Сара. Свинг из другой жизни

Глава 1.
Кабинет профессора Айвена Романа пах так, как могут пахнуть только места, где время остановилось. Не кондиционером и офисной пылью — старым деревом, натёртым до маслянистого блеска паркетом, кожей кресел, впитавшей тепло десятков пациентов, и чем-то ещё, неуловимым, сладковато-пряным, что тянулось от каминной полки. Там, среди безделушек и потрёпанных томов, стояла статуэтка совы. Перламутр переливался в свете настольной лампы с зелёным абажуром — то молочно-белым, то вдруг глубоким, больным фиолетовым, будто сова жила своей отдельной жизнью и дышала в такт тикающим на стене часам.
Профессор сидел в высоком кресле с прямой спинкой, откинувшись так, чтобы статуэтка оставалась в поле зрения. Ему нравилось смотреть на неё в минуты затишья. Нравилось то, как свет меняет оттенки перламутра, превращая одну и ту же вещь в разную — в зависимости от того, с какой стороны на неё упадёт луч. Это было напоминанием: всё течёт, всё меняется, даже то, что кажется незыблемым.
Он не слышал шагов. Белла всегда ходила бесшумно — за тридцать лет работы секретаршей она научилась появляться там, где её ждут, и исчезать, когда не нужна. Сегодня она возникла на пороге с чашечкой в руках, и запах ударил раньше, чем она успела открыть рот.
Кофе был горячим, пряным, с нотками кардамона и горького шоколада. Айвен втянул носом воздух и на секунду прикрыл глаза. Этот запах всегда возвращал его в Лондон, в маленькую кофейню на Сохо, где он пил такой же в молодости, когда только начинал свой путь. Но Белла уже заговорила, и прошлое растаяло.
— Беллочка, вы так добры ко мне!
— Айвен Романович, к вам посетитель, вернее посетительница. Ваша Сарочка!
Он поставил чашку на блюдце — фарфор тихо звякнул.
— Сколько раз можно говорить? Просто профессор Айвен Роман. У нас нет отчества. — Он сделал паузу, вздохнул, но без раздражения. — Сарочку просите немедля.
Белла кивнула и исчезла за дверью так же бесшумно, как появилась. Айвен остался один. Он поправил бабочку — бордовую, чуть асимметричную, с потёртостями на сгибе, — и перевёл взгляд на сову. В свете лампы один из лепестков перламутра вдруг стал почти чёрным.
Дверь открылась.
Сара вошла так, будто боялась нарушить тишину. Движения её были плавными, почти невесомыми — она не шла, а струилась между креслами, и воздух в кабинете вдруг стал плотнее, тяжелее. Айвен не сразу понял, отчего. Потом осознал: запах. У неё был свой запах — белый чай, ваниль и что-то ещё, совсем лёгкое, цветочное, как жасмин после дождя. Этот запах смешивался с кофе и старым деревом, и получалось что-то странное, щемящее, от чего хотелось закрыть глаза и никуда не уходить.
Она села в кресло напротив, не прислоняясь к спинке. Бежевый плащ мягко облегал плечи, волосы — пепельные, с лёгким золотистым отливом — падали на лицо, и она отвела их привычным движением, обнажив высокие скулы и тонкую линию шеи. Красота её была не кричащей, не той, что бросается в глаза и заставляет оборачиваться. Она была тихой, почти болезненной. Хрупкой, как старый фарфор, который страшно трогать, но невозможно не смотреть.
Айвен отметил это про себя. И ещё одно: глаза. Ярко-голубые, почти прозрачные, с той особенной чистотой, которая бывает у людей, видевших слишком много боли и научившихся не показывать её. Но он знал: во время гипнотического сеанса они станут серыми. Не просто серыми — холодными, как вода в горной реке. Он видел это уже много раз, и каждый раз его поражала перемена.
Он не спешил говорить. Ждал. Сара тоже молчала, глядя на статую совы на каминной полке.
— Вы сегодня улыбчивы, — сказал он наконец. — Погода радует?
— Погода серая, профессор. — Она чуть повернула голову, и свет лампы упал на её лицо, высветив едва заметные тени под глазами. — Но я спала лучше. Почти без снов.
— Почти?
— Почти. — Она улыбнулась уголком губ, и в этой улыбке было что-то детское, доверчивое. — Один сон был. Но не страшный. Тёплый.
Она замолчала, и Айвен не стал нарушать тишину. Он знал: нельзя торопить такие вещи. Правда приходит только в тишину.
— Я вчера разговаривал с Жаном, — сказал он мягко, как бы между делом, беря со стола карандаш и начиная вертеть его в пальцах. — Он рассказал интересный эпизод. Про танец.
Сара не вздрогнула, но что-то в её лице изменилось. Не напряглась — замерла. Как животное, учуявшее опасность.
— Свинг, — продолжил Айвен, не глядя на неё. — Жан сказал, что вы танцевали свинг. Хотя он никогда не учил вас этому.
Она смотрела прямо на него. Долго. Так долго, что Айвен почувствовал, как воздух в кабинете стал гуще, плотнее. Даже часы, казалось, затикали тише.
— Это ни отсюда, профессор, — сказала она наконец. Голос её был тихим, чуть хрипловатым, как будто она только что проснулась или долго плакала. — Свинг был в другой жизни. В другом времени.
Айвен отложил карандаш и сложил пальцы домиком перед грудью. Его взгляд скользнул влево, туда, где у стены, в тени книжного шкафа, стояли его спутники. Девочка в платье с красной отделкой сегодня улыбалась. Что бы это значило?
— Интересно будет послушать, моя дорогая, — сказал он, возвращая взгляд к Саре.

Глава 2.
Сара провела ладонью по подлокотнику кресла. Кожа была прохладной, гладкой, и она чувствовала под пальцами каждую пору, каждую трещинку, оставленную временем. Это помогало. Тактильные ощущения всегда помогали ей собраться, когда память начинала выкидывать странные вещи.
— Профессор, я вам уже рассказывала. Некоторые вещи, которые со мной происходят… или происходили, я не могу рассказать подробно. Ввиду слабости моей памяти. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Но скажу одно. И знаю это точно.
Она подняла глаза, и Айвен увидел в них то, что видел уже много раз: смесь страха и облегчения. Страх перед тем, что она скажет. Облегчение от того, что наконец может это произнести.
— Тот, кто танцует со мной в моих снах. В трансах. В тех эпизодах, которые вы называете приступами. Когда я чувствую себя счастливой и кружусь в танце. — Она сглотнула. — Я его люблю. Или любила. В той другой жизни. В том другом месте.
Айвен молчал. Ждал.
— И это не Жан. — Сара произнесла это быстро, как будто боялась, что если скажет медленнее, то не сможет вообще. — К сожалению, Жан у меня не вызывает такие глубокие чувства. Хотя я понимаю, что любима им. По-настоящему. По-земному.
В кабинете стало тихо. Так тихо, что Айвен услышал, как где-то за стеной капает вода — должно быть, кран в подсобке забыли закрыть. Этот звук был ровным, монотонным, как капельница. Как отсчёт времени, которого у всех нас не так много.
— Конечно же, Сарочка, — заговорил он наконец. Голос его был низким, чуть хрипловатым, как у человека, который много курил в молодости, но бросил. — Кому, как не мне, понимать вас. Вы же моя дорогая пациентка.
Он откинулся в кресле, и свет лампы упал на его лицо, разделив пополам — светлую и тёмную половины.
— К настоящему времени вся прогрессивная мировая медицинская наука, включая психологию и психиатрию, не до конца может объяснить процессы и ситуации, которые мы иногда наблюдаем у части своих пациентов. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — И никто, я думаю, с твёрдостью не может вам сказать, что такое норма, а что — не норма. Да и есть ли вообще это понятие? Нормы и не-нормы?
Сара слушала, не перебивая. Её глаза — ярко-голубые, прозрачные — не мигали.
— Вот, к примеру. — Айвен взял со стола ручку и начал чертить ею в воздухе невидимые фигуры. — Возьмём отдельно взятого индивида. В виде условного эксперимента будем выключать его органы чувств. Или импульсы, принимаемые этими органами. Выключим step by step. Сначала зрение. Потом обоняние. Потом тактильную чувствительность. Чувство пространственной дискриминации. И где он окажется?
Ручка замерла в воздухе.
— Или сделаем обратное. Отдельно взятому индивиду, в его мозговые центры анализа входящих афферентных сигналов, подключим сигналы, смоделированные вычислительной машиной. Компьютером. Виртуальный мир, где он будет чувствовать себя счастливым. — Айвен положил ручку на стол и посмотрел на Сару. — И что мы получим в итоге?
Он развёл руками.
— Вопросы… вопросы… вопросы. Сплошные вопросы без ответов.

Глава 3.
Сара не шевелилась. Ей казалось, что если она сделает хоть одно движение, то хрупкая тишина, повисшая в кабинете, рассыплется на осколки, как стеклянный шар, упавший с полки. Айвен смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать. Не оценку, не диагноз, не жалость. Что-то другое. Тёплое. Принимающее.
— Или скажем так, — продолжил он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Ваш собственный компьютер, то есть ваш мозг, начинает ретрансляцию. Повторную трансляцию того, что пережито когда-то и бережно хранится в закоулках вашей памяти. В тех самых щелях, куда мы редко заглядываем, потому что боимся того, что можем там найти.
Он замолчал, давая ей время переварить услышанное.
— И вправе ли мы теперь называть это не-нормой? — спросил он наконец. — Если да, то кто нам дал такое право?
Сара почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от боли — от странного, почти забытого облегчения. Кто-то наконец произнёс вслух то, о чём она думала годами, но не смела сформулировать.
— Или ещё один пример, моя дорогая. — Айвен повернулся к окну, за которым уже сгущались сумерки. — Мой коллега Даглас живёт на Манхэттене. Заведует целым журналом про науку, изучающую человеческий мозг. Но, согласно физике времени, они живут на десять-двенадцать часов позже нас. В другом полушарии. И как получается? Мы для них в будущем?
Он повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку.
— Так что, моя дорогая Сарочка, всё условно. И всё объяснимо в какой-то мере в нашем мире. Просто не всегда теми инструментами, которые у нас есть.
Сара выдохнула. Она не заметила, что задерживала дыхание.
— А что, если… — начала она и замолкла.
— Что? — мягко спросил Айвен.
— Что, если я не хочу знать? Что, если мне достаточно того, что я чувствую?
Он не ответил сразу. Взял свою чашку, отпил глоток остывшего кофе, поморщился.
— Это, Сарочка, самый важный вопрос из всех. И ответ на него есть только у вас.
Она сидела, сжав руки на коленях, и смотрела на статую совы. Перламутр в сумерках почти не светился — только один лепесток, самый маленький, у самого основания, ещё хранил слабое, молочное свечение.

Глава 4.
Они говорили ещё полчаса. О погоде, которая в этом году стояла нервная, с перепадами, как у пациентки с биполярным расстройством. О книге, которую Сара читала перед сном — детектив, где убийцу нашли на третьей странице, и это было так скучно, что она бросила. О том, что в городе открылась новая кондитерская, и там делают пирожные с лавандой, и это отвратительно, потому что лаванда должна быть в саше, а не в еде.
Ни о чём. Обо всём.
Айвен не торопил её. Не задавал лишних вопросов. Просто сидел и слушал, и иногда кивал, и иногда улыбался краем губ. А его спутники — те, кого видел только он — стояли в тени у стены и наблюдали. Девочка перестала улыбаться. Она смотрела на Сару с выражением, которое Айвен не мог расшифровать. То ли жалость. То ли узнавание.
Когда Сара встала, Айвен тоже поднялся. Не для того, чтобы проводить — он никогда не провожал пациентов до двери. Просто из вежливости.
— Спасибо, профессор, — сказала она, уже стоя на пороге. — За… за то, что слушаете. За то, что не боитесь.
— Бояться нечего, Сарочка. — Он чуть склонил голову. — Кроме разве что собственного бесстрашия.
Она улыбнулась — той самой, тихой, светлой улыбкой, от которой у любого, кто увидел бы её, сжалось бы горло. И вышла.
Дверь закрылась с мягким, почти беззвучным щелчком.

Глава 5.
Айвен остался один.
Он постоял у окна, глядя, как Сара пересекает двор, запахиваясь в свой бежевый плащ, как её фигура становится всё меньше, пока не растворяется в сумерках. Потом повернулся и подошёл к каминной полке.
Статуэтка совы смотрела на него пустыми перламутровыми глазами. В темноте кабинета она казалась не украшением, а стражем. Молчаливым, терпеливым, всё понимающим.
Айвен достал из ящика стола трубку. Секвойя, расщеплённая молнией — он купил её много лет назад у старика-резчика из племени Навахо в Аризоне, и тогда старик сказал: «Это дерево выжило. Оно помнит удар молнии. Оно будет напоминать тебе, что ты тоже можешь выжить, даже если небо упадёт на голову».
Он забил трубку дорогим табаком — тем самым, с нотками вишни и дыма. Прикурил от пьезозажигалки, щёлкнув ею с мягким, хриплым звуком. Пламя на секунду осветило его лицо — усталое, сосредоточенное, почти молодое в этом мимолётном свете.
Первый клуб дыма он пустил в сторону совы.
Дым потянулся ленивой, причудливой спиралью, окутал статуэтку, на секунду скрыл её от глаз, а потом растаял, оставив перламутр чистым и холодным. Айвен прищурился, вглядываясь в тонкости резьбы. Он делал это всегда, когда оставался один. Созерцал. Думал. Вспоминал.
Сова молчала. Но её глаза — молочно-белые, с едва заметным фиолетовым отливом — казалось, следили за ним из темноты.
Он затянулся ещё раз. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом кожи, старых книг и кофе, который давно остыл. За окном зажглись огни мегаполиса — тысячи жёлтых, живых, равнодушных глаз.
«Девочка сегодня улыбалась», — подумал Айвен. — «Что бы это значило?»
Он не знал ответа. И, возможно, не хотел знать. Некоторые вопросы лучше оставлять без ответов. Некоторые тайны — без разгадок. Иначе исчезнет то самое, ради чего всё это: удивление, трепет, ожидание чуда, которое, может быть, никогда не случится, но которое делает жизнь не просто существованием.
Айвен выпустил последний клуб дыма, положил трубку в малахитовую пепельницу и откинулся в кресле. Тишина вернулась. Плотная, тёплая, почти живая.
Сова смотрела.
Часы тикали.
Где-то в городе Сара шла по освещённой улице, и её ярко-голубые глаза казались серыми. Где-то в танцевальном зале Жан выключал свет и запирал дверь. Где-то на Манхэттене профессор Даглас пил кофе и думал о том, что его коллега из будущего, наверное, уже спит.
А здесь, в кабинете, пахнущем табаком и временем, старый психиатр созерцал перламутровую сову и знал, что завтра придёт новый пациент с новой тайной. И он снова будет слушать. И снова не найдёт ответа. И, возможно, это и есть самое главное в его работе — не давать ответы, а помогать людям жить с вопросами.
Он закрыл глаза.
Сова продолжала смотреть.
Дым давно рассеялся, но запах остался. Тяжёлый, сладковатый, обещающий.
Ночь только начиналась.