели на спящего в дальнем углу гнезда-норы на тёплой подстилке сына и улыбнулись.
- Я очень хочу, чтобы всё сказанное тобою, дорогая, исполнилось.
- Всё так и будет. Верь мне. Так решил бог. Хвала всевышнему. Аминь. Ох, что-то я устала сегодня. Давай спать.
- Спокойной ночи, Исольда.
Прикрыв сухим камышом звёздное небо, заглядывавшее в их норку, Соль и Исольда уснули рядом.
     В дальнейшем всё так и случилось, как говорила Исольда …».

- Отец, почему мы не живём вместе с мамой? Я так редко её вижу.
- Сынок, я не хочу сейчас говорить об этом. Когда ты станешь старше, думаю, сможешь понять и простить…. Ну, ты сам знаешь, твоя мать словно призрак, она, то есть, то её как бы и нет совсем. Эти её постоянные бесследные исчезновения, которые она не может и не хочет никому объяснять. Где она, куда пропадает на столько дней и ночей, никто не знает. Странно. Я, её муж, даже не знаю, откуда она родом, кто её родители. Стражники у ворот не видят, когда она уходит из города, не знают, когда возвращается. Я спрашивал. Смеются.
- Мама – колдунья?
Отец остановился, шагнул с тропинки на зелёную траву, поставил корзину на землю. Сам присел рядом, притянул к себе сына.
- Никому не говори этого, сынок. И думать об этом забудь, если любишь маму. А ты ведь её любишь? Правда. Я это читаю в твоих глазах.
- Да. И мама меня тоже любит.    
- Твои слова могут стоить жизни тебе малыш и твоей матери. Да и мне, мы одна семья.
- Так говорит дядя Дрон.
- Вот как. Я поговорю с ним. Впрочем, это я виноват, сынок.
- В чём, отец?
- Я рассказал ему о нас с матерью. Поделился с ним болью своей души. Считал его другом. Ах, Дрон, Дрон… при вашем разговоре был кто-нибудь из братьев.
- Нет. Мы с ним ходили в поле собирать травы. Я сказал, что был у мамы. И видел странный сон той ночью: будто бы мама крепко-крепко целует меня в уста и вдувает в меня сильную могучую силу, а потом мы вместе с нею летали на гору, где я видел страшных чудищ. Тогда-то брат Дрон и сказал, что мама – колдунья.
- Ты мне не рассказывал об этом. Я должен поговорить с Монде о твоём сне. Или ты опять фантазируешь. Ты всё придумал, Балтазар. Говори!
Иосиф пристально посмотрел в глаза сыну, встряхнул его.
- Нет. То есть да. Я всё придумал, придумал. Не запрещай мне видеться с ней. Не запрещай! Я выучу все молитвы, весь псалтырь. Только отпусти меня к матери. Отпусти!
- Успокойся. Не кричи. Люди смотрят на нас. Хорошо, я не буду запрещать тебе, видеться с ней. Но в эту субботу ты будешь наказан за свою невоздержанность. Ты дал слово. Выучишь псалтырь, и будешь петь в монастырском хоре соломоновы песни. К тому же, если получишь хоть одно замечание от братьев-учителей или не выполнишь их наказы за эту неделю, не пойдёшь и в следующую субботу. А будет всё хорошо, пойдём вместе и поздравим её с рождеством Богородицы.
- Мама не любит храм, и праздники бога нашего не соблюдает. Она мне сказала, что бог не спасёт ни меня, ни тебя…
- Не богохульствуй, сынок. Злой дух поселился в душе матери твоей, она больна с некоторых пор. Молись за неё, как и я молюсь, и господь наш спасёт душу её.
- Ты по-прежнему любишь маму…
- Она жена моя перед господом и мать сына моего единственного, и я жажду исцеления её. Душа её, да откроется господу нашему. Аминь.
Внезапно налетевший столб чёрной пыли накрыл отца с сыном. Иосиф крепче прижал сына к себе и ухватил опрокинувшуюся корзину с рыбой.
- Что это? – испугался Балтазар.
- Это ветер, сынок. Только ветер. День клонится к своему завершению и нам нужно спешить, чтобы успеть в город, пока ворота открыты. И рыба должна быть поджарена к вечеру или запечена. Дрон знает, как её приготовить. Он отличный повар. Тебе нравится, как он готовит.
- Да. Особенно каша с изюмом и пастила.
Они поднялись и зашагали, взявшись за руки, к мосту через ров, преграждавший подходы к стенам города.
- А мясо барашка в горшочках и угорь в фольге….
- Вкусно. Только он готовит это к Великому празднику. Один раз в год.
Солнце, усталое солнце спешило уйти на покой, спрятаться от людских глаз за горизонтом. Дать отдых людям тем, кто трудился весь день, не покладая рук, и тем, кто праздно шатался, не зная, куда себя деть и тем, кто, возлежа на ложе, командовал, презренными, по его мнению, слугами. Потому, как солнце от бога и люди от бога и жизнь их устроена так, как хочет того бог. 
- Жаль. Но если бы мы могли, есть вкусную пищу каждый день, тогда не было бы ощущения праздника. Понимаешь? О, посмотри, посмотри какие бабочки. Красавицы. Летят прямо к солнцу, летят и о чём-то переговариваются. А крылышки, так и блестят, переливаются в солнечных лучах.
Они остановились у самых крепостных ворот, обернулись, проследили полёт пары бабочек и затем вошли в город.
- Отец, разве бабочки могут разговаривать, как люди.
- Как люди конечно нет. Они говорят на своём языке. Весь мир живой, господь каждую травинку наделил жизнью, и каждая травинка переговаривается с другой такой же на своём языке. И деревья, и птицы, и звери, и рыбы, да, да не смейся, все говорят. Каждой живой твари её судьба предначертана свыше. Все говорят, кузнечики слышишь, стрекочут. Только мы не знаем о чём. Помнишь, в монастырь приезжал легат от архиепископа. Он тоже лопотал по-своему, никто не мог понять. Если бы не толмач, приехавший с ним, мы бы ничего не поняли…
- Эй, дорогу! – закричал им, тянувший в поводу, гружённого вьюками мула, купец. Дайте дорогу.
Отец и сын отступили к глинобитной ограде, пропустив мулов и погонщиков. И молча пошли дальше. Скоро узкая улочка с глинобитными домишками закончилась. Они вышли на площадь, на которой за высокой каменной оградой возвышался монастырь, где жили отец с сыном. Иосиф постучал в закрытые обшитые кованым железом ворота. Открылось зарешёченное оконце, выглянул старик-привратник, сменщик Иосифа, открыл калитку.
- А это, вы бродяги. Как улов?
- Слава богу. Улов не плохой. Балтазар нынче поймал самую крупную рыбу.
- О, какая удача! Молодец, пострел.
- Сынок, иди в келью, готовься к вечерней службе. А я отнесу рыбу на кухню брату Дрону.