Пятое время суток

Раннее утро. Туман нехотя отступает, прижимаясь к полю подсолнухов. Стена рослых и мясистых стеблей уходит от дороги влево, и где-то в лощине солдатским строем тупо упирается в лес. Справа от дороги торчат желтые иглы от стеблей убранной пшеницы. Тяжелая росой трава на обочине потягивается, встречая новый день. Солнце гладит тёплой рукой макушки волглых соломенных стогов. Конец августа.

Мы молчим все больше, почти не разговариваем. Идём и молчим. Мы пока еще вместе. Как вчера, позавчера и месяц назад, но именно сегодня нам как будто совсем не о чем говорить. Наше общение этим утром состоит из тишины и беззвучно произнесенных слов.

Пять тысяч четыреста шагов спустя я останусь тут совсем один.

***

Кажется сегодня вторник. Точнее, день, который вот-вот родится будет вторником, а пока всё ещё понедельник. Наверное… Летний календарь для подростка вещь почти ненужная. Летом мы живем по погоде, а не датами численника на стене. Как индейцы. Очередной день счастья может испортить только дождь. Он загонит домой, к книгам и скуке. Все остальные время ты свободен, почти как щенок, вырвавшийся из ошейника. И эта бесконечная и пьянящая воля – и есть сердце деревенских каникул.
Дикий пляж, тарзанка, карты… переписанные аккорды на тетрадных листах, гитара и костер у реки. И, конечно, наши девчонки. Те самые, которые ещё в прошлом году были для нас просто поводом для насмешек. Теперь они слушают наши песни и влюбляются в нас, не подозревая, что мы их уже давно любим.

Конечно же, по мнению родственников, наши посиделки у костров несли только негатив. Мы действительно «шарились по кустам впотьмах», но не для того, чтобы «принести в подоле». Никто из нас не был готов сделать этот шаг вперед, в подростковую жизнь.

Вечера на «нашем месте» начинались около десяти. Без договоренностей мальчишки собирались на берегу реки, поодаль от пляжа. Девочки приходили чуть позже, давая понять, что ожидание – это тоже часть встречи. Мы не хотели, чтобы наше место нашли «чужие», и принесли сюда свои анекдоты, песни и превратили наших девочек в своих. Но все повторялось: медленно темнело, и сумерки, обжигаясь о разгорающийся костер, превращались в раннюю ночь, а на тропинке слышались голоса наших девчонок…


***

Пять тысяч шагов впереди.
Утро набирает силу. Сумка на моем плече как будто набирает вес. Надо как-то невзначай  предложить ей немного похудеть.
Мы с Верой идём к полустанку, там она сядет в проходящий поезд, и ее пятнадцатое лето закончится. Ее встретит город, с которым я скорее всего так и не познакомлюсь, но я уверен – это очень красивый город! Не может в плохом городе жить такая красивая девочка. Мы договорились встретиться в первое воскресенье сентября на центральной площади у фонтана. Как прожить эти три недели? Как я раньше вообще жил без неё?

Утренние луга пахнут свежестью и водой. В их спокойствии роются шкворчащие сверчки и ещё какая-то невидаль с несчитанным количеством лапок и фасеточным зрением. Впереди, в низине, тает туман. Он стоит там каждое утро, будто налитое в махотку молоко, и с рассветом солнце выпивает его на завтрак до дна. С каждым шагом становится светлее. Все заметнее в высокой траве фиолетовые головки чертополоха, полевые цветки раскрывают свои нехитрые бутончики, украшая поляны августовским разноцветьем.
Дорога, украшенная глубокими колеями, прогибается, и мы спускаемся в лощину. Там, в самом низу, полированная гладь огромной лужи с трескающимися берегами. На влажной грязи, совсем у воды, сидят около сотни бабочек-капустниц. Вот бы они забрали у меня сумку, и подняли ее из этого проклятого оврага наверх!..


***

Тут, в этой лощине, метрах в трехстах правее от дороги – скотомогильник. Находясь здесь я каждый раз вспоминаю, как мы с пацанами среди бела дня убегали от стаи одичавших собак.

В колхозной конюшне обвалилась крыша. Там под завалом погиб племенной жеребец Север. Конь был огромный, белый и красивый, как снежная степь. Его отволокли сюда, на скотомогильник, привязав тросом к гусеничному трактору.
Через день мы осмелели, и решились посмотреть на дохлятину.
Раздутое жарой брюхо торчало из высокой травы белым островом, одна передняя нога указывала на солнце. Половина наших ребят не вынесли запаха падали и остановилась. Те, кто посмелее, делая по полшага, подкрадывались ближе, словно загипнотизированные. Сновали под ногами ящерки, а в небе над нами кружили тревожные вороны. Вдруг, на мгновение, показалось, что жеребец дернул задранной кверху ногой. Я окаменел. Ребята, которые остались поодаль, стали шепотом кричать: «Вы видели?». Да, мы видели! Конь снова дернул ногой, совершенно явно на этот раз, точно пытался встать. Время замедлилось, и в этом киселе мы будто зависли, медленные, как таяющее мороженое. Я вытер футболкой пот с лица, и снова посмотрел на лошадь. Там ничего не изменилось – все так же волновалась ветром трава, все те же птицы сновали над ней. А потом появилась собака. Ее морда была в крови по самую холку, уши заложены назад. Кто-то «блякнул», и мы бросились бежать, будто именно это «бля!» и было сигналом к началу марафона. Пробежав мимо брошенных велосипедов мы стали оборачиваться, и заметили, что собак несколько. Кто-то крикнул: «Может камнями их?», но никто не остановился – ноги несли нас в сторону дома.
Нас спасло чудо. По дороге навстречу нам ехал трактор, громыхая деревянными бортами телеги. За рулём сидел дядя Коля с лицом красным, как кирпич. Он притормозил, увидев, как мы, сломя голову, несёмся навстречу, потом остановил трактор и посигналил. Мы замедлились, поняв, что позади никого нет и погоня закончена.

Скотомогильник закопали еще в прошлом году. Но даже сейчас, когда я шагаю из этой лощины наверх с огромной сумкой – что-то заставляет меня обернуться и прислушаться…

«Эй, собаки! Если вы ещё здесь, нападайте сразу на меня, я не буду убегать! И сумка здесь не при чем. Я не хочу позориться перед смертью...»


Три тысячи четыреста шагов впереди. Только бы Вера не узнала, что я их считаю. Вдруг ей покажется, что я хочу чтобы все быстрее закончилось.
Мы поднялись из лощины, чуть запыхавшись. Я разглядываю свои синие кеды, чтобы она не видела моего пунцового от натуги лица. Интересно, сколько весила та сумка?..

За лощиной распаханные поля по обе стороны дороги. Чёрные и угрюмые. Галки кружат над ними, добавляя в пейзаж какой-то фатальности. Редкие облака мчатся, обгоняют нас, будто опаздывая на поезд.
Под ногами нашими чернозём, ссохшийся до состояния пороха, и даже ночная влага ему не по чем: шаркни ногой и поднимется столб пыли, а поднеси спичку – кажется, и полыхнёт, как тополиный пух.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть вниз, в лощину. Истеричные бабочки, так и не успокоившись, все еще мечутся над водяным зеркалом, и машут белесыми крылышками, словно прощаясь.

«Не скучайте, капустницы и лимонницы! Допивайте свою лужу, через час я пойду назад и проверю, как идут ваши дела...»

***


Мы продолжаем путь. Пытаясь выровнять дыхание, я вспоминаю как Вера оказалась в нашей компании. Это было так давно – прошло почти тридцать дней...

Мы познакомились в середине июля. Настя, наша рыжая тихоня, как-то утром сказала, что почти на целый месяц приедет ее двоюродная сестра, и что ей пятнадцать. Мы сразу определили, что Вера вряд ли станет проводить с нами вечера. У взрослеющих девочек патологический интерес к хулиганам, и чем хулиганы старше – тем больше интерес. В нашей же компании самым старшим был я. Мне только через месяц исполнится четырнадцать, и хулиганом меня можно было назвать с трудом. Несмотря на пачку сигарет в кармане.
В тот вечер мы с пацанами долго сидели у костра одни. Девочки пришли все вместе почти в одиннадцать. Настя представила Веру, и они просто продолжили свой неоконченный по дороге разговор. Мы, парни, глупо повскакивали со своих мест, и не сговариваясь, ушли куда-то во тьму за дровами, бросив гитару. Как же нелепо и смешно мы выглядели, возвращаясь с огромными корягами, чертыхаясь невпопад.

Настя сияла! Рядом с Верой она будто становилась старше и сама. А вместе с этим приходили и новые ожидания – более долгие вечера, более взрослая компания, к которой, возможно, примкнет Вера… Наверняка в ее мыслях появлялся кто-то вроде Сереги Леща из соседней деревни – загорелый, уверенный в себе балагур, слишком взрослый для наших костров.

Мне повезло – в нашей деревне не водились Лещи подходящего возраста!

В первый же день я понял, что Вера взрослее нас. В отличие от наших пигалиц, у нее был «взгляд», а не сощуренная невинность из-под неумело накрашенных ресниц. Фигура! А ее легкий и какой-то мурлыкающий голос моментально загипнотизировал всю нашу компанию, включая, конечно же, и меня. 

Вместе с Верой по вечерам на нашем месте стал появляться термос с чаем и пледы.
Вскоре мы с ребятами решили изменить и само место. Упираясь и матерясь, мы пригнали из мастерских тракторное колесо, накрыли фанерой и сделали стол. Вокруг расставили бревна, а в паре метров от стола сложили новое кострище из камней. Нам хотелось сделать так, чтобы им тут было хорошо. Чтобы незачем было уходить. Девчонки пришли и замолчали на секунду, а потом захихикали, будто по сигналу.
 
Вообще до появления Веры у нас не было разделений на пары. Вечера заканчивались просто: мы толпой провожали девчонок по домам, без всякого умысла. Но уже на третий вечер Настя уселась ближе к гитаристу Лешке, Ирка стала кокетничать с Пашкой… А Вера выбрала меня.
Почему она выбрала меня? Я думал об этом каждый вечер, проводив ее домой. Фактически я провожал и Веру, и Настю, но она, попрощавшись, сразу шла спать, а мы с Верой еще подолгу сидели и болтали обо всем на свете…
Зачем она выбрала меня – я не пойму, даже если она напишет сочинение на эту тему.
А вдруг все это только потому, что она мстит какому-нибудь подлецу, который ее обидел, а я в этой истории всего лишь карающий ножик. На карающий меч я явно не потяну.

•••

Сейчас я тащу ее поклажу, мне не тяжело и не легко. Задумавшись, я почти забыл об этой сумке, которая перетягивает мне плечо и иногда подталкивает в бедро, будто хочет что-то спросить:
– А если... а что если... ты отстанешь на десяток шагов, и незаметно бросишь меня в кусты? Может тогда она никуда не уедет?..
– Уедет, сумка, она уедет. Считай, что она уже уехала.

В этой ее сумке прячутся бесконечные купальники, платья и сарафаны в красивый горох, черные и почти прозрачные колготы, флакончики, расчески, заколки и бусы – полный набор взрослеющей девочки. Ну и гостинцы, конечно. Вечное путешествие колбасы и сарделек из города в деревню, а обратно – мясо, битая птица и склянка земляничного варенья.

«Так! Это что такое?… Ага, вот, вот ещё раз!» – кажется я чувствую, как сквозь ткань сумки меня ущипнула опалённая куриная лапа.

Я меняю плечо и вздыхаю слишком громко. Вера останавливается. Я с расстояния трёх метров чувствую ее тепло. Она обернулась. Мы молчим.
– Устал? – спросила она молча.
– Конечно нет, – молча вру я. – Но если я выпущу на волю всю убиенную живность, что лежит в твоей сумке, то мы сможем успеть на поезд, который уехал позавчера.

Она улыбается моей безмолвной шутке. Я умиляюсь теплой тишиной, исходящей от неё. Кажется если ты научишься смешить женщину - она автоматически начнет прощать тебе твои недостатки. Наверное я научился, ведь недостатков у меня слишком много.

Я поправляю сумку, пинаю мелкий камешек, и в пару широких шагов догоняю Веру. Наш путь продолжается ровно с того места, на котором произошла заминка – с молчания. Мы идём дальше. Она берет мою свободную руку, и прохладными своими пальцами будто обволакивает ее всю, до самого плеча. В этот момент мне кажется, что волоски где-то на спине зажили отдельной жизнью, и хотят объявить независимость.

Интересно, в тот момент она уже знала, что мы больше  не увидимся?..


***

Перед нами две тысячи шагов – большая половина пути позади.
Потом никаких «нас» не будет.
Ночь уже кончилась, утро ещё толком не началось. В нём до сих пор живёт вчерашний день.
Каким же странным он был! Репетиция потери. 
Вопреки всем ожиданиям мы провели его не вместе. С самого утра мне сказали, что нужно ехать в город, помочь дядьке с заправкой газовых баллонов. У него больная нога, и одному ему никак не справиться…
Я не мог отказаться. От обиды мне хотелось сбежать из дома!
Мы сели в старенькую волгу, загрузив пустые баллоны, и медленно поехали по проселку в сторону трассы. Я уткнулся лбом в стекло приоткрытого окна и думал о том, что сейчас я уезжаю от Веры на весь день, а завтра она уедет от меня навсегда. 
Мы ехали бесконечно долго. Дядька пытался разговорить меня, шутил, и, кажется, все понимал. Я делал вид, что мне плевать. Многие делают так зачем-то: возводят стену от всех, кто хочет помочь, и, сидя под ней в одиночестве, плачут. Кажется и у меня текли слёзы.

Через час дядька разбудил меня, постучав по плечу. Я осмотрелся. Мы стояли на окраине незнакомого поселка, впереди – перекресток. Дядька попросил меня пойти на обжитый двор, и узнать правильный поворот на заправку.
Возле дома никого не было, я приоткрыл входную дверь, и крикнул внутрь дежурное: «Есть кто дома?». Мне показалось, что в глубине что-то зашумело, и я вошел.
Несмотря на яркий летний день за окном, в избе было очень темно и сыро, словно в остывшую баню я зашёл, а не в дом. Стены серые, будто закопченные дымом, низкий потолок, провисший местами. Глаза чуть привыкли к полумраку, и я увидел, что вдоль стены, на широкой лавке лежит старик. Я смотрел на него, и никак не мог понять – спит он, или на меня смотрит.
– Здравствуйте! – сказал я, чуть громче нужного, старик всё-таки. Тишина в ответ, только ходики часов тикают.
– Нам на газовую заправку надо, куда правильно свернуть?..
Голос получался какой-то не мой, а чудной, как на магнитофонной записи. Ответа опять не было, и тишина наступила совсем гулкая, от такой в ушах начинает звенеть.
Я вдохнул поглубже, и сказал ещё громче: – Дедуль, ты спишь?
В углу, ближе к окну, шевельнулось что-то. Я присмотрелся: прялка стоит, прикрытая тряпкой, стул… и на стуле – движение. Внутри что-то дернулось, а на затылок будто паутину накинули. Там сидит кто-то еще! Бабка, совсем старая…
Из угла, донесся ее голос:
– Ничо не слышит он... – голос был скрипучий и ветхий.
– Глухой? – почти прокричал я. 
– Мертвый... – ответила старуха, – Лежит вот, второй день, а фельдшер все никак нейдёт…

Я не помню как оказался на улице. Солнце брызнуло в глаза, и я ослеп.
Двор пах яблоками и навозом, на проводах ласточки громко инструктировали желторотых птенцов. Двигая ногами, будто протезами, я обошел нашу машину, уселся и сказал: «Нам налево».

Мы вернулись домой только после обеда. Вытащили из машины треклятые баллоны, и я убежал на речку. Еще с тропинки я услышал на берегу возбужденные голоса пацанов и девичий смех. Радость и тревожное предчувствие дрались во мне на смерть.

Было не жарко. Солнце светило будто на выдохе, ветер морщил воду на реке, и никто не купался. На берегу стояли мотоциклы и пара велосипедов, в траве негромко хрипел магнитофон. Рядом отдыхала компания хмельной молодежи, все они были заметно старше меня.
Среди них я узнал только Серегу Леща из соседней деревни, мы поздоровались и закурили. Он что-то говорил, я отвечал автоматически. И все время думал: «Как хорошо, что Веры тут нет. Прямо сейчас я исчез бы из ее жизни, как кусок мыла, забытый под дождем».


•••

Осталось полторы тысячи…
Совсем скоро посадки молодых дубков встанут поперёк дороги. Мы пройдем по тропинке сквозь деревья, и там, за ними, нас встретят холодные рельсы. Они, как два лезвия, отсекут то, без чего я не смогу сидеть, лежать и подавать голос.

Мы выйдем на платформу и ужас разлуки достигнет пика. Я не покажу вида, что жить мне останется полчаса от силы – ведь как только поезд уйдет за горизонт я свернусь клубком, наемся желудей и умру…

– Не забудь, третьего сентября я буду ждать тебя на центральной площади, у фонтана.
– Приходи с подружкой…
– Дурак!
Она смеется. Почему она должна уезжать? Ведь я и так каждую ночь страдаю из-за того, что мы спим в разных домах!..

Мы дождёмся поезда. Лобастый локомотив, как диггер с фонарём, разрубит остатки тумана, и вползёт на перрон. Из вагона выглянет сонная проводница, с лицом, похожим на вчерашний беляш. Она будет трясти нелепым пучком на макушке, и талдычить, что мест нету, проходите дальше по составу...
– Женщина, – заору я тогда, – Куда же еще дальше?! Я итак остаюсь один...

Я заброшу треклятую сумку на железные ступени вагона, подсажу Веру, и проводница капитулирует, растворившись в сумраке тамбура.
Все так и будет.

На нашей станции вообще не должны останавливаться поезда, поэтому на неё нельзя купить билет. Станция «13-й километр» перестала существовать в расписаниях, да и станция ли это вообще? Платформа из трёх бетонных плит вдоль путей, одинокий фонарь и кирпичная будка, в которой можно спрятаться от дождя. Вот когда погас этот фонарь, тогда станция и исчезла из расписаний... или наоборот. А рельсы ничего, лежат. По ним один раз в двое суток идут поезда. И эти поезда тормозят по привычке. Проводницы, по привычке, открывают двери и пускают людей в вагоны. Берут деньги по привычке, и расселяют попутчиков по свободным полкам, по привычке желая счастливого пути. О каком счастье может идти речь, когда люди расстаются?

***


Вчера мы увиделись с Верой только вечером.
Выяснилось, что за Настей приехали родители на машине, и весь день они вместе провели в сборах.
Мы всей компанией просидели возле их дома до заката. Вспоминали почти прошедшее лето. Настя нервничала перед отъездом – много болтала и громко хохотала невпопад. Вера смотрела застывшим взглядом куда-то внутрь себя, будто решая уравнение. Надеюсь она думала обо мне.

Мы помогли перетащить тяжелые сумки в машину, обняли заплакавшую Настю. Машина тронулась, ее красные огни поползли по дороге. Вместе с Настей уехало что-то еще, и каждый это сразу почувствовал по-своему.
Нас отвлекла бабушка Насти:
– Верк, а ты свои-то вещи в сенцы вынеси, тебе на разъезд в полчетвертого, будешь греметь среди ночи… – и ушла в дом.

Наступала наша с Верой последняя ночь.
Оставшейся компанией мы пришли на наше место. Но песни звучали тише обычного, и анекдоты были не смешными. Всё будто рассыпалось.
На станцию мы договорились идти только вдвоём. К полуночи разойтись, и в три я вернусь за ней.

Я проводил ее домой. Мы не находили сил расстаться и просто стояли на крыльце, в шаге друг от друга – напряженные, будто оба наступили на мину. Ночь сдавливала нас, не оставляя повода отступить. В жестяное ведро у стены оглушающе капала вода из колонки, рядом шелестела акация. Все вокруг было слишком громким и лишним.
Под ногами у нас стояла забытая чашка с черемухой. Я задел ее, и ягоды покатились по утоптанной тропе, как невозможно крупная чёрная икра.
Мы молчали. И молчание это уже не могло удержать нас на расстоянии.
А потом шагнули одновременно, почти не осознавая этого, и оказались слишком близко… Обнялись... и поцеловались.
Было горячо и очень влажно. Я физически ощущал, как в груди будто работал невидимый кузнец – долбил по рёбрам, разгоняя кровь до головокружения. Он старался оглушить нас обоих и весь мир вокруг.
Такой был мой первый взрослый поцелуй.
Разлом между детством и юностью.

Через четверть часа я бесцельно шёл по дороге и улыбался. Мне казалось, что никакой оболочки нет у моей пульсирующей души. Я свернул с дороги, и остановился возле копны сена. Постояв чуть, я оттолкнулся и прыгнул спиной прямо в стог. И сено съело меня с головой. 
Запахи скошенного луга наслаивались вокруг, и казалось, что каждый имеет свою температуру: прохладой обняла полынь, чуть теплее стало от клевера... Клубника луговая под самый нос влезла, совсем горячая. Не открывая глаз, я пошарил рукой у виска и сорвал ягоду, сочную, еще не завядшую. Я распластал ее языком по нёбу и проглотил. Такой на вкус осталась в памяти эта ночь. 

Я смотрел наверх. Чёрное небо было похоже на полотно, усыпанное мелкими дырочками. За полотном – свет, который через отверстия проникает сюда и сводит с ума романтиков и неудачливых мореходов, не умеющих читать звезды. Я такой мореход. Я потерялся и не знаю, что будет со мной дальше.
Побоявшись заснуть в стоге сена, я выбрался, и, отряхиваясь, пошёл вдоль дороги. Через пять минут я оказался у единственного горящего в деревне фонаря. Тут кипела жизнь! Насекомые бросались на свет, и падали в эйфории, раскинув лапки. Я подумал, вдруг, что этот ночной фонарь очень похож на мою влюбленность – я тоже в ней беспомощно увяз, и приближаясь к свету, не знаю, что делать и падаю.

И вдруг фонарь погас. Моргнул и выключился, погрузив все вокруг во тьму. В наступившей темноте стало заметно, что на горизонте за рекой возник зародыш рассвета.

Я развернулся и пошёл в сторону реки. Через десять секунд из чернильной тьмы стали отделяться отдельные контуры – я уже мог отличить полоску кустов от чёрной глади воды. Ночная вода медленная и молчаливая как нефть. Я шёл по чуть различимой тропинке вдоль жирного, блестящего берега. За поворотом, на излучине, квакают лягушки, значит скоро похолодает – так всегда в августе. 
Я шёл, боясь оступиться и упасть в реку. Я боюсь ночной воды. Там, на дне, по ночам оживает Ил, и у него есть глаза! И водоросли-ресницы не станут щекотать по голеням, как днём, а спутают ноги и потащат тебя на черное дно. Глазастый Ил любит подолгу смотреть на утонувших людей, разглядывать их испуганные лица и скрюченные судорогами тела. Продержит так два дня, и на третий отпустит – хоронить. Я с детства это знаю...

***

Уходящая ночь стала первой, когда я не ночевал дома. Зачатки рассвета, настигшие меня у воды, навсегда отпечатались чётким фотоснимком в памяти. Чтобы не заснуть, я стал считать шаги нашего предстоящего похода.
Предыдущую ночь я тоже почти не спал – всё прокручивал завтрашний, вернее уже ставший вчерашним день. Мысли копошились и не давали провалиться в сон. Я лежал и терзал заусенец на ноге, а потом резко сорвал его, будто до самой пятки, и только после этого заснул.

Я дошел до нашего места, и попрощался с ним. Конечно, я мог бы вернуться сюда в любой из оставшихся дней, ведь место никуда не денется – просто теперь оно не наше. Нас больше нет.

Камни кострища были еще теплые. Нагретый воздух лежал над ними будто пластами, поднимался и обнимал меня до самой макушки, усыпляя. Хотелось остаться здесь, стоять в этом теплом коконе с закрытыми глазами, как лошадь. Я даже подумал, что хотел бы стать лошадью — они красивые, и, наверное, всегда знают у какого угла конюшни будет тепло всю ночь.
Лёгкий всполох ветра содрал с меня пелену тепла, и стало неуютно, как после снятого гипса. Похлопав себя по бокам, я быстрым шагом направился в сторону деревни. На часах было три.
Утреннее небо и тишина пахнут совершенно не так, как днем. Заря подкрашивает воздух бледной охрой, и только там, где будет солнце, проступают фактурные облака. Остальное небо чистое – звезды уже исчезают, и чуть заметно зевает луна.
На деревне просыпаются петухи, перебивая собак. Лязгает бидонами колхозная дойка за рекой. Легкий ветер несет оттуда запах отварной картошки, вперемежку с дымом костра – пастухи садятся завтракать.
Я так и не понял, когда закончилась ночь.
Она просто перестала быть, и я остался за пределом вчерашнего дня, так и не сомкнув глаз.
И началось мое пятое время суток.

 ***

Я перестал считать шаги, когда дошел до сотни.
А вдруг, если не считать, то можно уйти дальше и совсем не расставаться? За деревьями виден наш полустанок. Интересно, насколько я в итоге просчитался?..

Сумка тяжелеет с каждым шагом. Я бросаю ее на бетонную плиту и разминаю плечи.

Когда на горизонте появился поезд, Вера замерла, и стала смотреть на меня будто запоминая. Я зачем-то схватил сумку, прошёл несколько шагов навстречу поезду и стал смотреть вдаль, засунув в рот шнурок от капюшона ветровки. Он был соленый. Сладких шнурков не бывает.
Мы стояли молча втроём: я, Вера, и сумка.
Поезд приближался медленно, будто крадучись, и, вдруг, загудел на всю Липецкую область. Мы дёрнулись, как от выстрела. У Веры в глазах тут же появились слезы. Они сразу потекли к подбородку, разделив лицо на три части. Я поставил сумку, потом поднял и снова поставил, будто прощался именно с ней. Придя в себя, я подскочил к Вере и обнял ее. Она зашептала что-то мне на ухо, но в голове у меня шумело море, перебивая ее слова. Я ничего не понимал, ни единого слова из этого белого шума.

– Это ведь не навсегда! – перебил я ее громко, пытаясь перекричать надвигающийся поезд, – Не навсегда?

Она не ответила. Она попыталась улыбнуться сквозь слезы, и вздохнула так горько, что я еле-еле смог проглотить комок из горя, который щекотал мне нёбо. Я стал смотреть куда-то вглубь дубовых посадок, но все таки заплакал.

Локомотив прогудел ещё раз, и все вокруг замолчало и оглохло. В этой тишине я слишком резко, почти истерично, обнял ее и стал целовать невпопад глаза, щеки, губы… Тепловоз обдал нас волной колкого воздуха, наполненного железом и креозотом. Поезд остановился. Стрелки на часах взбесились, и завертелись как собака, догоняющая свой хвост. Открылась дверь, лязгнули ступени, в нутро вагона полетела сумка. Вера обернулась ко мне и что-то сказала. Я не расслышал и переспросил, но чужая рука из тамбура уже тащила Веру наверх, в вагон.

Проводница спрятала железные ступени, а потом... просто хлопнула дверью. Поезд дернулся, и я как привязанный пошел за вагоном, набирающим скорость. Окна, занавески, сонные лица за стеклами – все замелькало, ускоряясь. Я побежал. Ее вагон уже давно потерялся из виду, слепившись с остальными в одну длинную, ползущую по рельсам зеленую гусеницу.

И вот мимо меня уже ползёт ее хвост.
Я остановился. Зазвенело в ушах, как вчера в темном доме.

Лопнула струна, которая тянула меня за поездом.
Самая тонкая. Первая.

В дубках зашуршала листва. Меня будто кто-то окликнул, и я обернулся.
Никого.
Только дорога в пять тысяч четыреста шагов назад.