Шмяк и Воскресный Пирог

Книга пятая

Глава 1. Ягодный спор

Воскресенье тянулось медленно и вкусно. За окном солнце запуталось в ветках берёзы, на кухне пахло ванилью и чем-то тёплым — может быть, самим утром.

— А давайте сегодня испечём пирог! — сказала мама за завтраком.

— Ура! — закричал Митя, чуть не уронив чашку.

— Ура! — закричала Мила, и Пушик подпрыгнул у неё на коленях.

Папа отложил газету. Он любил воскресные пироги.

— А чем украсим? Малиной или черникой?

Митя представил малину — крупную, красную, каждая ягодка как маленькое солнышко. Сок течёт по пальцам.

— Малиной! Она сладкая. И пахнет летом. Даже когда зима. А ещё бабушка из деревни всегда привозила малину в маленьком лукошке. Помнишь?

Мила на секунду задумалась. Бабушкино лукошко — прутики переплетены крест-накрест, внутри зелёный листок, а на листке — горка красных ягод. От них пахло деревней и счастьем.

— Помню, — сказала Мила тихо. — Но черника тоже вкусная. Помнишь, как мы собирали её в лесу? Ты упал в кусты и смеялся, а у тебя весь нос был синий.

Митя улыбнулся. Синий нос — это было смешно.

— Черника как бусинки, — сказала Мила. — Если положить на язык и подбросить — она подпрыгнет и попадёт прямо в небо.

— Не попадёт, ты маленькая, у тебя небо низкое.

— А ты большой, у тебя небо высокое, и ягода до него не долетит!

Они заговорили громко и зло. Митя нахмурился так, что брови съехались к переносице. Мила топнула ногой — раз, потом ещё раз, но тише, потому что ноге стало больно. Она надула губы и сложила руки на груди. Митя отвернулся к стене. Мила отвернулась к окну.

— Я старше, — сказал Митя. — Значит, я лучше знаю.

— А я младше! Меня надо слушаться!

— С чего вдруг?

— Я маленькая и хрупкая.
— Ты не хрупкая. Ты вчера стул подняла одной рукой.

— Это был пластмассовый стул!

— А всё равно!

— Сам ты… — Мила замялась, подбирая слово, — …малиновый!

— А ты черничная!

Шмяк сидел на полке. Сначала он просто смотрел, поворачивая свою пуговицу-глаз то к Мите, то к Миле. Потом прикрыл глаз и замер. Потом открыл и тихо прошелестел:

— Пш-пш-пш! Плохо.

Он спрыгнул с полки, подкатился к Мите и легонько потрогал его за ногу синей перчаткой. Митя не заметил — он кричал. Шмяк покатился к Миле, дотронулся до её пальцев. Мила отдёрнула руку — ей было не до Шмяка.

Шмяк остановился посередине комнаты. Его большая пуговица-глаз блеснула. Он вытянул из себя нитку. Оранжевую. Такой у него раньше не было. Нитка дрожала, но не светилась.

Но дети не видели. Они смотрели друг на друга, и воздух между ними стал колючим.

Где-то под столом тихо цокнуло. Но дети не услышали — они кричали.

И вдруг из-под стола выкатился маленький серый шарик. Он был похож на каштан, только с глазами — двумя чёрными блестящими точками. Колючки торчали во все стороны, твёрдые, острые, как сломанные зубочистки. Шарик подпрыгнул и запищал — тоненько, противно, как комар над ухом.

— Ай-яй-яй! — запищал Спорик. — Какая вкусная ссора! Кричите громче! Я люблю, когда громко! Ещё! Ещё!

Митя и Мила замолчали и уставились на него.

— Ты кто? — спросил Митя. Голос у него сел от крика.

— Я Спорик, — сказал шарик. — И я сыт, спасибо вам.

Мила не поняла.

— Чем сыт?

— Криками и обидами. Чем громче ссора, тем я толще. А вы кричите отлично!

Он подкатился к Мите, заглянул снизу вверх.

— Ты старший. Ты главный. Не уступай этой малявке. А то она сядет на шею и ножки свесит.

Потом подкатился к Миле и зашептал, будто делился секретом:
— Ты младшая. Тебя должны слушаться, потому что ты маленькая и тебя жалко. Держись! Не давай ему командовать!

Мите и Миле вдруг стало очень горячо. Не от солнца — от чего-то внутри. Обида встала между ними, колючая и серая.

— Малина! — закричал Митя громче прежнего.

— Черника! — закричала Мила, и голос её сорвался на визг.

— Ах так? — Митя топнул ногой — раз, другой.

— Ах так? — Мила топнула ногой ещё сильнее.

Шмяк снова встал между ними. Вытянул перед собой синюю перчатку — стой! — и строго сказал:

— Шмяк!

Но дети не смотрели на него. Они смотрели только на Спорика. И Спорик смотрел на них. Его глаза-точки блестели, а колючки радостно дрожали.

— Бр-бр-бр, — раздалось из-за батареи. — Чего шумите? Я спать пытаюсь!

Высунулась полосатая голова Бормотуна. Он поморгал, привыкая к свету, и вдруг увидел Спорика. Бормотун вздрогнул.

— А это ещё кто? Тьфу ты, колючее недоразумение.

— Я Спорик! — гордо сказал шарик. — Я помогаю людям ссориться.

— Помогаешь? — Бормотун нахмурился. — Ты им вредишь. От твоих «помощей» только головная боль и сломанные вещи.

— Ничего подобного! — обиделся Спорик. — Я собираю то, что остаётся после ссор. У меня целая коллекция. Хотите посмотреть?

— Какую коллекцию? — спросила Мила, уже чуть тише.

— А вот такую. Пойдёмте со мной в Закуток. Я покажу. Вы удивитесь.

Митя посмотрел на Милу. Мила посмотрела на Митю. В их взглядах всё ещё торчали колючки, но где-то глубоко уже шевельнулось любопытство.

— Пойдём, — сказал Митя.

— Пойдём, — сказала Мила.

Шмяк убрал оранжевую нитку обратно. Пока не время. Он прыгнул Мите на плечо.

Спорик запрыгал, радостно позвякивая колючками, и покатился к дверце под ковром.

— За мной! Сейчас увидите!

Бормотун почесал затылок.

— Бр-бр-бр… Ладно, гляну. А то вдруг там что-нибудь съедобное.

Дверца открылась. Из неё пахнуло старыми вещами и чем-то горьковатым — как от сломанной игрушки, которую выбросили, а она не может забыть, какой была новой.

Митя взял Милу за руку. Та была горячей — они только что кричали. Но Мила не убрала руку.

Они шагнули в темноту.

Дверца за ними закрылась.



Глава 2. Коллекция Спорика

Закуток встретил их привычным полумраком и запахом старых вещей. Но что-то изменилось.

Раньше здесь было тепло и пахло сухарями. Сейчас всё казалось серым, холодным и каким-то… обиженным.

— Ой, — сказала Мила. — Здесь никогда не было столько… мусора.

И правда. Повсюду, куда хватало глаз, лежали странные предметы. Лопнувший шарик. Сломанная машинка без колеса. Рассыпавшиеся мелки. Разбитый горшок с засохшим цветком. И ещё много всего. Мила не стала спрашивать про каждую вещь. В Закутке вдруг стало тесно от чужих ссор.

— А это моё любимое, — Спорик подкатился к жёлтым хрустящим листьям, свёрнутым в трубочки. — Обидные слова. Попробуй разверни.

Мила осторожно взяла один лист, развернула. Ничего не было написано, но из листа вылетел тихий Митин голос: «Отстань!» Мила вздрогнула и бросила лист. Тот снова свернулся.

— А это, — Спорик подкатился к синей машинке без колеса, — два мальчика не поделили. Схватили с двух сторон, потянули — колесо отлетело. Мальчик был… — Спорик вдруг запнулся и посмотрел на Митю.

Митя узнал свою машинку. Ту самую, из-за которой он поссорился с Мишей из соседнего подъезда. Ему стало неловко.

— А это, — уже тише сказал Спорик и показал на разбитый горшок, — двое хотели подарить маме цветок. Не договорились, кто будет дарить. Потянули в разные стороны…

Митя и Мила смотрели на горшок. Молчали. Это был их горшок.

А дальше, за горшком, лежали рваные разноцветные лоскутки. Спорик подкатился к ним и погладил колючкой.

— Это испорченное настроение. Когда ссора долгая, хорошее настроение рвётся на кусочки. Я их сшиваю, но дыры всё равно остаются.

Никто не спрашивал про лопнувший шарик и про мелки. Митя и Мила и так знали: это их ссоры. Их шарик. Их мелки. Их слова.

— Мы… — начала Мила.

— Да, — сказал Митя тихо. — Мы тянули…, и мама тогда не получила цветок. Мне стыдно.

— И мне, — сказала Мила.

В Закутке стало совсем тихо. Даже пылинки перестали летать.

Шмяк подкатился к разбитому горшку, потрогал его перчаткой и грустно сказал:

— Шмяк…

— А можно это всё… починить? — спросила Мила.

Спорик замялся. Его колючки чуть опустились.

— Я не умею чинить, — тихо сказал он. — Я только собираю.

Шмяк вытянул из себя оранжевую нитку. Она засветилась тёплым, как апельсиновая корка, светом и легла на разбитый горшок. Нитка не чинила — она просто светилась. И Мила вдруг поняла: это подсказка.

— Мы можем склеить горшок, — сказала Мила. — У нас есть клей. И землю свежую насыпать. И поливать. Мама научит.

— А машинку я отдам Мише, — сказал Митя. — Она моя, но я ему не дал поиграть. А надо было поделиться. Пусть она теперь у него живёт.

Оранжевая нитка радостно дзынькнула и переползла на сломанное колесо.

Митя взял колесо, приставил. Оно выпало. Приставил снова — не держалось.

— Не хватает оси, — сказал Митя. — Она отлетела там, во дворе.

— А Мише ты отдашь машинку, когда починишь? — спросила Мила.

Митя задумался. Потом сказал:

— Может, папа сможет помочь. У него в ящике есть разные детали. Конечно, я сначала починю, а потом отдам — пусть играет.

— А что делать с лоскутками? — спросила Мила. — С испорченным настроением?
— Может, их не надо сшивать? — сказал Митя. — Может, их можно просто отпустить?

Спорик молчал. Он не знал, как это делается.

Тогда Митя посмотрел на Милу. Вспомнил, как они кричали друг на друга утром. И ничего не сказал. Просто взял её за руку.

Мила слегка улыбнулась.

И в этой тишине лоскутки на полу зашевелились сами. Поднялись в воздух, закружились и разлетелись разноцветными искрами — не исчезли, а превратились в маленькие блёстки, которые осели на пол и засветились каждая своим цветом.

— Красиво, — сказала Мила.

— Теперь это не мусор, — сказал Митя. — Это просто… память.

Спорик смотрел и ничего не понимал. Он не дул. Он не колдовал. Это было не его волшебство. Это дети сами.

Он собрал в узелок оставшиеся скрученные листья — те, что ещё никто не простил.

— Это я оставлю… — сказал он. — Чтобы помнить, каким я был. И чтобы больше таким не становиться.

Бормотун кивнул.

— Бр-бр-бр… Пора… Попробовать пирог.

Дверца открылась. Дети вошли в свою комнату, и Закуток за ними тихо закрылся.

В руках — машинка, горшок, шарик, мелки. Всё, что сами поломали. И теперь сами будут это исправлять.

Спорик катился следом, тихо шурша. Его колючки почти не торчали — только чуть-чуть, на всякий случай.

— Начнём завтра, — сказал Митя. — Сразу после завтрака.

— Договорились, — сказала Мила.

Шмяк довольно зажмурил свою пуговицу-глаз. Оранжевая нитка свернулась в колечко и спряталась обратно. Она сделала своё дело — показала путь.



Глава 3. Как украсить пирог

— Идёмте на кухню, — сказал папа, заглядывая в комнату. — Пирог уже испёкся, остывает. Будем украшать.

На кухне пахло сдобой и ванилью. На столе лежал румяный корж, а рядом стояли две тарелочки — с малиной и с черникой. Мама улыбнулась, поставила на стол баночку с сахарной пудрой и сказала:

— Пирог один. Украшать будете сами. Договоритесь, как.

Мама взяла папу за руку.

— Позовите нас, когда будет готово, — сказал папа и подмигнул.

Они вышли из кухни.

Дети остались вдвоём. И Спорик. И Шмяк.

Митя посмотрел на Милу. Мила посмотрела на Митю.

— Я хочу, чтобы весь пирог был с малиной, — сказал Митя. Но голос у него уже не был колким. Скорее усталым.

— А я — чтобы с черникой, — сказала Мила. И тоже без злости.

Они замолчали. Шмяк сидел на столе и переводил пуговицу-глаз с Мити на Милу. Спорик притаился под стулом — его колючки сжались в комок. Он боялся, что сейчас опять начнётся ссора. И боялся, что ему снова захочется её подпитывать.

— Может, не надо спорить? — сказал Митя. — Мы же уже видели эту коллекцию.

Мила кивнула. И в этот момент ягоды на столе — малина и черника — чуть блеснули. Очень слабо, как будто кто-то провёл над ними лампой.

— Ты видел? — спросила Мила.

— Видел, — сказал Митя. — Но, наверное, показалось.

— Я всё равно люблю чернику, — сказала Мила.

— А я малину.

Тут Шмяк спрыгнул со стола, подкатился к тарелочке с малиной, взял одну ягодку своей синей перчаткой и переложил на тарелочку с черникой. Потом взял черничку и переложил на малиновую тарелку. Потом посмотрел на детей.

— Шмяк-шмяк, — сказал он. — Дзынь.

— Он говорит: а почему нельзя вместе? — перевела Мила.

— Вместе? — Митя посмотрел на две тарелки. — Но они же разные. Малина и черника. Они не смешиваются.

— А почему нет? — спросила Мила. — Мы же смешиваем краски. Жёлтую и синюю — получается зелёная.

— Это краски. А это ягоды.

— А давай попробуем? — Мила взяла одну малинку и одну черничку, положила рядом на стол. — Смотри. Красное и синее. Красиво.

Митя посмотрел. Две ягодки лежали рядом. Красная — как маленькое солнце. Синяя — как капелька ночного неба. Вместе они были похожи на…

— На звёздное небо с закатом, — сказал Митя.

— Точно! — обрадовалась Мила. — А если их много-много? Весь пирог будет как…

— Как картина, — закончил Митя.

Они переглянулись и улыбнулись. В первый раз за сегодня — по-настоящему.

И пирог блеснул снова — ярче, чем в первый раз. Корж стал тёплым, как будто его только что вынули из печи, хотя он уже остыл.

— Теперь точно не показалось, — сказал Митя.

Спорик высунул голову из-под стула. Его колючки дрожали — но не от желания ссориться, а от любопытства.

— Так вы что… не будете спорить? — спросил он. Помолчал. Потом тихо добавил: — Я… я рад. Да. Рад.

— Не будем, — сказал Митя. — Мы придумали.

Он взял тарелочку с малиной, Мила — с черникой. Они начали выкладывать ягоды на пирог. Не каждый на свою половину, а вместе — узором. Малина, черника, малина, черника — как шахматная доска. Потом Мила положила три чернички в кружок, а Митя в серединку — малинку. Получился цветок.

— А давай звёзды! — предложила Мила.

— Давай!

Они украшали, и пирог становился всё красивее. Шмяк подавал ягоды — «дзынь» — и проверял, ровно ли лежат. Спорик выбрался из-под стула, сел на край стола и смотрел.

— У вас получается… красиво, — сказал он неуверенно. Спорик никогда раньше не называл красивым то, что сделано без ссоры.

— Хочешь тоже положить? — спросила Мила и протянула ему малинку.

Спорик осторожно взял ягоду. Его колючки совсем прижались к телу. Он положил малинку на свободное место — кривовато, но Мила поправила.

— Молодец, — сказала Мила.

Спорик вдруг почувствовал, что внутри у него становится тепло. Не как от ссоры — там было горячо и колко. А тепло — как от одеяла, когда укрываешься с головой. Он улыбнулся. В первый раз в жизни.

Когда пирог был готов, Митя позвал родителей.

— Мы закончили! — крикнул он.

Мама и папа вошли на кухню и замерли.

— Это вы сами? — спросила мама.

— Сами, — сказал Митя.

— Без спора? — спросил папа.

— Мы… мы сначала поспорили, — призналась Мила. — А потом перестали. И придумали вместе.

Мама посмотрела на пирог. Красные и синие ягоды лежали узором — цветы, звёзды, дорожки. Пирог был похож на ковёр, на небо, на праздник.

— А знаете, — сказал папа, — это самый красивый пирог, который мы когда-либо пекли.

— Вы украшали его вместе, — добавила мама.

Она взяла нож и разрезала пирог на кусочки. На каждом лежали и малина, и черника. Попробовать и то, и другое мог любой.

Они сели за стол. Спорик пристроился на краешке — ему тоже положили маленький кусочек на блюдце.

Митя откусил. Сладко. Малина таяла на языке, а черника щёлкала. Вместе они были не просто сладкими — они были вкуснее, чем по отдельности.

— Вкусно, — сказал Митя.

— Очень, — сказала Мила.

И тут пирог засветился изнутри в третий раз — по-настоящему. Неярко, как будто кто-то зажёг маленькую свечку под корочкой. Золотой свет прошёл по узору из ягод — по цветам, по звёздам, по дорожкам — и погас.

— Ой! — сказала Мила.

— Что это было? — спросил Митя.

— Помнишь, в Закутке мы поняли? — сказала Мила. — Когда кричат — вещи ломаются. А когда мирятся — светятся.

— Да, — сказал Митя. — Наверное, пирог светился каждый раз, когда мы не ссорились. Просто сначала слабо, а под конец — сильно.
Шмяк довольно зажмурил свою пуговицу-глаз. Оранжевая нитка, которая всё это время тихо лежала на столе, свернулась в маленькое колечко-сердечко и спряталась обратно.

— Дзынь, — сказал Шмяк.

Солнце садилось. Небо стало мягким, тёплым, золотисто-розовым.

— Хорошее воскресенье, — сказала мама.

— И пирог был вкусный, — добавила Мила.

— И мы помирились, — добавил Митя.

Шмяк сидел на полке и смотрел на закат. Он зажмурил свою пуговицу-глаз и тихо прошелестел:

— Пш-ш-ш! Хорошо.

Из-за батареи послышалось тихое бормотание:

— Бр-бр-бр… и я сыт, и никто не шумит. Идеальное воскресенье.

— Спокойной ночи, Бормотун, — сказала Мила.

— Бр-бр… спокойной, — ответил Бормотун и затих.

На полке Шмяк уже дремал.

Конец пятой книги.