О Вадиме Юсове

 20 апреля, был —
День рождения Вадима Юсова. Имя это для истинного киномана звучит не просто как фамилия оператора, а как обозначение высшей пробы света.
 Гениальный соавтор Андрея Тарковского, он работал не над одним фильмом — он дышал в унисон с каждым кадром, превращая плёнку в мерцающую икону времени.

Но сегодня мне захотелось вспомнить не «Андрея Рублёва» и не «Солярис». А самую раннюю, самую нежную, почти камерную их встречу — фильм «Каток и скрипка».
 Это дипломная работа двадцатитрёхлетнего Тарковского, но уже здесь Юсов выстраивает оптику будущего мастера: вертикаль детства, упирающуюся в небо, и горизонталь повседневности, которую перерезает аллегорический каток.

В этой картине есть удивительная метафора: асфальт становится нотным станом, скрипичный смычок — дирижёрской палочкой, а тяжёлая машина — нежным партнёром в танце.
Юсов снимает мир глазами мальчика, где капли на стекле превращаются в звёзды, а грубый рабочий оказывается рыцарем без доспехов.

И здесь на сцену выходит замечательный актёр — Владимир Заманский.
Его герой, водитель катка, — та самая аллегория взрослой заботы, которая не умеет громких слов, но умеет вовремя протянуть ладонь.
Заманский играет эту роль с той скупой, почти невесомой искренностью, которая позже станет голосом Криса Кельвина в «Солярисе» и Профессора в «Сталкере».
 Но здесь он впервые — и это первородство трогает сильнее всего.

«Каток и скрипка» — не самый знаменитый фильм режиссёра. Но он — та самая увертюра, в которой уже звучат все главные темы.
И если смотреть внимательно, можно заметить, как свет Юсова ласково обнимает каждую шестерёнку, каждый волосок смычка и каждую морщинку на лице Заманского.
Профессиональная тщательность здесь сливается с поэзией, а абстракция превращается в откровение: даже самый тяжёлый каток может петь, если рядом звучит чистая нота детства.

Воспоминания Александры Свиридовой о Вадиме Юсове раскрывают не только профессиональное кредо замечательного оператора, но и глубинную природу кинематографа Андрея Тарковского.
Юсов, родившийся в семье лесничего под Ленинградом, навсегда сохранил в себе детское, почти благоговейное восприятие света — стройного, пронзающего кроны деревьев, обретшего форму среди тишины и величавой сени леса. Не случайно любая его беседа неизбежно возвращалась к этой стихии:
«Владея возможностью распоряжаться светом, отпущенным Богом, мы становимся тоже создателями…»...«Я преклоняюсь перед возможностями света. Учусь постижению световых ситуаций».

Особого внимания заслуживает мысль Юсова о Тарковском.
Он подчёркивает: каждому фильму режиссёра соответствовал свой оператор — Рерберг, Княжинский, шведский гений Свен Нюквист.
 Все они, оставаясь самобытными художниками, обретали в сотрудничестве с Тарковским новый, едва уловимый оттенок, который делает пластику каждого кадра не просто великой, но и внутренне единой для всего его творчества.
 И этот оттенок восходит к самым первым работам, снятым именно Юсовым. «Началось это с меня», — говорит он без ложной скромности, и в этом нет преувеличения: изобразительный строй «Иванова детства» или «Андрея Рублёва» стал тем камертоном, по которому настраивался весь поздний Тарковский.

В короткой, почти афористичной фразе «Трудно соответствовать солнечному свету» слышится и лесничий, привыкший к благоговейной тишине под сенью вековых крон, и философ, для которого работа оператора есть не ремесло, а служение.
Не просто управление приборами, а попытка — пусть заведомо несовершенная — сравняться с природным светом или хотя бы приблизиться к его божественной простоте.

После таких слов невозможно не пересмотреть заново «Солярис» или «Иваново детство».
Чтобы в каждом кадре, в каждом движении тени различить тот самый «стройный луч», который Вадим Юсов, человек из тишины леса, первым научился дарить кинематографу.