Пальчик забинтованный

После смерти мужа Анна Петровна Сниткина приобщилась к монастырю. Обитель издревле существовала на окраине городка. Сначала, на памяти Анны Петровны, как колония для малолетних, а в последние годы и по-настоящему, по -православному.
Настоятельница матушка Леокадия учинила там ремонт. Прибились к ней несколько монахинь. Службы вёл приезжавший из области священник отец Порфирий. Пелись псалмы и тропари. В должные часы звонил колокол. Внушал надежду городку, в котором только и дел оставалось, что членам общества слепых, - они штамповали жестяные крышки для банок. Но и слепых в последнее время не осталось, куда-то разбрелись. Работали мигранты.
А муж Анны Петровны, вполне себе зрячий человек, был на том заводе директором.
Детей у них с Анной Петровной не было. Жили скромно, мирно и ладно на зависть соседям, разбитным советским доживателям. Досадно им было видеть эту парочку в свете взаимной любви и уважения, особенно по воскресеньям на прогулках по городскому парку, по набережной тихой реки. И уж тем более – в их посещениях монастыря на праздничные службы.
Зачинщиком семейной духовности был Павел Иванович. Книгочей и аскет по природе. В долгом общении на заводе со слепыми, убогими дошёл он в своём религиозном развитии до полного воцерковления. Захватило и Анну Петровну, работавшую на том заводе бухгалтером. Стали они с женой первыми трудниками при матушке Леокадии. В свободное время приводили монастырь в порядок. Говорили между собой, что на пенсии теперь будет чем заняться. Мечтали сад разбить в дальнем конце монастырского двора.
Так бы всё и сложилось, если бы не подвело сердце у Павла Ивановича. Не смогли спасти после обширного инфаркта.
И мечту мужа о благоустройстве монастырского двора пришлось Анне Петровне воплощать в одиночку.
На приусадебных участках брошенных на окраине городка частных домов она выкапывала  плодовые деревья и высаживала в монастыре.
После трудового дня заходила в церковь и молилась.
Отдельно целовала угол иконы святого слепца Варлама, прозревшего при крещении. Список с этой иконы висел в кабинете мужа Анны Петровны в бытность его директором. А после смерти она вдруг обнаружила удивительное сходство в обликах – мужнином и иконописном. И целовала икону уже как-то по – родственному.
Нынешней весной зацвели в монастырском саду и вишни, и яблони. Однажды они с матушкой Леокадией шли по саду, любовались цветущими деревьями и Анна Петровна завела речь о своём намерении принять постриг в рясофор, то есть стать инокиней.
-Я сама пойду в келью к сестрам, а квартиру отпишу монастырю в наследство, - робко молвила Анна Петровна.   
Матушка Леокадия остановилась и пристально поглядела на неё.
Большие карие глаза настоятельницы  на бледном лице в черном овале апостольника (накидка с вырезом для лица) были полны участия и доброты. Она заговорила тихо:
-Не сомневаюсь, Анна Петровна, благословение тебе от архиерея будет получено. И сама я с удовольствием стану твоей восприемницей. Одно только препятствие может возникнуть.
Матушка Леокадия перевела взгляд на правую руку послушницы и сказала со вздохом:
-Колечко ваше обручальное придётся снять.
Анна Петровна вспыхнула и поглядела на кольцо испуганно как на улику. Захватила его левой рукой, желая спрятать с глаз долой, а потом и вовсе заложила обе руки за спину.
Матушка Леокадия с сожалением покачала головой и направилась к сестринскому корпусу, в свой кабинет.
Всё время до дня пострига Анна Петровна пребывала в глубоком смущении духа из-за этого кольца. Привыкала к мысли о неизбежности расставания с ним.
По пути от дома рабочие перчатки надевала за несколько шагов до монастырской ограды. В трапезной садилась за крайний стол, чтобы не попасть на глаза настоятельнице.
Дома перед сном рассматривала колечко на пальце, сколько на  нём за сорок лет накопилось царапин, зазубрин, потёртостей! Как в загсе надел его на руку Ане Кротовой молоденький инженер Паша Сниткин, так оно и не снималось.
На картошке, спрыгивая из кузова грузовика, зацепилась она кольцом за гвоздь, - чуть палец не оторвало. Мозоль наросла на вывихе и только.
Пальцы с возрастом припухли. После смерти мужа, перейдя во вдовье состояние, положено было ей перенести кольцо на левую руку, но она на такое показное действо не решилась. Вдовство своё перед людьми напоказ выставлять не захотела. Носила как и прежде на правой руке, поглядывала изредка, и будто её Пашенька никуда и не девался.
А тут вдруг как гром с ясного неба – завтра иеромонах Владимир приезжает для сотворение обряда пострижения над ней, Анной Петровной Сниткиной, и наречения новым именем согласно иноческого звания.
После этого известия она всю ночь не спала.
В полудрёме наплывали на неё сияющие врата на ночном небе и она в белых одеждах проходила через них. А на небе было ветрено. Тучи валом валили поперёк её хода. Косынку срывало с головы. Платье развевалось, будто кто-то теребил сзади.
Утром, встав с кровати, в туалете увидела она себя перед зеркалом -  ведьма ведьмой. Седые волосы растрёпаны. Во рту черно без зубов. Первым делом она челюсти приладила на место и причесалась.
Воды попила, и в путь.
Шла, покачивалась.
Ноги дрожали, - никак сахар в крови упал.
И только возле своего бывшего завода вспомнила про обручальное кольцо. Села на скамейку в скверике у проходной, и долго смотрела на кольцо, словно прощалась. Пришёл час снимать коли сегодня она переходит во власть мужа предвечного. 
Собралась с духом Анна Петровна и потянула кольцо. Палец только толще стал и посинел.
Она порылась в сумочке, ругая себя за то, что вчера выложила купленный по дороге домой флакон шампуня. Как бы пригодился для смазки. 
Потом прохожие могли с изумлением наблюдать некую женщину, сидящую на скамейке с поднятой рукой. Это будущая инокиня ждала, когда от пальца кровь отольёт. И опять пыталась стянуть кольцо. Не помогло упражнение.
Оставалось последнее. Она вытащила из платка нитку. Туго обмотала палец до ногтя, чтобы убавить толщину. Но не убавилось. Кольцо держалось как влитое.
Время подходило к семи часам, к сроку, на который было назначено таинство.
Она оторвала от платка полоску и забинтовала палец с кольцом. С такой култышкой и явилась в церковь.
В храме было тихо, покойно. Монахини в чёрном с головы до пят роились у клироса. Тихо пели псалом «Хвали, душа моя, Господа».
У аналоя о чём-то разговаривал с матушкой Леокадией приезжий отец Владимир.
Анна Петровна юркнула в хозяйственный закуток под лестницу. Висевшая на плечиках готовая для ритуала белая нательная рубаха испугала её словно привидение.
Переодеваясь, она дрожала. Правую руку с культяпкой сжимала в горсть. Втягивала в рукав. Только и заботы теперь было у неё, чтобы скрыть забинтованный палец.      
В дверь заглянула служка Мария. Ей велено было спросить, готова ли сестра к таинству? Пускай поторапливается. Надо успеть до литургии.
Анна Петровна вышла в храм не помня себя от волнения.
Из всех персон  на старинных росписях, из всех ликов в золотых окладах одно только лицо было ясно видимо ей, - лицо святого Варлама на левой колонне. Но без бороды и усов, а чисто выбритое электрической бритвой, - лицо её незабвенного Пашеньки. Будто бы он улыбнулся ей и прикрыл глаза в поощрение.
Анна Петровна невольно перекрестилась. Рукав опал вниз до локтя. Забинтованный палец явилась на свет божий. Кольцо словно бы сквозь обмотку воссияло. Прожигало насквозь. Ослепляло Анну Петровну.
Она подвигалась к аналою и крестилась на ходу, стараясь держать в памяти наставления матушки Леокадии, - не растеряться, когда отец Владимир приступит к выстриганию волос на её голове и вдруг уронит ножницы. Тогда нужно немедля поднять и передать ему. Он опять отделит прядь, и опять выронит ножницы. Снова без раздумий потребуется самой тотчас поднять, и делать это до тех пор, пока совершатель пострига не убедится в безоговорочной покорности будущей инокини.
А когда дойдёт черёд до перемены имени, то объявить своё решение зваться Варламией, а если такого имени в святцах нет, то хотя бы Варварой.
Перед глазами Анны Петровны становилось всё темнее и темнее, словно она не к вышнему духовному свету восходила, а после звонка врача в морг шла для опознания мужа.
Ещё вчера, предвидя чрезмерные переживания чувствительной, трепетной прихожанки матушка Леокадия, подпуская юмора, сравнивала обряд пострижения не более как с регистрацией брака в советском загсе. Да, конечно, и тогда невесты порой падали в обморок, но всё обязательно приходило к счастливому концу, с улыбкой говорила матушка Леокадия. 
Ещё вчера участливая наставница оглаживала Анну Петровну по плечам, глаза её лучились добротой и лаской, а сейчас добрая эта руководительница вдруг возникла на пути Анны Петровны словно бы огнём охваченная и со страшным блеском в глазах. Она схватила её за молящую руку с такой силой, как никто в жизни Анну Петровну не хватал, и уволокла послушницу в подсобку под лестницей.
Там матушка Леокадия принялась срывать с Анны Петровны белые одежды, сволакивать через голову.
Выговаривала прерывистым шёпотом, задыхаясь от ярости:
-С Богом нас разделяет ложь, и только ложь...Сказано, хранись от лжи…Ложь подобна смерти!..
И вышла, хлопнув дверью. 
Бывшая при экзекуции служка Мария, робко осведомилась:
-За что она вас?
Анна Петровна размотала палец и показала кольцо.
Служка всплеснула руками.
-Как же это вы так неосторожно!
-Совсем забыла. Не успела снять. Думала, после обряда сразу к мастеру побегу, пускай перекусит. Распилит. Либо ещё как-нибудь.
Полная мирского женского сочувствия Мария помогла ей одеться и вывела на паперть.
-Может вас и до дому проводить?
-Ничего. Вроде полегчало.
Несколько дней Анна Петровна была как больная. Всё из рук валилось. Потом однажды вдруг быстро собралась и ринулась на кладбище, к мужу. Чуть не бегом бежала, будто на зов. Поплакала там на могилке, высказала боль. И на обратном пути уже купила обоев и приготовилась обновлять стены в кухне. 
Вечером позвонила матушка Леокадия.
-Голубушка, простите меня грешницу, - говорила она. - Гневу поддалась. Нечистый попутал. День и ночь молюсь о кротости. Прошу у Господа смиренномудрия. Ворота монастыря для вас, Анна Петровна, всегда открыты. С постригом придётся повременить, а благому делу послужить вам никто не помешает. Сад ваш в полном вашем распоряжении.
Они поплакали вместе на двух концах провода и распрощались по-дружески.
На завтра рано утром Анну Петровну уже можно было видеть впряжённой в тележку. Она шла на окраину городка к заброшенным участкам с фруктовыми деревьями.
Лопата погромыхивала в кузовке.
В ранних лучах восходящего солнце поблескивало колечко на пальце Анны Петровны.