Планетарий

(вальс pour un couple)

Кружева
Кружевной чепец, изготовленный бабушкой Зоей в полуденной тиши марципановой лавки, был настолько великолепен, что Мар, бросив традиционную вторничную завивку нарядных усов пуделя Фе, вскочила, обильно и густо задышала, но вскоре, затаив непорочную густоту, восторженно произнесла: «Странная материя». Тишину возгласа нарушил неровный стук в дверь.

Виньетки
Бутафорный Плуто произвел впечатление диковинное и раскатистое, от которого в округе проснулись и умылись снежными монпансье игрушечной планетки, казалось бы, навсегда застрявшие в спячке вулканы позабытых страстей. Ворчуны-гейзеры окатили таинственной водой все прибрежные строения, их жителей, редкий скот и посевы медузной медуницы. Странный прилив экзо-чувств обнажил и взбудоражил естество полутеней из фантазий, снов и эха. Их несовершенные облики заискрили преображением и совершенством. Таков был Плуто, точнее его крошечная копия-точка в овальном небе планетария; точнее, блики от обратной стороны вечного Харона, мерцающие в тусклой атмосфере Плуто; точнее, невольная шутка мастера Аугустино Онитсугуа – великолепного строителя зеркального сердца планетария, чудо-машины из сонма звездных зеркалец, карнавальных огней и крохотных пустот кружев чепца Мар, которые словно магические виньетки наслоились на алмазные объективы творения мастера.

Синопсис
Если смотреть с самого высокого яруса планетария глазами грустного комедианта, то буйство синтеза оптических лучей и парадигм космогонизма являло уже картину иную, более тревожную. Уклад из многолетних, полноцветных и масштабных житейских ритуалов единомгновенно схлопнулся в миниатюрную почти-что светло-белую игрушечную пуговку Плуто, сумевшего сузить опереточное бытоописание в неуклюжий синопсис. И хотя для грустного комедианта подобная изнанка привычного неба была желанной, но даже он, наблюдающий с верхнего яруса планетария, скорее, не за многоточиями столь близкого ему космоса, а за жизнью (как ему казалось) партера-муравейника из копошащихся в суете неизвестности жителей округи, обволоченных действом многомерного транслятора звездной бесконечности, он более чем искренне удивился: «Что-то будет».

Смятение
Созвездия! И хотя их было всего четыре – Капибара, Страх, Бабушка и Море – именно они сотворили невероятное среди застывшей от полуиспуга, полуудивления публики. Полковник, руководивший бесчисленными рычагами зеркального чуда и не внимавший увещеваниям ни вредного клоуна, ни Мар, ни Кати, ни двух польских князей, ни доктора А.К., ни другого вредного клоуна, ни дюжины прочих всевозможных гостей (не включая шестерых неизвестных), начал свою космическую лекцию, чеканя столь занимательные обороты, что мастер Аугустино, не имеющий возможности впитать в себя зрительный запах собственных же зеркальных точек-творений, встал с кресел, поправил бабочку, застегнул даже нижнюю пуговицу жилета, поменял с десяток перчаток (впрочем, все пары были близнецами), и в надежде, что торжество двойственного смятения его отпустит, проигнорировал дежурное замечание грассирующе-свистящего, закутанного в собственную бороду, грозного и нелепого смотрителя, прошел мимо изумленных гостей и под хрустальный стук своей вторничной трости взобрался на верхний ярус – в мрачные тени столь примечательных созвездий. Грустный комедиант станет последним, кто сможет своим трагикомичным взглядом объять Плуто.

Полотно
Как играли искры, как они вальсировали, как это мертвое небо надменно стирало былое великолепие зависимостей и привязанностей. Харон отраженный своей изнанкой, мерцающий сквозь призму бойкости Плуто, взабравший в себя и молчаливую энигму безумного Моря, и бриллиантовые дороги Страха, и гвоздеобразность соцветия Бабушки, и мягкую магию Капибары, в пропахших жупелом руках полковника явил поднебесью такое очарование и такую необыкновенность, что странная кружевная материя мгновенно окутала собою зальный полукруг, обвила каждого из гостей (так деликатно и нежно, что не дрогнул ни единый колокольчик колпаков вредных клоунов), накрыла паутинкой полотна всю публику, и даже косноязычного бородача-стражника, пуделя Фе и опоздавшую, оттого растерянную Эву. «Бабушка и гвоздь» - успеет произнести доктор А.К., прежде чем и его вполне оправданный скептицизм падет пред развеселыми тесемочками, островками и лабиринтиками кружев пасторального чепца Мар.

Трость
Грустный комедиант был так близок к бунтующему небу планетария, что покрывало из звезд удивительно минуло его, застрявшего в пыльной ложе верхнего яруса. Успел увернуться от слоя нелепого преображения и полный миссианскими намерениями мастер Аугустино со своей боевой тростью. Грустный комедиант, наблюдающий за хаосом нижних просторов, встретил зеркального маэстро с тревогой в голосе:
- Сделанное, но не озвученное, пусть хранится; иные темы предыдущие брать не надо, - охладил он мастера Аугустино, неожиданно лениво парировшего:
- Эмоционально, но пусто. Приплюсуйте к этому важный фактик – трость.
- Ну что-то вы упрямо отстаиваете прежнее? Что вы выпадаете за предмет и упорно копируете свою непозволительную манеру, вы что - не можете сконцентрироваться на сути?, - вспомнил грустный комедиант свой недавний разговор с несчастным грубияном-полицейским, однако тут же и забыл про него.
Мастер Аугустино не настаивал:
- Хотя робкие попытки зайти на поле неба уже есть, всё равно много реплик и ремарок так скажем необязательных. Помогите мне, вы же не видите, как вижу я.
Грустный комедиант не понял, утверждение это или вопрос, но в ответ лишь рассказал зеркальному собеседнику свою пьесу. Точнее, свое упорядоченное видение (позже, много позже в этом месте появится слово – знание) вальса странной материи в игрушечно-звездном полумраке планетария.

Мрак в свете
- В любом виде истязательства именно естества недоуменно диктуют свои чрезмерные атавизмы и всполохи, казалось бы, заискивающего неба, юлящего в вальсе так ювелирно и строго, что ни в начале, ни в конце этой трагедии мы не сможем определить ту серебряную точку, на которую смотрим с надеждой, укоризной, сомнениями, бессовестностью, двойственностью (в сумраке он заметил кивок согласия зеркального мастера) – и тогда мы склонны подменять мизансцены, забывая про всё: про трескучие канаты моста Дамы-почтмейстера, про визиты внезапные Фео, про  Нелли Арнольдовну (где она?) и даже про ледяные капли Плуто. Вы же знаете одноногую француженку (она, кстати, тоже тут), а господина Нильсена (и он тут), а их маяковую одержимость, а полковника, что в нетерпении всегда? Вы же видели, что даже пыль, вот эту пыль, они готовы обратить в пули, а пули в звезды. Вам не терпелось своей совершено бесподобной тростью расколотить мрак в свете, пустоту в темноте, обернуть всё в трагедию и вернуться в королевство вчерашней минуты – так и не выйдет: эту борьбу-поэму о Звездных пылинках, которую и сотворили не мы с вами, никому уже не разложить на безликие этюды-эскизы и бесцветные эстампы.

Облачные нити
Признаться, мастер Аугустино ожидал от грустного комедианта более строгой аргументации. Он и сам понимал, что твердое здесь стало мягким, а мягкое будто характер капибары Фе (сводной сестры пуделя Фе) превратилось в бестелесное, полное медуничных перьев облако. И доводы усталого сочинителя-комедианта возможны были излишни, а возможно уже несвоевременны. И, да, далекими от времени. Магистр зеркальных фокусов, ловя на себе и своих бесчисленных жилетных блестках все световые вихри надуманных созвездий, подарил плеяде небесных струн и вселенских спиралей недолгую тишину. Он готов был ответить комедианту, что именно из этих нитей он, когда-то еще не грезивший изнанкой будничных и волшебных зеркал, сплел свой первый звенящий биллионами огней шар, что подарит когда-то еще совсем юной, но столь мнительной матери Мар, синьоре Ириоде, в ответ лишь покачавшей своей невообразимо уверенной головой.  И чрез время расцветающая Мар первая, кто распознает в ослепительном шаре клубок любви из зазеркальных нитей.

Стук в дверь
Странная материя, совершенная бабушкой Зоей под будущий аккомпанемент градинок растерянного Плуто, обрела искусную форму кружев в тот самый миг, когда в сонную марципановую лавку одновременно вошли полковник и неприкаянный мастер Аугустино: первый, сменивший исчезнувшего главного полицейского на столь нужном посту, пригласил Мар, синьору Ириоду и бабушку Зою в лучезарный планетарий, где слыл недурным лектором-знатоком по части витиеватых созвездий; второй – неуверенно крадущийся, мерцающий своими робкими амальгамными мыслями, тоже принес пригласительную весть о планетарии, ожившем в новом причудливом свете его же машины.

Время
Грустный комедиант сразу разгадал дальнейшее: кружева из зеркальной нити звездных струн, заботливо вплетенные во вторничный чепец Мар, повернули время в тот забытый проулочек, где влюбленный полковник, еще не обесцвеченный от неприступного отказа синьоры Ириоды, иллюзорный и зачарованный, навсегда лишился своей бравой стати в пользу безликой трости,  сменил кители на жилеты, а победные звезды на безнадежные зеркальца – ведомый страхом, он станет отдаляться от себя и своего отражения, прячась за черными очками и пестрыми нарядами; и минуя кроссворды лет он в итоге взойдет в свой планетарий, наполненный в этот бесконечный вторник бесчисленными и  рассеянными по зазеркалью вселенной его обреченных мыслей статистами.

Александр Логунов (24 апреля 2026 года)