Глава 6

     Дом, в котором Джильда жила на Плас-дю-Вир-Призн, представлял собой полную противоположность той темнице, из которой так неожиданно, но с таким самообладанием, вышел шевалье Орвилье дю Шампсавуа де Бомануар.   Даже в жаркий летний день тюремные стены источали влагу, ибо строительный раствор был сделан из сырого морского песка, который никогда не высыхал, к тому же под мрачным обиталищем преступлений тёмный поток нёс свои воды в море. Но стены дома Джильды были сухими, потому что много лет назад её мать самолично проследила за строительством, начиная от подвала в скальной породе до надписи над входом, и ни в одном углу нельзя было найти сырости, как в тех песчаных дюнах, что простираются в беспредельном одиночестве до Монт-е-Пандю, Горы Повешенных. 
     В раннем детстве мадам Ландресс со своим отцом приехала в изгнание из долины в холмах Шамбери, где она жила в окружении цветов, деревьев и солнечного света. Здесь, среди мрачных серых домов, она воспоминаниями уносилась прочь в шато*, её родной дом, из которого они были изгнаны; но она потратила своё время и свою душу на обустройство нового дома, своего мирного убежища, на западной окраине Сент-Хелиера.
     Островитяне были добры к ней и её покойному мужу во время их двухлетнего брака, и потому она полюбила край, в котором судьба принудила её жить. Её ребёнок получил всё то, что и другие дети Джерси из зажиточных слоёв, был одет так же, как и они, питался как они, жил как они. Она говорила на местном диалекте и научила ему Джильду, так же, как научила её говорить по-французски и по-английски, эти языки она сама знала с детства и никогда не забывала. Она сделала всё, чтобы Джильда стала истинной островитянкой, довольной своей жизнью. Она думала, что для её дочери нет иной жизни, кроме как в этом зелёном оазисе, месте их изгнания. Она не видела для неё другой возможной участи, кроме замужества. Сама она вышла замуж за бедного человека, корабельного мастера, такого же, как Ранульф Делагард, и была счастлива всё время их короткого брака до самой его смерти. Её муж принадлежал старинному джерсийскому роду, который жил в Нормандии ещё до времён Завоевателя – в своём деле он был весьма искусен, но, конечно, он не был джентльменом, таким как её отец, выдающийся человек в своё время, а теперь часовых дел мастер, отошедший от дел. Если Джильда повторит судьбу своей матери, та будет вполне счастлива и ничего иного для неё не пожелает.
     Она с тревогой наблюдала за тем, как рос её ребёнок, потому что темперамент девочки прорывался то бурными слезами, то бурным смехом. Она пыталась воздействовать на неё строгостью, спрятав печаль глубоко в душе, потому что знала, где лежат истоки необычной чувствительности её ребёнка – в наследственности, столь же неискоренимой, как и опасной, и радостной для её носителя.
     Четыре качества были особенно заметны в характере девочки – отзывчивость к страданию других людей, доброта без навязчивости, любовь к природе и правдивость.
     Всякая бродячая кошка, забредшая на Плас-дю-Вир-Призн, получала приют в садике позади их дома. Любой бродячий пёс, остановившийся у двери Джильды, непременно получал косточку, заблаговременно припрятанную в живой изгороди из боярышника. По утрам чирикающие трепещущие стайки поджидали на деревьях и сиреневых кустах часа, когда её рука бросит им их ежедневную порцию хлебных крошек. Моряк-дезертир или несчастный бездомный - будь они хороши или плохи, в лохмотьях или аккуратно одеты, честны или вороваты - могли рассчитывать на угощение из собственной кладовки девушки позади соломенных ульев среди сладкой лаванды и  кустов крыжовника. Неважно, насколько неотёсан был бродяга, чистый и искренний ребёнок словно освещал его своим светом, смягчая грубые черты.
     Садик за домом был Эдемом для этой девушки. Она разводила у  боярышниковой изгороди пунцовые розы, фуксии и нарциссы в таких количествах, что дом утопал в цветах; и всегда она была занята, как пчёлы, что висели, жужжа, над сладкой жимолостью.
     В саду был домик для кроликов; там же имелась ямка, заботливо вырытая для ёжика; был отгорожён уголок для больных кошек в различных стадиях выздоровления; для лягушек имелся маленький пруд; за общим порядком надзирал её верный пёс Бириби.
     Единственным желанием мадам Ландресс было прожить достаточно долго для того, чтобы увидеть характер своей дочери сложившимся. Она знала, что дни её жизни сочтены, ибо чувствовала, как тают её силы. Однако она цеплялась за жизнь, стремясь дожить до восемнадцатилетия своей дочери, которой уже исполнилось пятнадцать. А тогда, возможно, она оставит её на попечение мужа и сможет уйти спокойно. Месье де Мопра долго не проживёт. Он принуждён был оставить свою часовую лавочку на Вир-Марши, где в течение долгих лет, не завися ни от кого, зарабатывал на хлеб, не забывая откладывать для Джильды на скромное приданое, пусть не достойное её, но, по крайней мере, такое, которое избавит её от возможных упреков, когда какой-нибудь достойный человек придёт просить её руки. Но настало время, когда его дрожащие пальцы не могли больше возиться с крохотными колёсиками, и зрение его ослабело. Он встретил чёрный день, продав магазин местному уроженцу, который с того времени занял его место; больше согбенный старик не выглядывал из окна на Вир-Марши, и все они жили теперь на Плас-дю-Вир-Призн.
    До пятнадцати лет жизнь Джильды была безоблачна. Раз или два мать пыталась сказать ей, что скоро покинет её, но у неё не хватало душевных сил. Поэтому конец был неожидан, как внезапный порыв ветра с севера; так Джильда Ландресс де Ландресс осталась одна бороться с жизнью, и принуждена была в одиночестве встретить свою женскую участь.
      То был поворотный момент в жизни Джильды. Она заменила свою мать для сьера де Мопра. У них было достаточно средств для скромного существования. Каждую неделю дедушка выдавал ей определённую сумму на хозяйство. Этими деньгами она так умело распоряжалась, что не касалась крошечного дохода, оставленного ей матерью. Она всё ещё не решалась использовать его, кроме того он мог ещё понадобиться в чёрный день. Один раз смерть застала её врасплох, в другой раз она будет готова. Она знала, что дни месье де Мопре сочтены, и когда он уйдёт, она останется одна в целом свете. Она сознавала, насколько беззащитной она окажется, когда смерть снова переступит их порог. Что она тогда будет делать? Она не знала. Она думала над этим, перебирала возможности, но ни на чём не могла остановиться. Ближайшие родственники её матери во Франции умерли или же рассеялись по свету. Никому не было дела в Шамбери до часовых дел мастера, изгнанника, который упал, словно вишнёвая косточка из клюва чёрной птицы изгнания, на один из островков Ла-Манша. 
      Оставалась альтернатива, на которую не однажды намекал сьер де Мопра по мере того, как месяцы складывались в годы после смерти матери – брак; муж, достойный и состоятельный муж. Именно такой образ будущего де Мопра мысленно нарисовал для неё. Но этот образ не увлекал её и не тревожил, она почти не думала о нём среди своих занятий. Она была знакома на самом поверхностном уровне лишь с двумя-тремя молодыми людьми своего круга, хотя мало было тех - будь они состоятельны или бедны - кто не обернулся бы дважды, чтобы взглянуть на неё, когда она проходила по Вир-Марши, настолько благородной была её осанка, грациозной и энергичной её походка, настолько она сама не осознавала своей красоты.  Не один молодой джентльмен хорошего рода проезжал по Плас-дю-Вир-Призн в надежде увидеть её и в надежде, что она увидит пустое сиденье позади него и поймёт намёк.
     Она никогда не прислушивалась к льстивым речам, и лишь один молодой мужчина был допущен в её дом – Ранульф Делагард. Он приходил и уходил, когда хотел, но это было нечасто и всегда случайно, к тому же он ни словом не упоминал про любовь. Иногда она говорила с ним о своих повседневных заботах, которыми не хотела тревожить сьера де Мопра. Каким-то образом он делал её жизнь легче. Она знала, что её мать надеялась видеть Ранульфа её мужем, но она сама краснела при одной мысли об этом, хотя, по правде говоря, мысль эта посещала её крайне редко. Она помнила, как мать однажды предрекла Ранульфу великое будущее, как она считала его умнее всех других юношей Сент-Хелиера, говорила, что она предпочитает видеть Ранульфа корабельным мастером, чем болтуном писцом на Рю-де-Тре-Пижон, самодовольным лекарем или же сеньором без гроша в кармане, без ремесла и таланта. Джильде нравилась профессия Ранульфа, потому что её привлекала сила, и ей нравились все простые честные ремёсла – каменщика, плотника, кузнеца, но больше всего ей нравилось кораблестроение. Её отец, которого она не помнила, был корабельным мастером; и она знала, что он был достойным человеком, так говорили все.

     «Она встретила своего суженого» - так говорят о девушке местные кумушки, когда парень приходит к ней без церемоний, чтобы увидеться в приятной домашней обстановке.
     Был ли Ранульф суженым Джильды?
     Красивый, статный вошёл он в дом на Плас-дю-Вир-Призн тем сентябрьским утром после спасения шевалье, с корзиной для инструментов за плечами, его смуглое лицо светилось радостью – но она не была уверена, что он – её суженый. Нет! не была.
 
Примечание переводчика:
* шато – загородная дворянская усадьба во Франции