Не исчезать самому

Когда-то давно, ещё до того, как реки окончательно решили, куда им течь, а горы перестали пробовать сдвинуться с места, в лесах жили шушуны. Про них мало кто знал, главным образом, потому что их почти невозможно было заметить.

Жили они где придётся: в старых пнях, под корнями, иногда даже в скорлупках от орехов, если повезёт найти целую. Роста они были малого, примерно с мизинец. Голос такой, как если бы комар заговорил по-человечьи.

Шушуны никогда не кричали. Вообще. Даже когда стоило бы. Если их кто-то задевал, а такое случалось, лес всё-таки, они просто замолкали и старались стать ещё меньше, чем были. И странная у них была беда: они одновременно боялись, что их услышат, и очень хотели, чтобы их заметили. Чтобы кто-нибудь большой, настоящий, сказал вдруг: «Эй. Ты. Я тебя вижу». Но такого почти никогда не происходило.

Почти.

Один шушун, его звали Шух, как-то решил, что дальше так жить нельзя. Не то чтобы он был смелее остальных, скорее, ему просто надоело это чувство, будто ты есть, а как будто и нет.

Он насобирал по лесу колокольчиков, самых звонких, какие смог найти. Долго возился, пока связал их в какое-то подобие ожерелья. Получилось криво, звенело тоже не всегда, но Шуху казалось, этого хватит.

Говорили, где-то на краю света живёт Великий Молчун. Рассказывали про него разное, но сходились в одном: он не говорит, но его всё равно понимают. Шух решил, что если кто и сможет дать ему настоящий голос, то только он.
И Шух отправился в путь. Дорога заняла больше времени, чем он ожидал. Лужу, которую шушуны называли океаном, он переходил почти целый день. Кучу мусора, которую шушуны звали горами Кашетана, он преодолел только с помощью веревки и крючка, которые взял с собой. Шух чуть вообще не передумал идти дальше.
Но он всё-таки дошёл. Пещера оказалась не страшной. Скорее… тихой. Не той тишиной, когда ничего не происходит, совершенно другой. Когда как будто всё уже на своих местах, и от этого не хочется лишний раз шевелиться.

Молчун сидел внутри. Шух потом долго не мог вспомнить, как он выглядел. Ни старый, ни молодой, ни громкий, ни тихий, ни яркий, ни серый. Такой —  непонятный. Но дело было даже не в этом. Просто взгляд соскальзывал с Молчуна.
Шух хотел сразу зазвенеть колокольчиками, как планировал. Или сказать что-то подготовленное. Но почему-то не смог. Даже не испугался — просто понял, что здесь это будет звучать неуместно.

Он постоял немного. Потом ещё. И вдруг почувствовал странную вещь: как будто он никуда не спешит. И не обязан ничего доказывать. Это было непривычно, даже немного неловко. Молчун на него посмотрел. Без выражения, но и не пусто.
И в этот момент Шуху вдруг стало ясно, зачем он вообще шёл. Не словами — словами это потом пришло. А сначала было просто ощущение: его уже как будто заметили. Без звона. Без крика. Молчун протянул ему руку. На ладони лежал обычный камешек. Ничего особенного, таких полно у реки.

— Это… всё? — спросил Шух, и сам удивился, что вообще заговорил.
Ответа не было. Да он, кажется, и не ждал.

Камешек оказался тёплым. Или это ладонь у него была тёплая, Шух так и не понял.
Обратно он шёл быстрее. Колокольчики где-то потерялись по дороге, но он этого даже не заметил. Когда он вернулся, другие шушуны сначала расстроились. Никакого голоса, никаких чудес. Камешек — и всё. Но Шух иногда клал этот камешек на поляну. Просто так. Без объяснений. И почему-то в такие моменты все затихали. Страха не было, скорее это было любопытство. А потом из этого любопытства получалось что-то ещё. Спокойнее.

Со временем они привыкли. Если кому-то становилось особенно тоскливо от того, что его никто не замечает, он просто садился рядом с камешком. И этого хватало, чтобы стало чуть легче.

А потом пришёл медведь.Обычный медведь. Голодный. Просто голодный, а это, если честно, иногда хуже. Он уже перевернул пару пней и как раз направлялся к дубу. Шушуны разбежались кто куда. Шух тоже хотел, но почему-то остановился. Вышел на поляну, взял камешек и просто поднял его.

Ничего не произошло. Ну, почти.

Медведь остановился. Посмотрел. Подошёл ближе, шумно вдохнул воздух, будто принюхиваясь к чему-то, чего нельзя унюхать. Потом вдруг сел. А потом лёг. И уснул.

Шушуны ещё долго не верили, что всё закончилось. Но дом остался цел.
Позже кто-то спросил Шуха, что всё это значит. Он долго думал, прежде чем ответить.

— Наверное… — сказал он, — не обязательно становиться громче, чтобы тебя заметили.
И добавил, уже тише:
— Иногда достаточно не исчезать самому.

С тех пор шушуны живут почти так же, как раньше. Никуда особо не спешат, громче не стали.

Но если вы вдруг окажетесь в старом лесу и почувствуете, что на вас кто-то смотрит, не пугайтесь. И не ищите глазами. Просто подумайте: «Я тебя вижу». Этого, как ни странно, обычно хватает.