В сумраке мглистом. 27. Семь дней

В тесной подсобке, где хранился спортивный инвентарь, за столом собрались учителя-мужчины.  У стола, сознательно наклонив голову перед Рыдаловым, лицом в сторону, пряча жадные слезящиеся глазки, которые предательски блестели, суетился трудовик Николай Николаич Офигелов, в мятых черных брюках, пиджаке в светлую клетку, карманы которого отвисали под тяжестью болтов, гаек, погнутых гвоздей, которые он, если видел, что они лежат без дела, подбирал, и в белой батистовой рубашке, не первой свежести; нарукавники из черного штапеля и бордовый засаленный галстук, которым он нередко пользовался, как салфеткой, вытирал им рот, дополняли его наряд. Для законченного портрета недоставало фартука, без которого он не шел на урок к своим воспитанникам, к которым, если быть объективным, он не чувствовал особой вражды, но и не питал нежных чувств.

Несмотря на то, что повод, по которому они собрались, был печальным - семь дней, Рыдалов чувствовал себя прекрасно и не скрывал этого, что случалось с ним не часто. Он был не то чтобы весел, не улыбался и не смеялся, но ему вдруг захотелось пошутить. Лучшего объекта для шуток, чем Офигелов, не могло и быть. Он не раз над ним подшучивал, а именно над его пристрастием к спиртному. Решил подшутить и на этот раз.
 
-Николай Николаич! – обратился Рыдалов к Офигелову.

-Да, Петр Иваныч, - с готовностью отозвался тот.

-Николай Николаич, опять жалуются, что вы во время урока того, - сказав это, он показал жестом, что именно, чтоб было понятно, что он имел ввиду, и вдобавок ухмыльнулся, из-за чего другой, может быть, смутился, или же наоборот принял горделивый вид, но Офигелов решил сыграть комедию, благо ему было не привыкать, к тому же, с самого начала здесь, во всем ему отводилась роль Петрушки.

-Кушаю? Извините, Петр Иваныч, а когда же мне кушать? Я постоянно занят, - начал он, конечно же, понимая, что речь идет не о том, как он ест на уроках, а о другом, но, чтоб как-то вывернуться, уйти от ответа, он начал с этого, надеясь на то, что заговорит Рыдалова, как это не раз бывало, и тот, махнув рукой, отстанет от него.

-Хорошо, - не то одобрил, не то вместо Офигелова подвел итог его разговору Рыдалов.

-Я, Петр Иваныч, извините, не сижу, сложа руки, - не унимался тот, и здесь, как бы попал в точку, потому что Рыдалов как раз смотрел на его руки и, скорчив брезгливую мину, подумал, что тот, видно, их не моет: «И с такими руками он сядет за стол!»

-Хорошо, хорошо, Николай Николаич. Я имел ввиду не то, о чем вы подумали, а другое. Вы… - продолжил Рыдалав, которого начинало раздражать то, что Офигелов его перебивает, усматривая в этом не просто неуважение, а дерзость, которая могла быть вызвана только его приязнью, которая, в частности, выражалась в том, что он старался не замечать его недостатки.

-Что я? Что? Обидно прямо-таки слушать, Петр Иваныч. Работаешь...
 
-Николай Николаич, позвольте закончить мысль. Не перебивайте, - очень мягко и тактично, хотя внутри у него все так и кипело, остановил он того.

-Да, Петр Иваныч, - опять по-собачьи откликнулся Офигелов.

-Вы, ведь, пьете, – сказал ему Рыдалов.

-Я? – Николай Николаич сделал круглые глаза.

-Гы! гы! Он наливает из термоса, – затрясся от смеха Лютык, который стоял у окна, изучая опустевший школьный двор, и до этого момента молчал.

-Неправда, - возразил ему Николай Николаич.

-Чтоб ученики думали, что это чай. Гы! Гы!

-Он брешет, Петр Иваныч! – закричал Офигелов. И вышло так, что теперь уже не он, не Офигелов виноват, а учитель украинского языка, потому что недопустимо, чтоб учитель врал.

-Я брешу?! – Лютык повернулся к столу. Плоское с лукавыми глазками лицо исказил злобный оскал. Черная реденькая бородка угрожающе натопорщилась. Он не на шутку разозлился.

-Ладно. Кто из нас не без греха. Все грешны, - попытался примирить учителей Ильясов.

Он сидел между Башкиным и Виктором Васильевичем. Это Башкин позаботился о том, чтоб он так сел, избавив себя, таким образом, от надоедливого собеседника.

-Не скажите, - с иезуитской улыбкой заметил Лютык. - Я и вот Сергей Юрьевич не пьем.

-Я не в том смысле, пьем или не пьем. Я вообще, - начал оправдываться Ильясов. На его  скуластом татарском лице появилось подобие виноватой улыбки.

-Это правда? – спросил Рыдалов.

-Гы! Гы! Он сам рассказывал, - решив, что Рыдалов спрашивает его, ответил Лютык.

-Я вас не спрашиваю. Это правда? – спросил Офигелова Рыдалов.

-А к Владимиру Петровичу по вечерам ученики подъезжают на конях, - донес Офигелов.

-Ну и что с того? Гы! Гы! – удивился Лютык.

-А то. Они зовут вас батькой! И потом вы вместе куда-то скачете.

-Гы! Гы! Батькой.

-А известно вам, что у уже был один батько - батько Махно. Доскачетесь. Вы, Петр Иванович, спросите его, куда они скачут.

Лютык, действительно, имел одну странность, которая «вызывала вопросы»: вечером собрать вокруг себя учеников и на лошадях скакать за село. Ничего предосудительного в этом он не видел. Ночь. Небо в звездах. Бог весть знает, что он себе вообразил, но в тот момент он, осознав свою значимость, вдруг преображался. Это уже был не учитель украинского языка, а, например, тот же батько Махно. Можно назвать это ребячеством. Действительно, он как бы возвращался во времени назад, и временной отрезок нередко был больше его возраста. Тогда он чувствовал свою причастность к чему-то великому, что обычно называют историей. И так, как считал Башкин, преодолевал свое одиночество. Он был одинок? Как Башкин.

-Куда вы скачете? – поглядывая то на Офигелова, то на Лютыка, чтоб показать, что он за высокие моральные качества, таким образом, подыгрывая Рыдалову, который тоже клонил к тому, что учитель, так сказать, должен соответствовать своему назначению, спросил Злыдарь.

-Куда? Об этом, Анатолий Валентинович, спросите Владимира Петровича на комсомольском собрании, - обращаясь к Злыдарю, сказал Рыдалов. – А с Николай Николаичем я разберусь сам, лично. И, вообще, не время об этом, товарищи, не время.

Рыдалов обвел взглядом притихших учителей и остановился на Башкине, который не знал, куда спрятать глаза. Дело в том, что, несмотря на некоторые свои смелые поступки и несдержанность в суждениях, которые он не раз допускал, в том числе, и в присутствии директора, он, зная о его импульсивности, за которой обычно следовали непродуманные решения, правильно опасался, что тот, пользуясь директорской властью, мог каким-то образом повлиять на его будущее.

-Что? – спросил Башкин и с вызовом посмотрел на Рыдалова.

-Ничего, - сказал Рыдалов и отвел взгляд.

Офигелов с обиженной миной продолжал хлопотать у стола.

-Владимир Петрович, что же вы стоите, присаживайтесь, так сказать, -  пригласил  Лютыка к столу Рыдалов.

После того, как Лютык сел за стол, Рыдалов продолжил:
-Товарищи, мы собрались здесь, - он встал, - чтоб помянуть нашего товарища. Он был хорошим работником и семьянином. Вы знаете, осталась жена, дочь и…

 Башкин вспомнил, как Виктор Васильевич обвинил его в том, что он неправильно отнесся к смерти электрика, и поэтому, чтоб предупредить возможные упреки, сказал, что видел его в понедельник, и тот еще говорил, что у него нет никаких дел, и он может отдохнуть.
 
-Рано. Рано ушел, -  с нажимом, чтоб было понятно, что ему неприятно, да что, неприятно, он готов крикнуть: «Молчать!» -, что его перебивают, сказал Офигелов.

-Да, скоропостижно скончался, - поддержал его Злыдарь.

-Рано уходят только очень сильные люди, - сказал Рыдалов.

-Не чокаться.

-Вы, Петр Иваныч, будете жить долго, - заискивающе поглядывая на директора, сказал Офигелов.

-Это потому что я несильный.

-Вы очень сильный. Сильнее всех нас.

- Да, до революции мужчин из моего села брали в гвардию. Знаете, Веремеевка? – спросил он и опять посмотрел на Башкина. - В селе - здоровье нации. – И тут он начал говорить о смычке города с деревней, что смычка нужна и прочее и прочее, все развивая и развивая тему, как он это умел, и довел ее, наконец, до абсурда.

Коснувшись проблемы смычки города с деревней, Рыдалов позволил себе высказать мысли, с которыми Виктор Васильевич был категорически не согласен.

-Я согласен  с тем, что в селе здоровье нации, но не вижу ничего хорошего в смычке, - заявил учитель истории.

-А что здесь плохого?– спросил Виктора Васильевича Рыдалов, не понимая, с чем здесь можно не соглашаться.

-Хрущов совершил ошибку. Преступную ошибку. Разрешив паспорта для колхозников.

-Как? – опять удивился Рыдалов.

-А вот так. Бежать из села - аморально и даже преступно.

-Кто бежит? Никто не бежит. А о Хрущове вы, Виктор Васильевич, очень резко сказали. Сергей Юрьевич, вы допивайте. И вот еще сало. Сало, надо сказать, хорошее. Помидоры, огурчики. Закусывайте.

-Поймите, здесь даже дело не в паспортах.

Дальше он заговорил об успехе, теме, которая и Башкина волновала, и к которой они не раз обращались.

Башкин хотел поддержать приятеля, но не решился. Он знал, что Рыдалов обязательно засмеет его, а следом за ним и другие, конечно же, Виктор Васильевич в расчет не брался, и поэтому, вместо того, чтоб дискутировать, решил извлечь пользу из наблюдений за Офигеловым. Тот сидел напротив. Сергей Юрьевич в полной мере мог наслаждаться комичной картиной, которая представилась его глазам. Тот был ненасытен. Если Рыдалова он побаивался, то с другими вел себя бесцеремонно, не упуская случая и пошутить, но больше был занят едой. Глаза горели.

-Сергей Юрьевич, - подражая Рыдалову, вдруг обеспокоился он Башкиным, -кушайте жареную рыбку. Вы не будете? Тогда можно мне? – и без разрешения из его тарелки переложил рыбу к себе.

-Мы постоянно внушаем ученикам, что человек – продукт среды, в которой он, так сказать, обитает. Сейчас для них – это неоспоримый факт. А если это факт, то, как они рассуждают?

«Откуда такая жадность?» - думал о нем Башкин.

-Как? Николай Николаич, еще по сто грамм. Теперь скажите вы, Виктор Васильевич. Потом закончите. Вы, мы все знаем, были очень дружны с покойным. Право, не верится, что его уже нет с нами.

-Я хорошо знал его и дружил с ним. Для меня его смерть – неожиданность. Можно сказать, трагедия.

-Ну, что ж все мы смертны. Земля ему пухом.

-Земля ему пухом.

-За царствие небесное.

-Пухом.

-И как же они рассуждают? – подсказав, на чем остановился Виктор Васильевич, спросил его Рыдалов.

-А так, что достаточно изменить обстановку, или, как еще говорят, среду обитания, как они изменятся.

-Они – это ученики, - уточнил Злыдарь.

-Да, ученики. Но, извините за сравнение, если забрать осла из хлева и поместить его во дворец, он не перестанет быть ослом.

-Вы опять грубите.

-Виктор Васильевич не может, чтоб без грубости. У него такая натура. А когда он говорит на исторические темы, то это сплошь и рядом.

 -Значит, причину своей несостоятельности надо искать не в другом месте, а в себе. Все ли это понимают? Не все.

Виктор Васильевич посмотрел по сторонам. Учителя ждали, какой будет реакция директора. «Он ничего не понял, - решил Башкин, - и никто ничего не понял, а ведь это так просто. Надо менять людей изнутри. Они могли бы это сделать. Он знает как! Он каждый день пробует это делать, но у него ничего не получается. Что бы он ни делал, ученики его не слушают. Он устал. Он уже отчаялся что-либо полезное сделать для них».

-Еще по одной. Сергею Юрьевичу не надо. Ему хватит. Он идет на урок.

-Вы говорили, что я могу не идти. Куда я пойду, если выпил?

-По вас не видно, что вы выпили. Идите. Там уже, наверное, вас ждут ваши ученики.

-Хи-хи. Старушки и старички, - в рифму подсказал Офигелов.

-Николай Николаич,- сколько можно?

Башкину с самого начала не нравилась вся эта затея с поминками, и потому, что он считал, что это лишне, не по-научному, что ли, хотя Рыдалов и организует это мероприятия, и потому что как он пойдет на урок, если выпьет. А там, он знал, никак не отвертеться от того, чтоб не пить. «Какая же он сволочь»,- думал о Рыдалове  Башкин. Нет, он не настолько злобен, чтоб все подстроить, чтоб подвести Башкина, но знал, что есть урок, не пойти на него – значит, прогулять. Он чего хотел? Когда Башкин задал себе этот вопрос, то так сразу на него ответить не мог. Он понимал, что между ними зреет конфликт. Не находил этому никакого объяснения, кроме того, что тот, вероятно, не мог терпеть, чтоб где-то рядом был умный человек. Умный человек - всегда вызов. И, конечно же, никакой не план, хотя от него можно было ожидать чего угодно, даже подлость. Он такой большой, но очень слабый человек, своими слабостями, иными словами – человек с комплексами, и главный из них – комплекс неполноценности. Как он не заметил, что, именно об этом говорил Виктор Васильевич. Он от него должен был избавиться, а не от Башкина.