Из закоулков памяти. Аня

С утра не заладилось. Старостин проснулся в четыре и ворочался, пытаясь урвать ещё немного сна. Но где там! Приплыло гнусное чудовище и бодалось с сознанием, выбивая старые счета. Что это было, что за счета — всё забылось, как только встал.
Бессонница мучила всё чаще, и к концу недели совсем не оставалось сил. Работа давно казалась Андрею Петровичу обрыдлой, а ведь раньше дарила ощущение лидерства. Ушёл интерес, да и перевелись уникальные изделия, требовавшие мозговых штурмов. В основном — пустая работа, в которой жизнь утекает серыми днями, похожими на сорванные листки старых календарей. Неужто старость подобралась? А ведь всего ничего — шестьдесят три!
Взял чашку, пошёл на кухоньку. Ольга Сергеевна как раз заваривала чай.
— Ох, какой аромат! А то всё эти эрзац-пакетики!
Сергеевна настаивала угоститься домашним печеньем, еще не выложенным на тарелку. Поддавшись соблазну и радушному напору, он прихватил малюсенький кусочек.
— Ольга Сергеевна, вы кудесница! Прямо всё бы съел, но… мучное! — благодарно улыбнулся он, ставя точку в увещеваниях и искушении. — Что празднуем?
— Просто захотелось. Жизнь ведь наша — праздник!
«Ох, если бы!» — усмехнулся в душе.
По пути остановился переброситься парой слов с Ренатом, партнером по шахматам. С видимым участием спросил про проблемную дочку и сообщил, что сам опять не в форме. В ответ на подтрунивания пообещал разгромить его в пух и прах на следующей неделе.
— Андрей Петрович, к городскому!
«Кто же это?» — Тревога зашарила в затылке. Уж сколько лет все звонили на мобильные, и путь к городскому телефону был усеян удивлёнными взглядами коллег.
— Спасибо, Лидия Васильевна, — поблагодарил он секретаршу шефа.
— Что это вам на городской звонят?
— Сам удивлён. Алло!
— Андрей? Это Аня Борохова. Помнишь?
— Э-э… Сколько лет! — голос изменился неумолимо, но был узнан сразу. «С чего вдруг?»
— Я вот почему звоню… В общем, э-э… мне осталось совсем немного. Рак. Я решила, что должна проститься со всеми, кто был мне дорог.
— Ка-ак? Аня! Но может… всё может…
— Нет-нет. Уже всё. Помнила тебя… Всего тебе… долгого сча;-астья! — она поперхнулась от подступившего ужаса и резко отключилась.
— Что-то случилось? — спросила Лидия Васильевна.
— Мм… нет-нет, не со мной.
Из кабинета вышел Степнов. Огляделся с начальственным «исподлобья».
— Аня Борохова звонила, — зачем-то сказал Андрей Петрович.
«Да ладно, по старой дружбе остался ты Серёгой, Серым»
 — Ты что, до сих пор с ней на связи?
  — Да нет. Она умирает, рак. Позвонила попрощаться.
— О-ой?!.. Лет так тридцать прошло. А где она?
— Уже больше. Не знаю. Уехала тогда в Пермь, и мы больше не общались.
— И тебе позвонила? Дурака вспомнила! — по-свойски (что бывало редко) напомнил Серый Старостину старое и развернулся к секретарше: — Лида, свяжешь меня с Бергером. На два, если он никуда не смылся. Закажи мне обед. И кофе покрепче приготовь.
Уходя, сокрушённо обернулся к Старостину: — Ей же столько, сколько и нам. Молодая!..
Снова на компьютере идут фоном графики, моменты, силы. На автомате — зазоры, люфты, градиенты.
«Тридцать семь прошло. Мне тогда было двадцать шесть. Двадцать шесть — и еще мальчик».
Стыд не выветрился за годы с того момента, как его, паршивца, выставили за дверь. Так и запечатлелось: Анька с гневной силой выпирает его, и он остается в памяти — сгорбленный от унижения, распалённый уязвлённой спесью и внезапно оборванным возбуждением, зачем-то тарабанящий в её дверь. Это потом, нескоро, придёт раскаяние, а тогда он был совсем пацаном.
И вот из небытия звонок: «…проститься с теми, кто мне дорог…». Успокоившуюся до равнодушия память вдруг рассекла участливая и чуток ревнивая волна: «Была ли она вообще счастлива? Выходила ли замуж? Дети, внуки? Почему же позвонила мне?»
В мозгу яркими картинками вспыхивали воспоминания без логики и хронологии — взаимоисключающие суждения, намертво склеенные потускневшими от времени эмоциями.

Андрей поехал в центр города: пошататься, поглазеть без цели. Прошло две недели, как он сдал кандидатский минимум по английскому. Давно уже пора было садиться за философию. Сел и ощутил, как навалилась на его голову такая муть, такой зверь неудовольствия и одиночества прихватил его, что находись ты хоть в самой шумной компании, он погонит тебя, куда глаза глядят. Прошёл к ЦУМу. Пошлялся, пригляделся с завистью к завезённым спортивным великам, заглянул в буфет. Ел эчпочмак , запивая чаем, когда увидел девушку с их работы, тоже решившую перекусить. Они не были знакомы, но примелькались друг другу, как сотрудники одного конструкторского бюро, размещавшегося тогда на четырёх этажах. Кажется, эта рыжая девчонка работала во втором отделении. Стрельнуло первая мысль: «Смыться, спрятаться, чтобы никак не выдать своё никчемное времяпрепровождение», — но девушка встала со своим чаем рядом, радостно поприветствовав сотрудника.
— Мир тесен!
— Угу! Шопингом занималась? — употребив ещё не широко вошедшее в обиход слово, Андрей кивнул на её пластиковый «московский» пакет с покупками. «Как же её зовут?» — крутилось в сознании.
— Нда-а! — с игривым вызовом и  явным смущением вывернула голову, закрывая тему. Опустила пакет к ногам,  качнувшись с чуть заметной неловкостью, выдававшей такую знакомую и привычную для Андрея неуверенность.
Молча перекусывали. Украдкой разглядывал её. Одета была в жёлтую демисезонную курточку, ворот изящно укрывался цветастым шарфом красновато-серых оттенков. Хмуро погрузившаяся в себя рыжая дурнушка. Вблизи бросалось в глаза, как густо усыпана она  неяркими, по-осеннему веснушками. И мелкая: обнимешь — так утонет в объятиях.
Надо бы заговорить с ней, но о чём?!
— Андрей, да? — чуть хитровато улыбнулась.
 Андрей вздрогнул: «Откуда?..» Неприятно пронзила догадка: взят он уже на учёт строящими планы девицами, что присвоили ему инвентарный номер в гроссбухе своих сплетен с краткими описаниями и характеристиками. 
— Я — Аня.
После расшаркиваний, изъявлений «Очень приятно!», Аня продолжила.
— Я по пути в Молодёжный центр сюда заскочила. У нас с подругой абонементы на кинолекторий. Сегодня встреча с создателями  нового фильма. Сначала покажут сам фильм, а потом обсуждение.  Какие-то «Полёты…», длинное название не запомнила. Играет там Янковский, только он, жалко, не приехал. — Она сообщала, не хвастаясь, но звучало для Андрея как: «Я тебе не что-то такое». — Но вот незадача: моя подружка умудрилась простыть, и её абонемент пропадёт. Может быть, тебе интересно и других планов нет?
«Заманивает? Вагон авантюр и маленькая интрижка?» — Ощутил, как захватывает его женская гравитация. Маленькое рыжее сознание, совсем не Венера, представилась ему во всей наготе. «А что?» — Желание затеребило, и разыгрался в душе такой прельстительный перепихон, что враз отскребёт мозги от всякой мути. Почему бы не пойти?!

Фильм со всякими выходками хронического вруна и бездельника обоим не понравился. Пусть режиссёр объяснял о лишнем человеке, о конфликтах, внутреннем и с обществом — оба считали, что каждый человек ответственен за себя, а заявленный режиссёром кризис среднего возраста был ещё им неведом.
Будущее и страны, и своё пока не растрескалось  сомнениями, и было непонятно, зачем выискивать на дороге коряги и камни, чтобы непременно об них спотыкаться. Да, казалось, у нас ещё не всё ладится, так это же временно, ведь умные дела подвластны только умницам, которые и в не каждом-то поколении рождаются. На гребне единодушия Андрей отмочил свою глупую хохмочку.
Андрей Петрович напряжённо вспоминал: «Что же он тогда выдал? Ай! Голова сегодня не способна, как же…». Тут и вспомнилось: «Мы сейчас так раскачаемся на тарзанке, что с разгону прямо впрыгнем в автобус!»
 У Ани поначалу побежали по лбу недоуменные складочки. Потом дошло, что, в самом деле, сложно попасть в вечно перегруженный, ходящий без всякого расписания автобус, если только не раскачаться хорошо на тарзанке, как Янковский, и потом запрыгнуть внутрь! Рассмеялась от души, и из глаз её в сумеречном, осеннем, уже спешащем на покой дне брызнул свет, осветивший её со всеми её смешинками и конопатками, отразившийся медью в её локонах.
Недолгое понимание стеснительно сошло в сумерки. В попутном молчании добрались до общежитий и разошлись, обменявшись: «Пока!».
Пересекаясь в коридорах, поначалу обменивались улыбками, потом кивками, уже не выделяя друг друга в общем потоке.
Случайно повстречались на лестничной площадке в КБ. Кивнули друг другу и уже занесли ноги на следующие марши вниз или вверх, как опять пересеклись взглядами, перебросились: «Как дела?» — и остановились. Уже не тёплое солнце в оконном проёме в полную высоту площадки выскочило из облаков и ослепило их. Взгляд успел углядеть, как просочился сквозь юбку свет, обнимая её ноги. Смутившись, отскочила с сердитой неловкостью от окна. Обыденно-хмурые её глаза вскоре подобрели. Обычно мучающий страх «О чём говорить?» улетучился, и разговор поплыл сам. Уже важнее всех смыслов стали замечаться интонации, жесты, её мимика, женская мелодичность в голоске, сама уже собой убеждающая.
  «Ай, веснушки! — повёлся, было, Андрей.— Была бы девка совсем недурной!»¬
Её дружелюбность льстила, но и смущала непривычностью. Ему уже почти двадцать шесть, а ещё нечем было хвастаться. С самого детства, когда он стал для мамы вундеркиндом, а для одноклассников — маменькиным сыночком, Андрей чувствует себя до сих пор гадким утёнком со всеми своими рудиментами и несуразностями, а комплексы так и прут из него до сих пор во все дыры.
А эта девушка на лестничной площадке забыла свою маску недоступности и явно не тяготится общением. И он тоже выискивает да вытаптывает к ней тропки со стежками. Разойдутся они, и, скорее всего, всё угаснет, но… лёгкость! Обоюдная такая лёгкость! Ироничный  флирт, торг с догонялками наперегонки, предчувствия и ненасытность, с которой воспринимаются выраженьица, нотки, ужимки, угадываемые под одеждой формы. Возникло нелепое, но непреодолимое желание случайно, или как бы случайно, прикоснуться к ней. Осмелел, Аня отметила удивлённым взором. Первый шаг и маленькая победа! Давно ждала работа, вызывавшая угрызения и мифическую боязнь разноса. Проходили сотрудники, поднимаясь, а потом спускаясь, или наоборот. «Пора! Ещё встретимся!» — с одним вопросительным и двумя восклицательными знаками. И «Да!» — в ответ со смешинками и с чёртиками в глазах.
Ночью посетила рыжая бестия, не дававшая спать и мучившая. Всё не придумывался повод, чтобы вновь встретиться. Не станет же он с поглаженными шнурками и с букетом цветов встречать её у входа в ресторан. Не тот случай, и с какой стати? 
 — Андрей! — Аня первая его окликнула. В обеденный перерыв он выискивал свободный столик, чтобы быстрее перехватить варево и ещё успеть разыграть пару шахматных блицев с Ренатом Галеевым.
¬— У нас свободное место. Она сидела, как всегда, с подругой из её отделения, назвавшейся потом Верой.
Говорили о пустяках, вползли в обыденности, а так хотелось, прямо зудело, перейти в более тесный круг, предложить пойти, и, не зная куда, ругал себя за неуклюжесть.  В заводском доме культуры ничего стоящего не было, он уже посмотрел афишу. 
— Чем ты занимаешься после работы? — cпросила, перескочив неожиданно с ерунды. Даже вздрогнул от того, что прочитали его мысли.
— Да так, ничем. — Не хотелось распространяться про зубрёжку философских заумностей.
— Слушай, Андрей,  в пятницу в доме учителя, знаешь, где это? — утвердительно махнул головой. — Будет выступление питерской джаз-банды.  Хочешь пойти? — произнесла она с уверенной деловитостью, не тоном, которым говорят о свидании, а скорее, как назначают совещания.
— Джаз?
— Не любишь?
— Не знаю…
Кто-нибудь другой предложил бы, отказался бы, несомненно. Но это зацепка. Что же упускать шанс?
— Давай, а как же с билетами?
— Зашибись с билетами, — влезла Вера.
«С двумя что ли сразу?» — заколебался Андрей.
— У Веры там блат, — пояснила Аня.
В темноте зала больше музыки ощущал сидящее рядом существо, чуть простывшее и потому периодически пошмыгивающее и хмыкающее, постоянно прижимающее носовой платок к носу. Согреть бы её! Прислонившись, как бы случайно, задел своим её плечо, попытался взять её ладошку в свою. Отстранилась, взглянула с вежливым отказом, указательным пальцем поперёк губ напомнила о тишине. Сквозь то сиплую, то звенящую музыку улавливал её ёрзания, бывшие в совсем другой тональности, чем их оживлённое общение по пути сюда с его потугами на остроумность и значимость и её уверенностью в себе.
— Я совсем расклеилась, мешала слушать. Понравилось?
— Да, ладно. Я и не очень-то…  А тебе?
Ответила многозначительной, чуть снисходительной улыбкой. Точно, маленькая нашкодившая девочка, прячущая в улыбке проказы.
Так  и порывало Андрея предстать крутым, развести рукой и гаркнуть: «Карету мне!»
— Поймаем такси?!
— Доедем на автобусе!
— Ты же простужена.
Окинула взглядом, говорящим больше слов.
Добрались до её общежития. Кажется, положено на прощание поцеловаться. Пока преодолевал робость, Аня отмела его намерения:
— Андрей, пусть будет всё по-настоящему! — глядя снизу вверх, ещё стесняясь произнести: «у нас».
Почти каждые выходные проводили вместе, марксистско-ленинская философия пылилась в сторонке. Однажды в погожее зимнее воскресенье катались на лыжах. Внизу затяжной лыжной горки, с двух сторон  накатанной лыжни и близко друг к другу, стояли две берёзы.
— Я пошла! — оттолкнувшись палками, заскользила вниз Аня. Было видно, как благополучно проскочил её белый с жёлтыми полосами свитер между стволами.
«Я точно или лыжу, или руку-ногу  сломаю!» — Но деваться было некуда, помчался вслед. Всё обошлось — от страха глаза велики. А Анька поспортивнее его и испытывала его.
 Как дошло, так стало сладко так, как в воспалённых фантазиях, где они вдвоём забирались в самые запретные дебри. Захотелось её, обволокло теплом. Вот только Анька отвергала все шалости с ходу. Ещё ведь не было секса в Советском Союзе, а гормоны бушевали и воспаляли вопреки генеральной линии партии.
 Ночью Аня пришла к нему в сон и раскладывала вещи. Увесистая груда её привычек с трудом влезала в кухонный шкаф, кучка мордочек и выраженьиц опрокинула его бритвенный набор, интригующая стопка её чувств и белья потеснила его рубашки.

В заводском посёлке слухи распространяются мгновенно.
Серый, что ныне Сергей Анатольевич и главный шеф, а был тогда корешем Володьки, Андреева соседа по комнате. Ежедневно заходил он к ним в комнату с неизменной громогласной здравицей: «Мир вам, добрые люди!» — и был он такой бабник, что Андрей удивлялся девичьей дурости: «Знают же, что бросит, как только переспит, но слетаются как пчёлы на нектар, и глупо крылышками машут!»
Серый однажды и спросил:
— Так как эту твою рыженькую зовут?
Так бы стал Андрей ему рассказывать, а Сергей принялся наставлять:
— Ты главное, не мямли с ней. Не позволь тобой командовать. И уважай себя! А то, — сделал пренебрежительную гримасу, — знаю тебя. Не забывай, что ты — без пяти минут кандидат наук.
— Ага, ещё и минимум не сдал.
Серый махнул рукой, мол, всё это мелочи!
 — С твоей-то головой. Каждая же ухватится мёртвой хваткой в доплату за учёное звание… Да-а, приведи  её сюда, познакомимся, наплетём ей про тебя что-нибудь ле;сное.
— Ага, сейчас. Как же?
На рабочем месте тоже. Лидия Евдокимовна, сейчас она на пенсии и тяжело болеет, а тогда была у них заведующим сектором, очень толковая, но такая гонористая, что и не подходи. Был конец февраля. Уже днём оттаивали окна, и ещё не жаркое, но уже с надеждой солнце появлялось сквозь облачные просветы. За собой услышал голос Лидии Евдокимовны, подошедшей к его столу:
— Андрей, ты обязан это прочитать! — разложив перед ним на столешнице раскрытый  «Новый мир». Заглавными буквами выделялось название: «И дальше века длится день».
Лидия Евдокимовна вместе со своими подружками подписывались на литературные журналы, и часто, во время их сборищ на чайные перекуры, доносился от них шум эмоциональных обсуждений прочитанного. Андрей ещё не заимел блат в их интеллектуальный клуб.
Понравилось — это ничего не сказать. Будто бы в сознании с громом и потрясениями распахнулись новые горизонты.
— А можно я ещё дам почитать?
— Ане Бороховой? — засветилась улыбкой сквозь очки Лидия Евдокимовна. — Не зачитайте только!
«Уже всё все знают».
Ане тоже очень понравилось про манкуртов. После работы вместе шли, обсуждая и держась за руки. Днём подтаивало, а вечером, когда шли, подмораживало, и было скользко.
Пошли не прямо к общежитиям, а кружа, подошли к пруду. Стемнело, светились отдельные фонари, высвечивая вокруг себя светлый снег с чёрными, неуютными летними зонтиками, передевалками. Ничего романтического! Посмотрел на Аню. Скучающее, неприкрытое позой, озябшее лицо. Маленькая моя девочка! В порыве обнял её, и когда почувствовал, как она дёрнулась от неожиданности, ощутил: «Уже пора, сколько можно?» — быстро приблизился губами к губам, неумело чмокнул её, запоминая пусть безответный и пресный, но ранее не прочувствованный аромат.
— Мы же договорились! — недовольно отчитала, вырвавшаяся из объятий Аня. Пытался объясниться, но был заткнут и молча довёл спутницу до её общежития, буркнул на прощание: «Прости». Аня повернулась к нему.
— Андрюша! — Так обрадовало это «Андрюша»! — Прошу  тебя, не делай больше так! Я… не могу тебе сказать. — Зашмыгала носом. — Я боюсь! Понимаешь, боюсь.
Весь её апломб, так щекочущий Андреево тщеславие, сошёл.
— Мы с тобой, вот… дружим. Тебе хочется, чувствую. Это нормально, а я… понимаю тебя… — шмыгнула, не решалась говорить. Собралась, с деланным спокойствием продолжила. — Я пережила… мне так страшно, понимаешь? — хлюпала опять, замолчала, выжав из себя напряжённую улыбку.
— Аня, всё нормально! — И не удерживал более. — Милая!
Хотелось обнять и утешить, но оцепенел, боясь усугубить её страхи.
 — Прости!! — прильнула к нему.
— Всё будет хорошо! Будет хорошо. — Повторяя про себя: «Моя милая, хорошая!» — Всё будет хорошо! — ощущая сквозь кучу одежд трепещущее тело.

Аня держала дистанцию и дерзила. Утешал себя, что просто стесняется после невнятных признаний, но, сталкиваясь опять и снова с передразниваниями, с незримо выставленными перед ним её локтями, перебирал всё, что приходило на ум: от уверенности, что Аня мстит ему за проявленную перед ним слабость, до страха, что решила с ним расстаться. Встретились в столовой. Вернее, он подсел за их с Верой столик. «Смотри-ка, держали место!» Собирался после обеда, как-нибудь отделавшись от Веры, наедине объясниться. По-мужски, не мямля, а настойчиво и решительно. Сколько ж можно мучить себя?
— Привет! Как дела?
Как всегда, услышав её голос, пусть даже с чуть улавливаемыми издёвочными
интонациями,  в нём внутри екало, и он становился пластилиновым.
— Аня! — попросил, выходя из столовой. Удивлённо усмехнулась. — Надо поговорить!
«Зачем?» — беззвучно ухмыльнулась и предложила:
 — Давайте погреемся на солнышке.
Рядом со столовой, вокруг голой пока круглой клумбы, рассиживались на скамейках девчата и, выставив коленки, радовались солнцу. Сели. Вера достала пачку «Стюардессы», предложила по сигаретине Ане и — «Знает же, что не курю!» — с приблатнёнными ужимками Андрею. Анька, под стать, злила Андрея, демонстративно пуская ему в лицо колечки дыма. Когда вставали возвращаться, опустил руку на Анино плечо и, ощущая бретельку, махнул Вере, чтобы шла одна.
— Отпусти, люди смотрят! — и, освобождая своё плечо, предчувствуя готовящуюся тираду, добавила скороговоркой:
— Андрюшенька, всё хорошо!
— Да, но!..
— Не надо слов. Прошу.

У Ани день рождения. Мучительная всегда проблема, что подарить. Ещё с месяц назад, когда в Москве сдавал философию на кандидатский минимум, видел в книжном на Калининском роскошные художественные альбомы, но тогда жаба задавила, да и не было ещё актуально. Хорошо, что у Серого кругом подружки, нашлась и в книжном. Вынесла «Унесённые ветром». Не бог, что. Серый, конечно же, не обошёлся без напутствий: «Ну, ты ей сегодня, конечно же, вставишь!»
 Прихорошившаяся Анька так причепурилась, что впрямь обнять да поцеловать! Гости с оживлёнными, весёлыми мордашками, втиснувшиеся в маленькую комнатку: Анина соседка восточная красавица Фарида, Вера и представившаяся Дашей Верина подружка.
Андрей Петрович вроде бы хорошо запомнил тот вечер. Но как-то не складывалась в полноте картинка, пока: «Ах да, конечно!» — не вспомнил Анин наряд. Зелёная, непривычно красивая юбка и в такой же тон цветастый, фасонистый, лёгкий жакетик.
 Под одобрительный гвалт, приняв презент, именинница подставила щёчку для поцелуя, смутив до оторопи, до внутреннего нетерпения, когда так легко потерять и голову, и честь.
«Давай же!» — подбодрила бесенятами в глазах.
 Чмокнул её осторожно, только бы не испугать внезапно привалившее.
«Горько!» — развязно закричала Вера, и вслед все захлопали. «Рано язвите» — на правах хозяйки осадила их Аня.
 Стол ломился от лакомств, которые ни на талоны, ни за деньги здесь не достанешь.
— Ох, какие изыски! Ваш благородия, кишкой чую, будуть  чревоугодия!
Аня, оказывается, тайком от Андрея съездила, закупилась в Москве. Он и сам мог бы всё привезти, если бы попросила. Спрашивал же, так отшутилась: «Самое ценное — свою голову не забудь!»
Весело пили водку. Он-то после Москвы подарил Ане бутылку токайского с разными шоколадами, но за столом предпочли водку. Здравицы, поздравления с завуалированными намёками. Здорово посидели! Опорожнённую бутылку катали ногами под столом с залпами смеха, как последние алкаши. А Анька, развеселившаяся Анька, просто чудо! Вера взяла гитару. Пошли бардовские песни. Клёво же, как у них получалось, у Веры с Дашей. На сцену бы их! Они и собирались в июле принять участие в конкурсе на Грушинском фестивале. Пропели свою «зашибись» песню, чуть подвывая по канонам рока. Наперебой звали с собой на фестиваль, заманчиво описывая город из палаток, трибуну на склоне горы, сцену на воде в форме гитары. Рассказали про гору из разбитых бутылок водки на входе на фестиваль. Опять песни. «Виноградную косточку в тёплую землю зарою…».
Фарида куда-то вышла и, вернувшись, отдала Андрею оставленный им на вахте паспорт. Собралась и ушла, попрощавшись со всеми.
 Продолжался вечер: «Во французской стороне, на чужой планете…», «Миллион, миллион, миллион алых роз»…
Давно давил переполненный пузырь, так приспичило, что пали всякие запреты, и вторгнулся бегом в табуированное пространство.
Когда вздохнул от облегчения, то разглядел преисподнюю женского мира. На леске, протянутой над умывальниками, висели среди кусков марли женские трусики, составлявшие цветами триколор флага незнакомого государства. Застиранный розовый лифчик походил на поникшие паруса чьих-то острогрудых челнов. И связалось всё в одну нить: и уход Фариды с возвращённым паспортом, и подставленная щёчка, неожиданно роскошный стол, и ещё более роскошная Аня.
«Сговорились! Анька его хочет!» — восторг смешался с алкогольными парами, и закружился радостной лёгкой мутью. Когда вернулся, Вера с Дашей уже собирались.
— Ты мне поможешь? — спросила Аня, вешая на спинку стула нарядный жакетик. Сквозь блузочку рельефно проступал лифчик.
«По накатанной дорожке!..» — пропел про себя радостную песенку из двух слов.
Девчата оставили их.
 — Собери посуду, отнеси к раковине, сама её помою.
Андрей повиновался, брезгливо счищая остатки пищи с тарелок в одну, собирая вилки и ложки, и радовался, подсматривая будущее: «Вот она какая, семейная жизнь!» Неприятно мокрой и не новой тряпкой вытер стол. Крошки собрал в кулак и отнёс в бак на кухне.
 — Принеси чайник! Ещё хочу чаю, — улыбнулась хозяйка.
Пили чай, постепенно выговорившись, выжидали до несносности. Глазами ждала, подначивала. Обнял, прижалась. Ладошки переплелись. Нежные её прикосновения  ещё не согревшихся после мытья посуды ладошек, тёплое и гладенькое плечико, ощущающееся необыкновенно изящным. Одноразово поддавшиеся губки подстегнули Андрея. Вторая ладошка шаловливо, поддев блузку, принялась странствовать.
 Так, светящимися яркими пятнами, и запомнилось Андрею Петровичу совместное их влечение и стыд, переплетённые в занимательную поначалу игру. Он водил, а Аня разыгрывала роль стыдливой барышни.
Заскользила рука по груди, теребила и утапливала сосок.
— Ну, Андрюша, прекрати!
— Зачем же вы такое богатство прячете?
— Да уж, богатство! Малыш захотел цы-цу, да? Изголодался и захотел цы-цу малыш!
— Ага! Милая моя! — алкогольная муть залепляла глаза, и не хотелось сдвигаться! На границах сознания скользило вместе с воровским восторгом: «Это моё! Моё!!» — предупреждающее другое: «Не облажаться бы!»
— Я сейчас! — вышла.
Непонятно, почему он так опьянел. Да, наливали ему со смыслом, чтобы не оробел, не подкачал. Так всего же одна бутылка на пятерых.
Опять шарил под Аниной блузкой, гладил не стеснённые больше грудки и бубнил, бубнил: «Дорогая моя, ну давай!» — и осыпал Аню пьяными поцелуями.
— Ну хватит, а? Ты, дорогой мой, совсем осоловел. Зачем же пил столько? — шептала Аня, выскакивая из объятий. — Давай, засыпай здесь, — подсовывала подушку, — а я прилягу на Фаридовой. Вот так! Закрывай глазки, малыш.
— Да кто это здесь малыш?! — Андрей вскочил, вымучивал улыбку и выискивал пути к победе.
Закрутило, завертело, потерял рассудок.
— Давай, давай! — уговаривал. — Ну не будь маленькой девочкой! Ты же хочешь.
Почувствовав отпор, с силой принялся задирать, сдёргивать одежду.
— Отстань, ну! Это что, любовь такая?
— Ага! — «Недовольная, а сама всё устроила, завела. И в сторону. Испугалась».
¬— Андрей! Ты не понимаешь? Отстань, я сказала, немедленно прекращай! Ах ты, скотина! У-матывай живо! А-а, вон!
«Откуда взялось столько злобы и силы?» — просыпалось сознание, ёкнуло в нём, ощутил  опять себя возле Ани пластилиновым, подчиняясь выталкиваниям. Захлопнулась дверь, заскрежетал замок.
— Аня, Аня, прости, открой! А-а-няя!
 
Утром понял, что произошло ужасное: Анька вероломно развела его и ещё выставила насильником. Такая злоба взяла! Всё она устраивала, готовилась, намарафетилась, чтобы только завести и кинуть его, унизить. И хотелось гадко ей ответить, но… бесенята остались беситься в её улыбке, а рука ещё чувствовала гладь её маленьких грудей. Рыжая Анька не оставляла его. Как же по-смешному, по-милому загибается у неё рука! И понимаешь, чувствуешь, как она при этом стесняется, волнуется. Как произносит Анька своим голоском, так и оставшимся звучать в Андреевой голове, пусть и чересчур трезвые, но какие здравые суждения!
Что же он наделал? Нажрался до инстинктов, и теперь остался в её глазах прыщеватым пацаном! Поделом! Теперь безнадёжно глупо бежать, просить прощения. Конец!

Они оба избегали друг друга, несколько дней удавалось не встретиться. Внезапно повстречались. Сердце дёрнулось раствориться и исчезнуть. Не  успев, нарвался на враждебно-злобный Анин взгляд. В ответ выстроил на лице крепость. В тот же день встретил и Веру. Она поздоровалась, хоть и первой, но мельком и отстранённо.
Тяжёлая болезнь, ломка «по Аньке», медленно сходила. У молодых жизненные инстинкты самосохранения не дают застаиваться унынию, самоуважение требует забыть неудачи. Жизнь обязана продолжаться, так положено, особенно молодым — разгребать душу от рабства среды, злословий и малодушия, чтобы в свободе вылеплять в себе личность. Самосознание постепенно сдвигается на новые ростки и побеги других интересов. А печали с неудачами складываются в папочки, помещаются эти папочки на хранение в чёрные закоулки памяти, где их можно найти и извлечь лишь по особым поводам, вот, как сейчас, по Аниному звонку. В молодости всегда мечтаешь, что скажешь через много лет: «Жизнь состоялась!» Ну, теперь-то Андрей Петрович знает иное определение: «Жизнь — это перманентное преодоление иллюзий».
 Свыкся, постарался забыть Аню. Убедил себя, что она самая обычная, как все, мещаночка.
А его будущее — наука, если он действительно сконцентрируется на ней, отстранится от постороннего. Подписал тогда Андрей папочку с переживаниями по Аньке своим почерком с угрястыми закорючками: «Рыжая девочка в голубых трусиках».  Каким же он был гонорливым дураком!
Иногда они с Аней внезапно сталкивались, сквозь презрительную маску проглядывала в её взгляде только обида, уже без ненависти. Андрей уже не прятал, а выставлял в отместку надменный взгляд.

Прошло больше трёх месяцев. Был вечер второй половины августа. Кто-то постучал. Володька открыл. Услышал Анин голос. Нет, не как хлыст, не как окрик старшины в казарме, а как звук горна! Недоумённо поспешил к ней за дверь.
— Я завтра утром уезжаю.
¬— Как?
¬— Молча. Я уволилась и уезжаю, —  улавливались в голосе обиженные нотки. Опять в нём ёкнуло.
«Это фантомы, призраки!» — успокаивал себя, стараясь не стать пластилиновым. — Но почему она пришла? Чего-то хочет?»
  — Хочу, чтобы ты проводил меня до электрички. Хорошо?
«С какой стати? Ладно!»
— Подойти к тебе?
— К полпятого утра, подождёшь на вахте. Ты проснёшься?
В комнате Володька ехидно ухмылялся. Положительное в нём то, что не было у него привычки расспрашивать.
Опять таяло, расплавлялось в нём, сходило пластами.
«Почему уволилась? Не было же таких намерений». Мысленно прослушивал снова её голос и слышал обиженные её шумы.
Её общежитие было закрыто. Не стал будить вахтёршу, ждал снаружи. Послышались голоса. Потом вышла Аня с рюкзаком и дорожной сумкой.  Увидала ожидающего Андрея и обрадованно засветилась:
— Чего же ты не зашёл!
— Всего-то вещей! Я думал, не справишься.
— А что я нажила? Зимнее я почтой отправила.
 Вдруг дошло, что если он сейчас ей скажет: «Не езжай никуда!» — то Аня действительно никуда не поедет, что она давно простила его.
Так ли простила? Высмеет Андрея с едкой ехидностью, со всей растворённой в ней обидой на этого засранца, от духа которого ей позарез необходимо избавиться.
— Как мешком по голове вчера, когда ты пришла. Куда ты уезжаешь?
— В Пермь, там брат мой живёт.
— Нашла работу?
— Не переживай так, всё будет отлично.
 Молчали, шли по пустынным улицам.
— Ты мне пришлёшь свой адрес?
— Зачем? Зачем, Андрюшенька,  сейчас!..
 Кажется, их одновременно обоих пронзила боль. Опять запульсировало: «Не уезжай! Вернёмся. Не уезжай!»  Сказать ей сейчас, как на духу. Просто силой оттащить её от платформы! Я же нутром ощущаю её душу…
Да будь мужиком! Нельзя в одну реку вступить дважды.
Подошла электричка. Подал ей лёгкие сумку и рюкзак.
— Вот и всё! — осветилась улыбкой.
Молча отдал салют поднятой ладошкой.