17. Сестра Ангелина

На похоронах отца Блок познакомился со своей сестрой Ангелиной, которая родилась во втором браке отца. В письме к матери из Варшавы поэт Блок рассказал, что сблизился с Ангелиной и описал свои впечатления: «Сестра интересная и оригинальная и чистая, у нас много общих черт (напр. – “ирония”), но в чём-то очень существенном – коренная разница, кажется в том, что она – не мятежна».

В письме же жене он сообщал: «Моя сестра и её мать настолько хороши, что я даже чувствую близость к ним обеим. Ангелина интересна и оригинальна и очень чистая, но совсем ребёнок, несмотря на 17 лет. Мария Тимофеевна удивительно простая и добрая».

Вторая жена отца, Мария Тимофеевна Беляева, была из семьи военных. Все ее пятеро братьев избрали военную карьеру, в том числе и брат Иван, который оказался в эмиграции и оставил воспоминаниям «Записки русского изгнанника». В его воспоминаниях есть сведения о Марии Тимофеевне и об Ангелине Александровне.
Мария Тимофеевна получила хорошее образование, она окончила Смольный институт. После она переехала с отцом в Варшаву, где и произошла встреча с Александром Львовичем. По воспоминаниям Ивана Беляева, Мария с детства отличалась глубокой религиозностью. В 1892 году, 16 марта, в семье Блоков родилась дочь, названная в честь прп. Ангелины Сербской. Через 4 года Мария с дочерью уехала в Петербург, где поселилась у братьев. Поступила классной дамой в Екатерининскую гимназию ведомства Императрицы Марии. Там же училась и подросшая Ангелина.

Ангелина была очень религиозна, что не нравилось поэту, раздражало его. В 1910 году Ангелина поступила в Императорский женский педагогический институт, готовивший преподавательниц для гимназий и классных и домашних наставниц. Институт располагался на Малой Посадской улице, а Блоки в это время жили неподалёку – на углу Большой и Малой Монетной, поэтому Ангелина стала ещё чаще видеться с братом.

Неоднократно Блок предпринимал попытки вывести сестру из религиозного «мрака, ее окружающего». Но все эти его попытки не увенчались успехом. Наоборот, Ангелина убеждала брата вернуться к Церкви, но он говорил ей, что у него своя вера.

В 1914 году Ангелина с золотой медалью окончила Педагогический институт. К сожалению, сильное заикание не позволило ей стать учительницей. Ангелина выбрала другую стезю, они с матерью приняли решение стать сёстрами милосердия. Эта работа стала очень востребованной, в связи с начавшейся Первой мировой войной. Уже в октябре 1914 года Ангелина ухаживала за ранеными в Обуховской больнице.

По воспоминаниям Ивана Беляева, в конце 1916 года у Марии Тимофеевны и Ангелины «уже назревало решение уйти в монастырь; они уже вели об этом переговоры с Леушинским подворьем. Ангелиночка с Лилей, дочерью старшего брата, которая тоже впала в пиетизм, всё время бегали туда, изображая послушниц». Лиля – Елизавета, дочь одного из братьев Беляевых – Сергея.
Почему же Мария Тимофеевна и Ангелина избрали для жития именно подворье Леушинского монастыря? Видимо, неоднократно посещали его. Проживали же Блоки неподалеку, на Сергиевской, 20 (ныне Чайковского). А семья Сергея Тимофеевича еще ближе, на Кирочной, 43. Информация эта, конечно же, заслуживает отдельного исследования.

После революционного переворота Ангелина с матерью и Елизаветой Беляевой уехали из Петрограда в Новгород, где стали служить в лазарете при Мало-Кирилловском Покровском монастыре.

Там же, в лазарете, 4 февраля 1918 года, Ангелина заболела, заразившись от раненых, но работу не оставила. «Несколько дней перемогалась, и скрывала свою болезнь, т.к. много было больных и она не хотела бросать работу» – так писала брату Мария Тимофеевна. Вскоре ей стало хуже. «Наверное, у меня воспаление мозга, никогда в жизни так голова не болела», – призналась она матери. «В первый же день её духовник, чудный старец Гавриил, приобщил её; потом её навестил случайно пришедший схимник, который редко выходит из затвора».

«Ангелиночка уходила от нас так дивно, – вспоминала Елизавета Беляева, – что я не могла желать её выздоровления… Она умирала как святая, окружённая святынями, частицами Мощей, Иконами… Боли в головке были смертельные, она очень страдала, но жалоб даже не было, и в день Соборования со стоном повторяла: “Ах, как мне хорошо”». Мария Тимофеевна сообщала в письме к брату: «Все батюшки приходили её навещать, благословлять и молиться; потом приехали матушки и остались в Новгороде; оттуда или из Кириллова они каждый день приходили и проводили у неё почти весь день. Из Десятинного монастыря принесли икону св. Великомученика Пантелеймона, и она провела у нас ночь. Владыка Алексий сразу же пришёл навестить Ангелиночку, побеседовал с нею и так был тронут её терпением, покорностью и желанием идти в Отечество Небесное, что приходил потом каждый день и последний раз ушёл от неё только за полчаса до кончины».

Ангелина умерла 20 февраля 1918 года. Вот как описывает отпевание дочери своему брату Сергею Мария Тимофеевна: «Службы около её гроба – это было такое торжество, такие дивные, неизвестные мне прежде песнопения, столько больных, немощных, монахинь и батюшек, поминавших её добром за ласку и посильную помощь, что мне дивно было видеть это. Отец Гавриил сказал, что тот уголок, где она лежит, святой и что благодати удостоился тот, кто помолился около неё и за неё. Владыка тоже в прощальном слове сказал, что дни молитвы около её гроба были днями глубокого умиления и духовной радости, что молиться за неё удивительно легко, но что молитва эта скорей нужна нам, чем ей. Митрополит Арсений тоже написал матушкам и отцу Стягову, что она была неземная, с потусторонним взглядом, и что Господь взял её к Себе, потому что она была готова для вечной жизни».

Мария Тимофеевна пережила дочь на четыре года и умерла 24 января 1922 года. Мать и дочь похоронены в одной могиле в новгородском Мало-Кирилловском монастыре.

Жизнь сестры известнейшего поэта оказалась не менее, а может и даже более важной и интересной, чем его жизнь.

Стихотворение «Когда мы встретились с тобой…», в котором идет речь о встрече поэта с сестрой в Варшаве в декабре 1909 года, в дни похорон отца, Александра Львовича Блока:
Когда мы встретились с тобой,
Я был больной, с душою ржавой.
Сестра, суждённая судьбой,
Весь мир казался мне Варшавой!
Я помню: днём я был «поэт»,
А ночью (призрак жизни вольной!) —
Над чёрной Вислой — чёрный бред…
Как скучно, холодно и больно!
Когда б из памяти моей
Я вычеркнуть имел бы право
Сырой притон тоски твоей
И скуки, мрачная Варшава!
Лишь ты, сестра, твердила мне
Своей волнующей тревогой
О том, что мир — жилище Бога,
О холоде и об огне.

***
Получив после смерти отца значительно наследство, Александр Блок занялся перестройкой дома в Шахматово.
Семейный биограф М.Бекетова описывает в своем дневнике сложности во  взаимоотношениях матери с сыном и невесткой в эту пору:
"Вернулась в Шахматово в год перестройки, ожидая со стороны Саши и Любы полного снисхождения, а вышло самое тяжелое лето, которое когда-либо было. Жестокостям их не было конца. Главное было на почве хозяйства и новых слуг (Николай и Арина). Окончилось тем, что Аля отравлялась вероналом. Один из ужаснейших дней моей жизни. Были минуты, когда я думала, что она умирает, и я не смела звать Сашу и Любу, зная, что им до нее нет никакого дела. Она была бы рада, ему все равно. Люба ее ненавидела, Саша озлобился от тревоги, сложности, трудности, роковых недоразумений и пр. Несколько часов я с ней провела, слушая ее бред, поднимая ее с пола, плача и пр. Вид ее, растерзанный и безумный, факт покушения на самоубийство - ничто их не тронуло.

Уехали мы с Алей. Увез ее Франц в Ревель. Последний год она провела, как в монастыре. Ей стало лучше. В Шахматово уже после того Люба не вернулась. Саша провел 1 1/2 месяца. Уехали за границу. А как опять было плохо у Али, и Люба всю зиму не могла смягчиться. Внезапно перевели Франца в Петербург с этой осени. Отношения с Сашей были хорошие, часто по его инициативе виделись. Люба вела себя хорошо. Что она чувствует, не знаю. Она очень подурнела и присмирела. Верная жена и ничего больше. Начал поэму, очень значительную, охладел, бросил, по-моему, просто не справился. Это ему не по силам. Настроение ужасное. Большой любви нет, все мелкие и случайные вспышки. Почти не пишет. Очень знаменит, обаятелен, избалован, но столь безнадежно мрачен, что я за него страшно боюсь".