Фей Тимофей

Не могу сказать, что я самый востребованный из всех феев нашего агентства. Всё же Тони, мистер фитнес прошлого года, или Алекс, похожий на Алена Делона, более востребованы, чем я. Но я не могу похвастаться ни особо смазливым лицом, ни фигурой качка. Хотя я стараюсь. В агентство иначе не взяли бы.

У меня своя клиентура. Женщины от сорока до пятидесяти. Самой старшей шестьдесят пять, но она следит за собой и рулит бизнесом, так что даст фору молодым.

Родители, конечно, не в курсе, кем я работаю. Они мной гордятся. Уехал в столицу. Работает в фирме. Даже странно: как у таких суровых родителей, оба на заводе тридцать лет, родился такой нежный я. И мне доставалось и от них, и в школе.

Я не умел быть как все.

В детском саду другие мальчишки ломали машинки и боролись. Я садился в угол и рисовал. Долго, сосредоточенно, пока не кончались фломастеры. Воспитательница говорила матери: «Он какой-то... задумчивый. Вы бы его к врачу». Мать краснела. Дома мне влетало.

Я плакал над мультфильмами. Даже над глупыми, где умирал второстепенный персонаж. Отец выключал телевизор: «Соберись, тряпка». Я не мог собраться. Я чувствовал эту смерть так, будто она происходила со мной.

Я подбирал бездомных котят — они всегда появлялись весной, мокрые, дрожащие. Приносил домой. Мать кричала, что они заразные, что от них блохи, что я больной на голову. Котят она выкидывала в окно. Я стоял и смотрел, как они разбегаются. И не мог заплакать. Только сжимал кулаки так, что ногти врезались в ладони.

В школе меня дразнили. «Плакса», «девчонка», «тихоня». Я не мог ударить в ответ. Не потому, что боялся — драться меня брат учил, и я умел. А потому, что чувствовал: если ударю — сломаю что-то внутри себя. Что-то, что держало меня человеком.

Учителя писали в дневнике: «Способный, но излишне эмоциональный». Мать зачёркивала «способный» и обводила «эмоциональный». Отец молчал. Он просто смотрел на меня тяжёлым взглядом — и я понимал: он разочарован. Во мне. В том, кем я родился.

Единственное место, где я не был лишним — библиотека и театральный кружок. Там никто не просил меня «собраться» или «быть как все». Там моя чувствительность оказалась не пороком, а инструментом.

Если бы не учительница литературы, меня бы загнобили. А она спасла меня. Разрешала оставаться у неё в кабинете и читать. Угощала печеньем, могла выслушать. Стала мне настоящим другом, наставником. Ну и театральный кружок. Руководитель Демьян Сергеевич, ДС, был из тех, кто хотел творить добро. Он отучился и вернулся в наш городок, чтобы учить детей, оградить их от улицы. Он сам писал пьесы, в которые мы потом играли.

ДС был настоящим гением, горел своим делом, любил детей — в самом чистом смысле этого слова, верил, что ребёнку надо помочь раскрыть талант. И он помогал, спасал детей от влияния улиц, заряжал своим энтузиазмом. Мы с ним ещё постоянно волонтёрили: приюты для собак, уборка мусора на набережной. Если бы не он и не моя учительница, мне пришлось бы совсем плохо. Дома шла война. Родители меня не понимали и требовали, чтобы я был как все и не позорил их. Старший брат Димыч, Димон, только радовал их. Он занимался боксом, участвовал в соревнованиях, побеждал.

Брат меня защищал. Если бы не он — загнобили бы совсем. Из-за него меня не трогали в школе, когда он забирал меня после уроков.

И при этом — удивительным образом — брат меня понимал. Не объяснял, не воспитывал, не говорил «будь мужиком». Он просто знал, когда мне плохо. Мог сесть рядом, молча. Или увести гулять, если видел, что я вот-вот разревусь. Он не спрашивал, что случилось. Он чувствовал. Я до сих пор не знаю, как у него это получалось — у боксёра, у которого все пальцы сбиты, у которого вместо диплома — разряд по боксу. Но он меня понимал.

С братом, кстати, у нас всегда были хорошие отношения. Несмотря на маленькую разницу в возрасте — три года, брат был моим другом и защитником перед родителями и всем миром. Отец очень боялся за мою мужественность, и это пришлось доказывать многочисленными романами. Я приводил девушек к себе, и это давало мне очки в глазах отца. Как ни странно, принятия в нём всегда было больше, чем в матери.

Такой вот брат. Дима. Он всю жизнь любил только одну девочку, на которой и женился. Знаете историю: хулиган и скромняшка. Он был её рыцарем. И они любят друг друга. Они живут неподалёку от меня, и они моя настоящая семья. Дима, Лиза и их сын, мой племянник Арсений. Они — луч надежды, что любовь всё же существует в этом мире. Глядя на то, как мой суровый брат тает при виде своей крошки-жены, которую знает всю жизнь, я всегда улыбаюсь. В их доме не кричат и не изменяют, там не бьётся посуда и не звучит слово «развод». Там никто никого не обзывает и не критикует. Может, поэтому я сам и не женат — потому что ни одни из моих отношений не были такими, как у них. У брата свой автосервис, Лиза — учитель начальных классов.

Я постоянный гость в их доме, и мне рады. Мне всегда там рады. Это моё место, мои люди, моя семья, мои друзья. У нас вообще не бывает конфликтов, ссор и разногласий. И я тоже стараюсь для них: привожу дорогие продукты, дарю хорошие подарки, приглашаю их в рестораны. Арсений часто тусит у меня, и мы можем отлично провести выходные вдвоём. И глядя на него, я тоже мечтаю о сыне. Но я даже не женат, и у меня нет постоянной девушки.

Да, вернёмся к моей работе феем. Это как гейша, только мужского пола. Вдохновлённый моим руководителем театрального кружка ДС, я поехал в столицу поступать в театральный, провалился (думаю, во многом из-за волнения), и там меня и подобрала наша босс, Королева Марго. Маргарита. Это было её излюбленным местом подыскивать персонал — среди провалившихся в театральные вузы.

Итак. Наше агентство феев. Я, кстати, фей Тимофей, приятно познакомиться.

Мы — агентство интеллектуальных услуг для женщин. Досуг. Официально сексом мы с клиентками не занимаемся. Раньше это входило в досуг. Но начиналась ревность, разборки между клиентками, жалобы. А после драки двух клиенток в офисе из-за одного из феев Марго идею секса прикрыла. Но, как говорится, по взаимному согласию не запрещено. Если же это приведёт к последствиям в виде скандалов и разборок, то клиентка попадает в чёрный список, а фей будет уволен. Я не знаю про других, сам я с клиентками не сплю. Почти. Это было довольно давно, несколько раз и не за деньги. По велению души. С одной из них мы до сих пор поддерживаем связь. Но она замужем, и мы иногда встречаемся.

А так моя работа в том, чтобы развлекать женщин. Слушать, говорить, ходить с ними в гости или театр. Сопровождать их на мероприятия. Ездить с ними в отпуск. Быть рядом в горе и радости. Я выслушиваю жалобы и истерики, слушаю про мужей-идиотов и боссов-козлов. Помогаю пустить пыль в глаза подругам. Или могу просто провести рядом выходные. Я могу делать абсолютно всё: менять лампочки и пылесосить, мыть посуду и делать массаж, смотреть сериалы или читать вслух. Беседовать об искусстве или политике. Да, я закончил филфак. И постоянно развиваюсь. В курсе всех мировых новостей, много читаю. Могу поддержать разговор на любую тему. Вежлив, воспитан, красив, хорошо пахну, модно одет.

Женщинам со мной хорошо. Они счастливы. А я? А я тоже счастлив. Я мечтал быть актёром, и я им стал. Я играю с разными женщинами разные роли, проживаю разные жизни.

Сегодня у меня три женщины.

Алевтина Сергеевна ждёт меня у входа в музей. Она всегда приходит за пятнадцать минут до назначенного времени. Говорит, что «опаздывать — неуважение к чужому времени». На самом деле ей просто нравится смотреть на прохожих и чувствовать себя частью этого вечно спешащего, дорогого мира.

Она в бежевом пальто. Волосы уложены. Дорого и модно одета. Всё сидит идеально.

На вид не дашь её шестьдесят пять. Движения плавные, спина прямая. Она командует аптечной империей, и это видно. Но сегодня она не начальник. Сегодня она просто женщина, которая хочет поговорить об импрессионистах.

Муж умер полгода назад. Врачи сказали — инфаркт. Скорая приехала через двадцать минут, но уже было поздно. Она до сих пор не может привыкнуть, что вечером некому сказать «я вернулась».

— Тимофей, — говорит она и улыбается.

— Алевтина Сергеевна, — киваю я.

Мы входим. В музее пахнет паркетом и тишиной. Она идёт медленно, останавливается у каждого полотна. Я иду рядом. Смотрю на картины, но больше смотрю на неё. Это моя работа — замечать, когда она задерживает дыхание, когда её пальцы сжимают сумочку чуть сильнее, когда в глазах появляется то самое выражение — «вот это я понимаю».

Она говорит. О свете, о цвете, о том, как Моне писал свои кувшинки. Я слушаю. Не притворяюсь, не киваю для галочки. Я действительно слушаю. Потому что она умная женщина, и мне интересно.

— Знаете, Тимофей, — говорит она, глядя на «Танец» Матисса, — муж считал, что современное искусство — это мазня для дураков.

— А вы?

— А я молчала. Потому что спорить с ним было бесполезно. Он был... уверенным. В себе, в своих вкусах, в своей правоте. А я привыкла подстраиваться.

Она замолкает. Я жду. Не тороплю.

— Знаете, что я поняла после его смерти? — она поворачивается ко мне. — Я поняла, что тридцать лет жила в чужом вкусе. Выбирала шторы, которые нравятся ему. Читала книги, которые он одобрит. Ходила в театры, где не скучно ему.

— А теперь?

— А теперь, — она улыбается, и в её улыбке столько горечи и свободы одновременно, — теперь я выбираю себе мужчин. И картины.

— И как успехи?

— С мужчинами — так себе, — смеётся она. — С картинами — лучше.

Мы идём дальше. Она берёт меня под руку. Я не против.

В конце экскурсии она говорит:

— Спасибо, Тимофей. Вы единственный, кто не спрашивает меня, не больно ли мне.

Я молчу.

Она сжимает мою руку.

— Очень больно, — шепчет она. — Осознавать, что прожила тридцать лет чужой жизнью. И только теперь, на закате, начинаю свою.

Мы выходим из музея. Солнце уже высоко. Она смотрит на часы, потом на меня.

— У вас ещё одна встреча?

— Две.

— С той самой? — она поднимает бровь.

Я не отвечаю. Она всё понимает.

— Береги себя, Тимофей. И её — тоже.

Она садится в такси. Я смотрю ей вслед. Женщина, которая тридцать лет прожила чужую жизнь и теперь заново учится быть собой. И я помогаю ей в этом.

Ресторан «Витторио» пахнет деньгами и свежей выпечкой. Света уже за столиком. На ней красное платье, слишком яркое для обеда, слишком вызывающее для женщины, которая только что развелась. Она пьёт белое вино. Бокал почти пуст. На дверь смотрит слишком часто — сначала с надеждой, потом с испугом.

Я подхожу. Она видит меня, и её лицо меняется. Сначала облегчение («он пришёл»), потом напряжение («как я выгляжу»).

— Тимофей, — она встаёт и целует меня в щёку. Я чувствую, как дрожит её рука у меня на плече. Запах дорогих духов, чуть сладких, чуть тяжёлых. — Как хорошо, что ты пришёл. Садись. Я уже заказала.

— Здравствуй, Света.

Я сажусь рядом. Не напротив. Рядом. Это важно. Это подчёркивает, что мы — пара. Что я — её мужчина.

Она поправляет волосы. Нервно. Я беру её руку, сжимаю чуть сильнее, чем друг, и чуть слабее, чем любовник.

— Всё хорошо, — говорю я тихо. — Ты прекрасно выглядишь.

Она выдыхает. Улыбается. Настоящей улыбкой.

— Ты врёшь, но звучит красиво.

— Я не вру. Ты действительно прекрасна.

Я не вру. Она красивая. У неё хорошая фигура, ухоженное лицо, умные глаза. Но она не верит в это. Бывший муж сделал всё, чтобы она не верила. Теперь моя задача — хотя бы на один обед сделать так, чтобы она поверила.

Подруги Светы появляются через десять минут. Три женщины, все в возрасте «за сорок», все с подозрительными взглядами и накрашенными губами. Они рассматривают меня. Оценивают. Я чувствую это кожей.

— Это Тимофей, — представляет меня Света. — Мой друг.

— Просто друг? — спрашивает одна, та, что в синем, с хитрой улыбкой.

— Больше, чем друг, — отвечаю я спокойно.

Они смеются. Света краснеет. Это хорошо. Она должна выглядеть счастливой. Это её месть бывшему мужу. «Смотри, я без тебя — ещё ого-го. У меня есть молодой красивый мужчина. А у тебя — ничего».

Мы обедаем. Я поддерживаю разговор. Шучу. Смеюсь. Смотрю на Свету так, будто она — центр вселенной. Я знаю, как это делать. Я репетировал эту роль сотни раз.

— Он на тебя так смотрит! — шепчет одна из подруг Свете. — Везёт же некоторым.

Света счастлива. Я это вижу. Её плечи расправились, глаза блестят. Она забыла на время, что дома её никто не ждёт, что вечером она будет сидеть в пустой квартире и листать ленту соцсетей, завидуя чужим счастливым фото.

Мы едим десерт. Я предлагаю Свете попробовать мой тирамису. Она откусывает. Я смотрю на её губы. Она смущается. Подруги переглядываются.

В конце обеда она даёт мне ключи.

— Ты за рулём, ладно? Я выпью ещё немного.

— Конечно, — говорю я. — Я отвезу тебя домой.

Подруги завидуют. Я вижу это по их глазам. Света делает вид, что не заметила. Но она заметила. И это ей приятно. Потому что она — та, кто привела меня, и та, кто уйдёт со мной.

Мы выходим. Света пьяна, но держится. Я беру её под руку, веду к машине. Она плачет. Тихо, почти беззвучно.

— Прости, — шепчет она. — Это всё нервы.

— Не извиняйся, — говорю я. — Ты имеешь право.

— Я не хочу домой.

— Не поедешь?

— Поеду. Куда деваться.

Я открываю дверь. Она садится. Смотрит на меня.

— Ты когда-нибудь был влюблён? По-настоящему?

— Был, — говорю я. — Есть.

— Она знает?

— Нет.

— Почему?

— Сложно.

Она кивает. Я завожу машину. Везу её домой. По дороге говорю ей комплименты. Она улыбается.

Она ждёт меня в маленьком кафе на набережной. Там, где никто не смотрит на часы, где пахнет корицей и свободой. Я вижу её через окно. Она читает книгу, подперев голову рукой. Волосы упали на лицо. Она поправляет их. И в этом движении — вся она.

Я вхожу. Она поднимает глаза. Улыбается.

— Ты пришёл.

— Я всегда прихожу, — говорю я. И это правда. Для неё — всегда.

Она — детская писательница. Сочиняет про белок и ежей, про то, как важно быть добрым. Сама она добрая. Иногда до бешенства — когда прощает то, что прощать нельзя. Я это ненавижу в ней. И за это же люблю. После того, что сделал бывший муж, она боится мужчин. Не их силы — их близости. Поэтому она платит. За безопасность. За приятное общение. За то, чтобы не бояться.

Я сажусь напротив. Мы заказываем чай. Она рассказывает про новую сказку. Про ёжика, который потерял колючки и искал их по всему лесу.

— Это же про тебя, — говорю я.

— Про меня? — она удивлена.

— Ты тоже ищешь то, что потеряла.

Она молчит. Смотрит в чашку.

— И что же я потеряла?

— Я не уверен, что это колючки.

Она краснеет. Молчит. Я тоже молчу. С ней я не играю роль. С ней я просто — я. И это самое страшное. Потому что если она меня отвергнет, отвергнут не «фея Тимофея», а меня настоящего.

— Ты хотел мне что-то дать, — напоминает она.

Я достаю конверт. Толстый, тяжёлый. В нём рассказ. «Как фей влюбился в сказочницу». Я переписывал его сто раз. И всё равно боялся.

— Что это?

— Прочти. Потом.

Она берёт конверт. Смотрит на меня. В её глазах вопрос. Я не отвечаю.

Мы пьём чай. Говорим о пустяках. О погоде, о книгах, о собаке, которую она хочет завести. Я смотрю на её руки — они лежат на столе спокойно, впервые без напряжения. На губы — она прикусывает нижнюю, когда думает. На то, как она смеётся, запрокинув голову. Я влюблён. Безнадёжно. По-настоящему.

Вечером я провожаю её до такси.

— Ты мне завтра позвонишь? — спрашивает она.

— Обязательно.

Она садится в машину. Я закрываю дверь. Такси отъезжает. Я стою и смотрю ей вслед. В руке у неё конверт. Завтра она прочтёт. Или сегодня ночью.

Я не знаю, что она ответит. Не знаю, будет ли она смеяться или заплачет. Не знаю, увижу ли я её завтра или больше никогда.

Но я знаю одно: я сделал всё, что мог.

Я возвращаюсь домой. Квартира пустая. Темно. Я включаю свет, варю кофе, сажусь на диван. Мысленно прокручиваю день.

Алевтина Сергеевна, которая учится жить заново. Света, которая учится верить в себя. И Оливия, ради которой я готов забыть все роли и стать просто Тимофеем.

— Ну что, фей, — говорю я себе в пустоту. — Сыграл сегодня спектакль?

В ответ — тишина.

А потом — звонок.

Я смотрю на экран. Оливия.

— Я прочла, — говорит она.

— И?

— Приезжай. Поговорим.

Я не помню, как вышел из дома. Не помню, как ехал в такси. Помню только, как открылась дверь, и она стояла на пороге. Без макияжа, в домашнем халате, с моим рассказом в руках.

— Ты это серьёзно? — спросила она.

— Я никогда ничего не говорил серьёзнее, — ответил я.

Она молчала. Целую вечность. А потом улыбнулась.

— Заходи.

И я зашёл.

Это был не конец. Это было начало.

Она всё поняла. И доверилась мне. Мы вместе уже три года. Она настаивала на том, чтобы я покинул агентство феев. Но моя начальница меня не отпустила, и теперь я её заместитель. Общаюсь с клиентками, подбираю для них феев и провожу собеседования для новых соискателей. Мы с Оливией поженились.

Всё в моей жизни сложилось. Все кусочки пазла встали на свои места.

У меня есть всё: жена, семья брата, квартира. Мы завели собаку — вест-хайленд-уайт-терьер, назвали Облако. Оливия родила мне дочку. Я плакал.

Счастье. Обычное, человеческое. Наконец-то моё.