Последняя любовь профессора Бородина Часть вторая

Матвей Григорьевич Сакевич, мужик одинокий и уже пожилой, служил при Галерее дворником и сторожем. Работа нехитрая и незаметная. Ранним утром Матвей Григорьевич помахивал метлой, убирая опавшую листву и прочий мусор. Зимой, иногда, приходилось браться за лопату, а, в общем, часа через два-три, он был уже свободен.


Зарплата, конечно, совсем небольшая, за то случался, бывало, и приработок, так что Матвей Григорьевич и не собирался искать место получше.  Как-никак у него здесь был свой угол, под самой крышей старого, дореволюционной постройки, здания в самом углу двора. Дом этот при Галерее, был своего рода хозяйственным складом. Матвей Григорьевич, случалось, что-то ремонтировал по мелочам, помогал при погрузке-разгрузке или переноске всякого барахла, скопившемся в этом дальнем уголке обширного хозяйства.


Стоит добавить, что такая его помощь частенько вознаграждалась бутылкой спиртного. Что было очень приятно; согревало душу и скрашивало длинные, одинокие вечера. Но Матвей Григорьевич готов был помогать и без этого. Совершенно бескорыстно.
Дело в том, что Матвей Григорьевич, бывало, баловался живописью. Может такое определение звучит легкомысленно, да он и сам понимал, что потуги эти иначе как баловством и не назовёшь. И потому он стыдливо скрывал своё увлечение. Да и занимался он этим от случая к случаю, когда вдруг накатывало на него нечто необъяснимое. Тогда руки сами тянулись к старым, полустёртым кистям.


И тогда Матвей Григорьевич в упоении мазал по холсту свежей краской и не мог надышаться её волшебным ароматом.
По сути, в это время он впадал в некий транс. Для него был важен сам процесс смешивания и нанесения краски на холст. Но потом наваждение проходило, и он, протрезвев, с горечью смотрел на свою мазню, остро сознавая свою ущербность. Как ни старался, а выходило всё как-то по- детски, несмотря на его седины.


«Как же у них получается? - сокрушённо размышлял он – Ведь иногда смотришь близко - беспорядочные и грубые, казалось, мазки, а стоит отойти, как всё преображается и оживает». Конечно, Матвей Григорьевич видел и другие, классические картины, и вблизи, и со стороны, но гладкая, совершенная живопись, в духе старой школы, безусловно, внушала ему глубокое уважение, но не цепляла за душу. Академизм поражал высоким, непостижимым мастерством, но не отзывался в сердце глубоким переживанием. Может он в душе неосознанно понимал, что подобное мастерство кроме мощного таланта обусловлено и высочайшей школой, о чём он и мечтать не мог.


Выпив, бывало, бутылку дешёвого вина, Матвей Григорьевич хоть и задумывался в этом направлении, но не заходил далеко в своих размышлениях, просто в силу своего развития. А вот когда он брал кисть, все эти смутные терзания и сомнения уносились прочь. Тогда он смело выдавливал краску и наслаждался её ярким, насыщенным цветом, и золотой, ровный и спокойный масляный блеск, и запах природных смол и лаков, что сродни древним запахам магии, уносил его на волне вдохновения.   


Так или иначе, Матвей Григорьевич прикипел, прирос к Галерее и совершенно уже не представлял жизни без неё. Он сам уже стал её неотъемлемой частью. Пусть скромной и незаметной. Все служащие к нему давно привыкли и не замечали его, как не обращают внимания на отсутствие мусора и выметенный двор.


Так и жил дворник Сакевич своей неприметной жизнью и лучшего пожелать не мог. Поддерживал порядок во дворе и свою скромную причастность к святым стенам не променял бы ни что.


И эта причастность, между прочим, давала ему возможность не только поглазеть иногда на полотна великих мастеров воочию, но и следить за миром искусства, посещая регулярно, местную библиотеку. Так что дворник Сакевич владел общей информацией, и даже имел свои суждения на этот счёт. Конечно, суждения эти были поверхностны, но зато наполняли его серую и одинокую жизнь высоким смыслом. Хотя опять же, до подобных формулировок он не поднимался, даже в крепком подпитии. Так и жил Матвей Григорьевич тихо, незаметно и, по-своему, счастливо.


Конечно же, дворник Сакевич, не мог пройти мимо такого явления, как русский авангард. Поначалу Матвей Григорьевич воспринял новое явление в штыки. Но постепенно, прочитав кое-что из свежих статей, в журналах и газет, он постепенно стал проникаться идеей нигилизма и крушения, казалось бы, незыблемых канонов живописи, как выражения истины.


Несмотря на возраст и недостаток образования, «эксперт» Сакевич, с интересом и с мужицким восторгом принял наглую удаль новых мастеров. Оно и понятно – ведь большинство из них были, как говорится, от сохи, как и он сам. Справедливости ради, восторг у него был какой-то однобокий. Говорили-то они красиво, а вот, когда дело доходило до показа…  Да, тут было не всё однозначно. Так вот, если, коротко, к примеру, то Кандинского он принимал каким-то боком, а вот Малевич был ему совершенно непонятен и даже неприятен. И он, подпив, бывало, ругался, на чём свет стоит, рассматривая его репродукции в модных журналах.


Психолог, вероятно, объяснил бы такое резкое неприятие, скрытой и глубоко упрятанной тождественностью с критикуемым объектом, но Матвей Григорьевич отверг бы такие объяснения с негодованием.


Но со временем, постепенно и необъяснимо, у него возник странный интерес именно к Малевичу. Странность заключалась в том, что его, в сущности, не интересовали и не затрагивали работы Малевича. Зато он с интересом знакомился с его идеями и теорией нового искусства, искусства доступного каждому.


«Может Малевич звёзд с неба не хватает, но мужик он башковитый, видит всё наскрозь, и вообще, за народное искусство». Примерно так рассуждал Матвей Григорьевич с невольным восхищением, знакомясь с высказываниями ниспровергателя авторитетов.


Интересен был ему сюрреализм, и даже кубизм. Очень привлекал его в этом плане новый период в творчестве Пикассо. Пабло-бульдозер, оставаясь при этом ему совершенно непонятным, просто завораживал своей мощью и наглостью. Именно к чему-то подобному тянуло в последнее время Матвея Григорьевича, когда он, находясь в изрядном подпитии, брался за кисть.


Так протекала его жизнь, простая и с виду незатейливая.  А пока никто и не догадывался о том, какие страсти бушевали порою в потёмках его души. Так совершенно незаметно миновали мрачные годы репрессий, настал год сороковой, а затем и роковой сорок первый. Война застала врасплох всю страну, всех её граждан, от мала до велика, и Матвей Григорьевич не был исключением. Поначалу он, как и все в стране, не осознавал во всей полноте весь ужас и размеры навалившейся беды. Мобилизации на фронт он не подлежал, ввиду возраста, но хлопот и работы хватало и здесь.


Во всём городе, и конечно, в Галерее готовились к тому, что враг может нагрянуть и сюда, к стенам Москвы. Маскировкой от авианалётов занимались специальные команды, а Матвею Григорьевичу хватало и других забот по переноске экспонатов и полотен, не подлежащие вывозу, в глубокие подвальные хранилища.


Как-то незаметно в этой лихорадочной суете наступила осень. Сводки с фронта становились всё тревожнее. Зловещий гул и грохот далёких сражений, всё слышнее, всё ближе…  «Враг яростно рвётся к Москве», - такой был общий заголовок всех газет, всех обращений по радио, того времени. В октябре атмосфера хаоса и панических настроений достигла апогея. По городу гулял холодный ветер и гнал по опустевшим улицам мусор и рваную бумагу. Чёрная тоска сжимала сердце Матвея Григорьевича, но у него и мысли не было о том, чтобы бежать из города. Да и бежать-то некуда. Теперь по окрестным улицам он старался без надобности не ходить, особенно вечером.


Вот сунулся он недавно за пределы музейного двора, в надежде чем-нибудь поживиться, но тут в вечерних сумерках мелькнули зловещие тени, которые рыскали по улицам с той, же целью. И от них исходила явная опасность. Тогда он вдруг понял, что это вылезли из подвалов крысы нижнего города.  И он поспешил убраться в музейный двор. Но страх не отпускал.  Матвей Григорьевич открыл запасным ключом подвал, находившийся в том же здании, где он обитал, укрылся в нём и долго прислушивался у дверей к тому, что происходит снаружи. Понятное дело ничего не услышал и решил исследовать подвал, более тщательно, просто, ради любопытства.



«Может это последний день в моей жизни, - с грустью подумал Матвей Григорьевич – вот сейчас ворвутся в город танки и такое начнётся…» Так что не будет большого греха, если он и пошарит по углам.  Им овладело здоровое любопытство. 


Подвал в старинном доме представлял собой обширное помещение, занимавшего всю площадь, с массивными кирпичными колонами-подпорками. Сейчас всё это просторное помещение было разбито на условные комнаты, отгороженными невысокими дощатыми перегородками.


То, что было навалено возле стен и в проходах, так сказать, в свободном доступе, не представляло для него интереса. Матвей Григорьевич в этом скоро убедился.  Оконные рамы и двери, да старая разбитая мебель. В основном, шкафы и поломанные стулья, да тяжёлые свёртки пыльных занавесей и штор.
 

Но были здесь и наглухо отгороженные участки-комнаты, с дощатыми   стенами до потолка. На обычных, типовых дверях болтались огромные навесные замки. Интерес, таким образом, представляли именно эти чуланы.


Матвей Григорьевич справедливо рассудил – если что, война всё спишет. Он выбрался из подвала и поднялся к себе наверх. Собрал нехитрый инструмент. Также приготовил длинный двойной провод, с патроном и лампочкой на конце. Получилась сносная переноска. Вооружившись, таким образом, он снова спустился в подвал.


Матвей Григорьевич недрогнувшей рукой сорвал замок на первой двери и, наладив переноску, шагнул внутрь. С собой он прихватил обычный керосиновый фонарь. Вдоль стен, прямо на полу стояли рядами холсты, оставляя узкий проход посередине. Над рядами холстов дощатые полки во всю длину. На них, буквально валом, лежали стопы ватманской бумаги. Между ними торчали свёрнутые в трубку рулоны. Большей частью это были чистые, грунтованные и негрунтованные холсты. В стопках эскизы и наброски. Всё это было похоже на работы учеников.  Матвей Григорьевич немного покопался в этом, добре, но быстро потерял интерес. Он даже удивлённо покачал головой: - «Кто бы мог подумать, что в главной галерее Москвы будет храниться всякий хлам!» Он взял фонарь и вышел из помещения.


Второе помещение по содержанию мало отличалось от первого.  Подсвечивая фонарём, он прошёлся по проходу и уже собрался развернуться к выходу, как заметил в углу какие-то тёмные бутылки. За ними стояло несколько ящиков, также с бутылками. Он замер, как собака, напавшая на след, а затем, пристроив фонарь повыше, взял первую бутылку. В ней оказалась тёмная и маслянистая жидкость. Судя по запаху, это была олифа, или что-то в этом роде. Он разочаровано поставил её на пол и поднял другую, такую же тёмную и пыльную. В ней тоже оказалась дурно пахнущая жидкость. Он развернул бутылку и обнаружил грязную этикетку. Поднёс её поближе к свету и прочёл, шевеля губами:


- Скипидар живичный. – Он поставил бутылку рядом с первой и взял следующую. В ней оказалось льняное масло.


Матвей Григорьевич продолжал ковыряться в бутылочных рядах чисто машинально, не отдавая себе отчёта, что действует интуитивно, как старый алкоголик перебирает бутылочные завалы в надежде обнаружить спиртное. И эти, казалось бессмысленные, чисто ассоциативные поиски, увенчались-таки успехом.


В одной из бутылок, без этикетки, но с виду ничем не отличающуюся от других, он обнаружил бесцветную, характерно пахнущую жидкость.


- Спирт! – ахнул Матвей Григорьевич. Он тут же, не колеблясь, приложил горлышко к губам, чуть смочив их и кончик языка, проверяя содержимое на органолептику. Разумеется, он не знал такого мудрёного определения, но знал точно – судя по запаху можно безбоязненно смочить язык, чтобы убедиться – чудо свершилось! С возросшим воодушевлением он перебрал оставшуюся посуду и нашёл ещё четыре бутылки со спиртом. Это было похоже на сказку. Для себя он твёрдо решил отложить дегустацию до возвращения в свою каморку. А пока принялся осматривать дальние закоулки помещения.


В самом углу каморки под старыми газетами и каким-то тряпьём, он наткнулся на ящик. Он вытащил его из угла поближе к свету. Первое, что бросилось в глаза, чёрная печать на ящике в виде старорежимной надписи по кругу и двуглавого орла в центре.


Ничего не звякнуло стеклом внутри ящика, и Матвей Григорьевич ощутил некоторое разочарование. Тем не менее, ящик был тяжёл и, несомненно, хранил в себе что-то ценное. Он вскрыл его недрогнувшей рукой. Да-а, чудеса продолжались – ящик был набит консервами. В основном это была тушёнка, но было и несколько банок фруктовых консервов. Матвей Григорьевич перевёл дух, и принялся, уже по -хозяйски, осматривать добро.
 

Тушёнка оказалась дореволюционная, но банки выглядели вполне аппетитно. Порядком замызганные, со следами какой-то дореволюционной смазки и без малейших следов ржавчины или вздутия. На пяти банках красовалась забавная свиная мордаха с пятачком. На семи банках была изображена корова в полный рост, гордо вскинувшая рога и смотрящая вдаль.


- Говядина тушёная, - прочитал он, шевеля губами, и дальше, по кругу эмблемы с орлом – «Мясной Рядъ», Савельевъ и сыновья, городъ Орехово-Зуево, - и ниже 1905 год. Однако-о… - протянул он в восхищении. – Закусь мировая, просто царская!


Он уже собрался двигаться дальше, как заметил что-то за банками. Матвей Григорьевич оторвал последнюю доску и увидел тёмный свёрток. Вынув его, он развернул толстую, мятую бумагу. Там лежали свечи. Вроде ничего необычного, но Матвея Григорьевича вдруг как холодом обдало.


Свечи сразу поразили его своим жутковатым видом. Они были средней величины и напоминали обычные, если бы не явно ручная работа. И были они совершенно чёрные.


Матвей Григорьевич взял одну и стал внимательно её разглядывать. Свеча была сделана на первый взгляд, грубо, так, словно лепили её слабые пальцы, но не лишена еле уловимого изящества. Из более тонкого конца торчал кончик чёрного фитиля. Свечей было девять.


«Мать честная! – подумал ошарашено Матвей Григорьевич, - прямо чертовщина какая-то». Но свечи вещь нужная. Куда без них, в такое-то лихое время. Он уже собрался завернуть свечи обратно в бумагу, как увидел на ней еле различимые, загадочные буквы.


Он отложил свечи в сторону и развернул тёмную бумагу. Надпись была сделана от руки и была немногим темнее буро-коричневой бумаги, но видна при свете фонаря достаточно хорошо. Матвей Григорьевич поднёс бумагу ближе у свету, и прочёл, шевеля губами:


- Американская компания,  городъ Ново-Архангельскъ. - Что за чертовщина, это ж, вроде как, русская Америка? Ну, дела-а, - пробормотал он, качая головой.


Когда Матвей Григорьевич снова поднялся к себе, было уже глубоко за полночь. Где-то далеко двигались по чёрному небу узкие мечи зенитных прожекторов, выхватывая силуэты аэростатов воздушного заграждения. Канонады зенитных орудий пока не слышно, но затишье такое было, обычно, недолгим, и все орудийные расчёты всегда находились при орудиях.


Матвей Григорьевич набрал банку воды, взял хлеб, стакан и спустился в подвал. Старый ящик вполне сгодился в качестве стола, а стул заменило перевёрнутое ведро. Матвей Григорьевич не торопясь застелил ящик старой газетой, нарезал большими кусками хлеб и открыл банку говядины. Спирт он решил не разбавлять. Налив в стакан грамм сто, он взял в левую руку банку с водой, сделал энергичный выдох и одним махом выпил спирт. Тут же запил большим глотком воды, шумно втянул через нос воздух и подцепил ножом тушёнку из банки.


Хмель ударил в голову сразу, приятным теплом разлился по телу, пробудив зверский аппетит. «Чистоган!», – удовлетворённо подумал Матвей Григорьевич, наворачивая тушёнку. Опорожнив банку наполовину, достал махорку и свернул цигарку. Глубоко затянувшись и выпустив огромный клуб дыма, он окинул хозяйским глазом подвальный полумрак.


«Кто бы мог подумать, - рассуждал он в хмельном самодовольстве – что среди старого хлама наткнусь на настоящий клад!» Откуда всё это добро, ему было не важно. Важно было то, что клад этот – добротные и такие нужные продукты, а с этим сегодня не сравнятся никакие сокровища.


Покурив, Матвей Григорьевич поднял бутылку, задумался ненадолго, и решил, что продолжит позже. Сначала надо посмотреть, что находится в третьем чулане.


Этот дощатый сарайчик, выглядел сравнительно новым, как и замок, на петлях, был совсем не тронут ржавчиной. Матвей Григорьевич лихо сдёрнул замок и отворил дверь. В каморке были, опять же, холсты, что и неудивительно.  Подавив, возникшее было разочарование, он приступил к детальному осмотру. Очень скоро ему стало понятно, что в каморке, в основном, хранятся работы Малевича.


«Во, блин, только чёрта помяни!» - подумал он с неожиданным весельем. Хотя он вроде Малевича не поминал вовсе, но эта мыслишка сама откуда-то выпрыгнула, как чёртик из коробочки. Некоторое время он перебирал полотна, а затем ему в голову пришла дерзкая мысль.


Матвей Григорьевич выбрался из каморки, присел на ведро и налил спирта. Выпив и занюхав хлебушком, он свернул цигарку и окутался вонючим дымом.


В этот миг и возникла у него пьяная, залихватская мысль: - «А что, если взять и намалевать тот же Чёрный квадрат! Пущай потом все эти ценители прекрасного, пялятся на Чёрный квадрат Сакевича и охают. Умора!»  Вот так и возникла у него по пьяни наглая и конкретная идея – пользуясь, случаем, взять и сделать копию «Квадрата». «И моя работа будет висеть в самой Галерее!  Да-а-а», – и дворник Сакевич затянулся цигаркой.


Матвей Григорьевич вдруг застыл на месте, глаза его остановились, глядя куда-то вглубь, и даже слегка ослабла и отвалилась челюсть. Как будто странный сон сковал его на мгновенье и отпустил вдруг, не оставив и следа. Наваждение было совсем недолгим, и всё-таки странно, что он ничего не заметил. Для него всё осталось по-прежнему и ничего не изменилось в его внутренней сути, но совершенно изменилось всё вокруг. Мгновенно и неуловимо.  И Матвей Григорьевич, уже на полном серьёзе, подумал, подбоченившись: – «А что? Это надо как следует обмозговать».


Утром он проснулся у себя в каморке. Как ни странно, голова была ясная, и он всё помнил до мелочей. Помнил даже чувства, что охватили его и свою, невесть откуда взявшуюся, решимость – написать свой Чёрный Квадрат.


«Однако спирт что надо, медицинский! Уж я в этом кой-чего соображаю» - думал он с удовлетворением. Ему опять хотелось жить и радоваться простым вещам. Спирт он разбавил и разлил по бутылкам.


На следующий день Матвей Григорьевич в лёгком подпитии сидел в подвале, уставившись на полотна Малевича, которые он расставил прямо на полу. Подпитие было лёгким, а вот возмущённое недоумение, близко к точке кипения.


«Не понимаю, хоть убей, не понимаю! Как он так поднялся лихо, да на самый верх, понимаешь. Ну, прямо, как говно по трубам!» Неосознанно, в душе его сплелись два сильных чувства - отвращение и восхищение одновременно. «Ну, артист! Так всех околпачить. Конечно – наглость второе счастье, но в одиночку такое провернуть, пожалуй, он не смог бы».  Откуда всё это взялось?  Об этом и сегодня рассуждают специалисты, коллекционеры и прочие любители-ценители. А картины всё дорожают. Система работает. Кто-то же её наладил и запустил, как механик запускает машину. Вот оттуда все эти восторги уважаемых специалистов. Кто дал Малевичу возможность выставить всех дураками?  Мысли у Матвея Григорьевича текли, примерно, в таком направлении направлении. - «Он же явный прохвост! Боже правый, как же он сумел так всех околпачить!?»


Матвей Григорьевич, покачивая головой, убрал «шедевры» обратно в каморку, оставив Чёрный квадрат. Он выпил ещё спирта и свернул цигарку. Покуривая, он разглядывал картину и его мысли были здравы и практичны. Краска и разбавители имелись у Матвея Григорьевича в комнатёнке под крышей и вполне добротного качества.  Подходящий холст можно подобрать среди его, уже грунтованных холстов. Идея подмены, возникшая у Матвея Григорьевича вначале как бредовая фантазия, начала наполняться практическим смыслом.


Все эти планы, нахлынувшие, вместе с парами алкоголя, поутру, казалось, должны были с ними же, и испариться, но мысль наоборот окрепла и оформилась в конкретную цель. Матвей Григорьевич, видит бог, никогда не был склонен к авантюре, а тут, как шлея под хвост попала. Близкий и неотвратимый гул великой войны, холодный ветер поздней осени и чистый спирт, сплелись туго в его голове и сложились в непреклонную решимость. Это был уже не тот глупый, жалкий старик. Это уже был решительный, собранный и мудрый человек. Крутая перемена случилась с ним мгновенно, и потому он даже не смог осознать масштаб замысла в полной мере. Он просто начал действовать.  По ночам выли сирены и гремели далёкие и близкие разрывы.  И музыка фронтовой Москвы звучала у него в мозгу, одурманенном спиртом, наполняя дьявольской энергией и точностью каждое его действие, каждое движение.


Матвей Григорьевич, работал автоматически, как за программированный аппарат. Когда работа была закончена, у него не было сил даже выпить спирта. Он просто рухнул на кровать и заснул мертвецким сном. 


Когда он проснулся, был уже вечер. Матвей Григорьевич приготовил кашу, и плотно поужинал. Спирта он выпил совсем немного, для куража.


Потом спустился в подвал и поставил свою копию в каморку, где хранились работы Малевича. Он просто заменил один Квадрат, на другой. «Как два кирпича на стройке. Какой специалист таперича это заметит? Так что нечего и переживать». И сразу стало ему тепло и покойно.   


Уже, после всех трудов он решил, что можно уже поддать как следует, без суеты, с чувством и расстановкой. Перед тем как уснуть, он долго вглядывался в чёрное дрожащее пятно, а по бокам горели чёрные восковые свечи.  Неожиданно их колеблющиеся огоньки вспыхнули ярче и метнулись к полотну. И тут, чернота Квадрата откликнулась ответным красным всполохом, который вдруг превратился в неведомый и жуткий знак.  Знак полыхнул и пропал, оставив огненный отпечаток в его мозгу. 


На утро туман похмелья скрыл эффект видения полуночного сполоха. А вечером Матвей Григорьевич с сожалением разглядывал остаток спирта в последней бутылке. «Ничего, гульнуть, напоследок хватит», - подумал он, и тут же похолодел, подумав: «Ох, не к добру, такая оговорка» и неуклюже перекрестился.


К чести дворника Сакевича, он продолжал исполнять свои обязанности, поддерживая порядок во дворе и присматривая за периметром музейного двора. А вот вечером – другое дело!


Сейчас же он поглощал нехитрый свой ужин, закусывая первый стакан спирта, и вовсе не думал о своей проделке с Квадратом.  Потом, когда налил второй стакан и решительно выпил, то мысли уже потекли другим руслом: - «Вот ведь, какую задачку я всем задал, - самодовольно размышлял он – интересно было бы взглянуть на почитателей и ценителей, когда Галерея откроется после войны. Послушать их восторженные причитания, а потом выйти и как бахнуть! –  Любуетесь? Восхищаетесь? Вы думаете это Малевич. Дудки! Это – Сакевич! Это моя картина, господа. Да-с. В нижнем правом углу мой отпечаток. То-то, они рты разинут. Какие у них будут тогда рожи». Матвей Григорьевич плеснул ещё спирта, выпил, занюхал корочкой и свернул цигарку. Вонючий дым поплыл по комнате, а воображение его разливалось хвастливой рекой, но потом он взял себя в руки.


«Да и хрен с ним, что не увижу эти рожи, невелика беда! А вот моя-то картина будет висеть в знаменитой Галерее. Пусть даже тайно, под другим именем, но это факт!» Свечи ярко горели по обеим сторонам стола, освещая колеблющимся светом Чёрный Квадрат Малевича, висящий над столом. Рука снова потянулась за бутылкой.  Потом он встал, со стаканом в руке, поднял его, как бы салютуя, и выпил.


И тут вновь свечи дрогнули, и он ясно и коротко увидел чёткий, сполох, в виде жуткого огненного знака. Сполох сверкнул мгновенье и тут же погас. Матвей Григорьевич успел лишь коротко вздохнуть, как огненный пентакль возник вновь. Замер, а потом молнией метнулся на Матвея Григорьевича, мгновенно вырастая до огромных размеров, и он дико и протяжно закричал. 


В эту ночь сирены выли особенно тревожно. Сквозь этот заунывный вой, послышался гул надвигающейся волны ночной бомбардировки.


Газета «Правда», 8 ноября 1941 года.

Вчера, сразу после полуночи, во время очередного налёта фашисткой авиации, серия зажигательных бомб упала на территории Третьяковской галереи. Несколько бомб попало в здание восемнадцатого века, используемое как подсобное и складское помещение. В результате пожара здание сгорело полностью. Никаких полотен и экспонатов, представляющих художественную ценность, в здании не было. Сама галерея и её хранилища не пострадали.

(продолжение следует)