Груз

Груз

Я увидел этот состав на вокзале в Красноярске. Товарняк, обшарпанный, серый от угольной пыли, стоял на запасном пути за пакгаузами, будто стыдился своего вида. Вокруг него сновали хмурые люди в одинаковой форме без опознавательных знаков, а наш сержант Косых гнал нас, срочников, к платформе так, будто мы опаздывали на последний поезд в жизни. Косых, служивший последние месяцы, был жилист, твёрд и зол на весь мир, особенно на молодняк, на «чижей».

— Быстрей, сопляки, шевелите копытами! — орал он, и голос его, сорвавшись на хрип, тонул в морозном воздухе. — Построились, я сказал! Оружие на ремень! Беляков, куда прёшь, дурья башка!

Мы все были как деревянные манекены. Мороз, градусов под тридцать пять, не меньше, пробирал до костей. Пальцы в толстых перчатках не гнулись, превратившись в непослушные обрубки. Беляков и правда суетился без толку. Худой, нервный, с вечно бегающими глазами, он служил всего три месяца, ЧИЖ чистой воды, и всё ещё не привык к армейскому порядку. Он то и дело хватался за ремень, боясь уронить автомат, и его суета выводила Косых из себя.

Сержант прошелся вдоль неровной шеренги, заглядывая каждому в лицо своим тяжёлым взглядом. Его глаза, маленькие и злые, казалось, искали повод для придирки. Он остановился напротив Белякова и вдруг с силой сгрёб его за ворот так, что голова бедолаги мотнулась назад.

— Ты чего трясёшься, как лист на ветру, чижик? — процедил Косых, выдыхая пар прямо в лицо рядовому. — Мамка дома кашей не кормила? Смотри, сейчас в штаны наложишь от страха. Тогда я тебя в сугроб жопой засуну, чтобы всё это добро замёрзло и не текло. Понял меня?

Беляков только сильнее затрясся, не в силах выдавить ни слова. Он лишь судорожно кивнул.

Я стоял в первой шеренге, чувствуя, как под ватной курткой холодеет спина. Мороз был крепкий, градусов тридцать пять, не меньше. Дыхание превращалось в белые клубы, оседавшие инеем на воротнике. Рядом ёрзал Минаев, ефрейтор, служивший уже полтора года. Лицо у него было узкое, всегда недовольное, губы поджаты.

— Лузгин, ты чего пялишься? — буркнул он мне. — Видел когда-нибудь спецгруз?

— Нет, — ответил я честно.

— Ну и не увидишь. Он там.

Сзади толкнули в плечо. Обернулся. Всё тот же Беляков. Худой, нервный, с вечно бегающими глазами.

— Игорь, а чего везём? — прошептал он.

— Откуда мне знать?

— Говорят, оборудование какое-то. Секретное.

— Заткнись, — процедил Минаев. — Болтать тут не надо. Сейчас по шапке за это дадут.

Второй сержант Малышев провёл нас вдоль состава. Вагонов было девять. Восемь обычных, пассажирских, обшарпанных, с облупившейся краской. А посередине, между четвёртым и пятым, притаился товарный. Двери его были заварены. И только одна, торцевая, оставалась на засовах. У неё стояли трое в чёрных утеплённых куртках, с автоматами Калашникова наперевес. Я разглядел характерные оранжевые магазины новых АК-74. Лица жёсткие, взгляды тяжёлые. Профессионалы. Спецохрана.

Охранники из спецподразделения отличались от нас, как волки от дворняг. У них была та самая выправка, которой учат не в учебке, а в боевых операциях. Движения точные, без суеты. Взгляды тяжёлые, оценивающие. Они смотрели на нас с равнодушием. На их куртках не было нашивок частей. Автоматы держали небрежно, но я видел, что стволы смотрят всегда в безопасную сторону, пальцы лежат вдоль спусковых скоб правильно. Эти люди знали своё дело. И это почему-то пугало ещё сильнее.

Один из них, широкоплечий, с квадратной челюстью, окинул нас взглядом и сплюнул в снег.

— Это усиление? — спросил он у Малышева.

— Так точно, товарищ прапорщик. Приказ командира части.

— Хорошо. Разместить по постам. Смена каждые полтора часа.

Малышев кивнул. Прапорщик, Ермаков, судя по нашивкам, повернулся к вагону. Я разглядывал товарняк, стараясь не пялиться на охранников. Вагон был старый, послевоенной постройки, с клёпаными стенками. По борту тянулись ржавые потёки, а под крышей виднелись вентиляционные решётки, затянутые изнутри частой сеткой. На двери висела табличка, наполовину заржавевшая. Я разобрал только обрывки: «Образец №7-Т… хранить при -50°C… не вскрывать…»

— Слушай сюда, Лузгин, — окликнул меня Малышев. — Ты с Минаевым и Беляковым будешь на посту номер два. Четвёртый вагон. Никого не пускать, ни с кем не разговаривать. Понял?

— Так точно.

— Смена полтора часа. Греться в вагоне. Там печка. Вопросы есть?

— Никак нет.

— Тогда марш по местам.

Мы зашли в четвёртый вагон. Это был переоборудованный грузовой, бывший теплушка, с нарами вдоль стен. В углу стояла чугунная буржуйка армейского образца, труба её выведена через технологический люк в крышу с асбестовой изоляцией. Из дверцы пробивался красный свет углей. Внутри пахло затхлостью, мышами и старым деревом.

— Тут будем ночевать, — объяснил Минаев. — Но на посту по двое. Один всегда на ногах.

— А что везём? — снова спросил Беляков.

— Спецоборудование. Геофизическое. Из Тунгуски, говорят.

— Тунгуски? — скривился Беляков. — Там же метеорит когда-то упал.

— Ну и что? Учёные работали, нашли чего-то. Вот и везут. Не наше дело.

Я молчал, прислушиваясь. За стенкой вагона слышались голоса. Приглушённые. Кто-то ругался, кто-то смеялся. Потом хлопнула дверь, и всё стихло. Я выглянул в коридор. Товарный вагон был рядом, в каких-то трёх метрах. Между ним и нами тянулся переход, обшитый брезентом. Холодом оттуда тянуло нещадным.

— Не высовывайся, — одёрнул меня Минаев. — Сказано же, не лезть.

— Я просто смотрю.

— Смотри меньше. В армии думать не положено. Разве ещё не понял этот принцип?

Мы расположились на нарах. Беляков тут же полез в вещмешок, достал кусок сала, завёрнутый в газету, и принялся жевать, шумно чавкая, закусывая хлебом и чесноком. Минаев закурил, хотя это и запрещалось на посту. Дым поплыл к потолку. Я сидел, обхватив колени руками, и пытался согреться. Автомат лежал рядом, холодный, пахнущий смазкой. Пальцы у меня уже начали затекать. Я разминал их, дул на костяшки.

Поезд тронулся резко, с лязгом и скрежетом. Вагоны дёрнулись, я чуть не свалился с нар. За окном поплыли огни вокзала, потом покосившиеся заборы, потом темнота. Сплошная, густая, без единого просвета. Тайга.

— Далеко едем? — спросил я.

— До Томска-7, — ответил Минаев.

— Это где?

— Я бы тебе ответил в рифму. Хотя… это под Томском.

— Понятно, что не под Москвой.

— Закрытый город. Атомщики там.

— Атомщики?

— Ну. Объект секретный. Может, реактор, может, ещё чего. Не знаю точно.

— А зачем туда оборудование из Тунгуски?

— Ты что, совсем тупой? — огрызнулся Минаев. — Не твоё собачье дело. Везут и везут. Нам приказали охранять, вот и охраняем. Всё.

Беляков доел сало, вытер жирные пальцы о штаны и вдруг спросил:

— А если нападут?

— Кто нападёт? — удивился ефрейтор.

— Ну, не знаю. Диверсанты. Бандиты.

— Ты что, кино насмотрелся? Какие бандиты? Мы по закрытому маршруту идём. Тут даже станции все спецрежимные.

— Просто страшно, — пробормотал Беляков.

— Страшно, — передразнил его Минаев. — Иди тогда к мамке под юбку прячься. В армии страшно не бывает, боец. Бывает только приказ.

Косых, забежавший к нам на минуту, сидевший на корточках у буржуйки, хлопнул себя по колену.

— Вот ты, Минаев, всё про приказы. А я тебе так скажу. Страшно бывает. Мне вон в учебке один прапор рассказывал. Служил он на Новой Земле. Там ядерные заряды взрывали. Так он говорил, что после взрыва видел, как медведь белый замёрз на бегу и рассыпался в пыль. Просто стоял столбом изо льда, а потом ветер подул, и нет медведя, только кучка серой трухи. Вот это, я понимаю, страх. Когда не просто умираешь, а будто тебя и не было никогда.

Беляков сглотнул так громко, что это было слышно даже сквозь стук колёс. Он вжал голову в плечи, став похожим на испуганного воробья. Тонкая шея торчала из воротника, как сухая ветка.

— К-как это, в пыль? — спросил он.

— А вот так. Стоял, хлоп, и нету. Даже в штаны наложить не успел, — отрезал Косых и уставился на огонь.

Я отвернулся к стене, пряча улыбку, и попытался уснуть. Не получалось. Стук колёс вгонял в дрёму, но сон не шёл. В голове крутились мысли. Про дом, про мать, про то, как меня забрали в октябре семьдесят седьмого года. Год и три месяца я уже отслужил. Оставалось ещё девять. Девять месяцев этого холода, казармы, команд, автоматов, которые тяжелее с каждым днём.

Вдруг поезд качнуло. Я приподнялся. Минаев тоже насторожился.

— Что это?

— Стрелка, наверное, — буркнул он. — Спи давай.

Но через минуту состав затормозил. Резко, с лязгом буферов. Меня швырнуло вперёд. Я едва удержался на нарах. Беляков охнул, ударившись головой о стенку.

— Твою же мать!

— Что за хрень? — выругался Минаев.

Из коридора донёсся крик:

— Всем на посты! Быстро!

Мы вскочили, схватили автоматы и выбежали наружу. Холод ударил в лицо, обжигая ноздри. Поезд стоял, а вокруг была тьма. Только спереди, у тепловоза, горел одинокий прожектор. Его свет выхватывал из мрака клубы пара, рельсы, заснеженные кусты.

Я огляделся. Минаев уже бежал к переходу, Беляков семенил за ним, спотыкаясь о шпалы. Я последовал за ними, стараясь не отстать. Ступни в валенках с галошами, которые нам выдали перед посадкой, уже начинали деревенеть от холода, приходилось притоптывать, разгоняя кровь.

У товарного вагона толпились люди. Спецохрана, человек пять, все с АК-74. Малышев уже стоял там же, и ещё несколько человек в шинелях. Один из них, офицер с тяжёлым взглядом, отдавал команды. На его погонах поблескивали четыре капитанские звёздочки.

— Доложите обстановку, — приказал он.

— Товарищ капитан, — ответил Ермаков, — остановка по графику. Пропускаем встречный состав.

— Сколько стоять будем?

— Минут пятнадцать, не больше.

— Периметр усилить. Никого близко не подпускать.

— Есть.

Громов, как я узнал позже фамилию, обернулся, и я увидел его лицо полностью. Жёсткое, изрубленное морщинами, с тяжёлым взглядом. Рядом стоял ещё один офицер, которого я раньше не видел. Молодой, лет тридцати, в очках, с интеллигентным лицом. Лейтенант. На груди у него болтался планшет.

— Срочники, на посты, — приказал Громов. — Два человека с северной стороны, два с южной. Остальные у вагона.

Мы разбежались. Я с Беляковым оказался с южной стороны, метрах в пяти от состава. Вокруг была тайга. Ели, кедры, сугробы по колено. Темнота такая, что ни зги не видно. Только снег блестел тускло, отражая слабый свет прожектора.

— Игорь, — прошептал Беляков, — ты слышишь?

— Что?

— Тихо как. Слишком тихо.

Я прислушался. Действительно, тишина стояла абсолютная. Ни ветра, ни скрипа деревьев, ни птиц. Только наше дыхание и далёкий стук колёс встречного поезда, который ещё не подошёл.

— Это нормально, — пожал я плечами, больше чтобы успокоить себя. — Зима же. Всё спит.

— Мне не нравится.

— Мало чего тебе не нравится. Мне, к примеру, без баб здесь не нравится.

Минуты тянулись. Встречный состав приближался, стук колёс становился громче. Потом впереди замигали огни, и огромная чёрная масса выплыла из темноты. Тепловоз, вагоны. Товарняк, длинный, грузовой. Он прошёл мимо, гремя и чадя, окутывая нас теплом. Я инстинктивно отвернулся, зажмурившись. Когда открыл глаза, поезд уже уходил вдаль.

Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Настороженной. Я поёжился, поправил автомат на ремне. Беляков стоял рядом, дрожа, но не от холода.

— Игорь, а в вагоне…

— Что в вагоне?

— Ты не слышал? Там стучало.

— Где стучало?

— В товарном. Когда поезд проходил, я слышал. Изнутри.

— Тебе показалось.

— Нет, точно стучало. Как будто кто-то… кто-то бьётся.

Я хотел ответить, но тут из темноты вынырнул Малышев.

Малышев был из тех сержантов, которых не любят, но уважают. Не потому, что он был добрым или справедливым. А потому, что он знал своё дело. Он не орал без причины, не издевался ради забавы. Но если отдавал приказ, его выполняли. Сразу и без вопросов. Лицо у него было изрытое оспинами, глаза серые, холодные. Говорил он мало.

— Лузгин, Беляков, возвращайтесь к вагону. Трогаемся.

Мы побежали обратно. Спецохрана уже занимала позиции, капитан Громов стоял у двери товарного вагона, разговаривая с лейтенантом. Я краем уха услышал:

— Кривцов, проверь температуру.

— Уже проверял, товарищ капитан. Минус двадцать два на внешнем датчике. Норма.

— Контейнер цел?

— Так точно.

— Хорошо. Следующая остановка только на Кедровом Логу. Там снова проверим.

Поезд дёрнулся и поплыл вперёд. Я залез обратно в четвёртый вагон, скинул ушанку и сел на нары. Руки дрожали. Я сжал их в кулаки, пытаясь согреться. Беляков рухнул рядом, ткнулся лицом в рукав.

— Ты правда слышал стук? — спросил я тихо.

— Да, — ответил он, не поднимая головы. — Точно слышал.

— Может, механизм какой. Оборудование же.

— Оборудование не стучит так. Это… не знаю даже.

Минаев, который возился у печки, обернулся.

— О чём вы шепчетесь?

— Да так, ни о чём.

— Тогда спать давайте. Через полтора часа смена.

Я лёг, но сон опять не шёл. Перед глазами стоял товарный вагон. Его заваренные двери, решётки под крышей, темнота внутри. Что там везут? Оборудование? Но какое? И почему такая охрана? Почему нас, срочников, взяли в сопровождение? Вопросы роились в голове, но ответов не существовало.

***

Кедровый Лог встретил нас среди ночи. Маленькая станция, затерянная в тайге. Один перрон, покосившееся здание вокзала, единственный прожектор, который освещал пути. Вокруг ни души. Только снег, деревья и тьма.

Поезд встал. Я проснулся от того, что Минаев толкнул меня в бок.

— Вставай. Пост.

Я поднялся, натянул ушанку и вышел наружу. Холод стал ещё крепче, чем раньше. Градусов сорок, не меньше. Дыхание обжигало горло, ресницы слипались от инея. Пальцы уже онемели. Я тёр их рукавицей, пытаясь разогнать кровь.

— Сколько стоять будем? — спросил я у ефрейтора.

— Часа два. Состав на техосмотре: тормоза, сцепки, машинисты горючее принимают.

— Два часа в такой мороз?

— Терпи. Это армия, а не санаторий.

Я огляделся. Вокруг толпились люди. Спецохрана, срочники, кто-то из железнодорожников. Капитан Громов стоял у товарного вагона, рядом с ним Ермаков и лейтенант Кривцов. Кривцов что-то говорил Громову, тот слушал, хмурясь. Я подошёл ближе, стараясь не привлекать внимания, и услышал обрывки фраз.

— Температура поднялась на два градуса.

— Это критично?

— Пока нет. Но если ещё…

— Проверьте рефрижератор. Может, сбой.

— Уже проверяю.

Кривцов скрылся внутри товарного вагона. Я видел, как он пролез через торцевую дверь, как за ним захлопнулся засов. Ермаков встал на пост, скрестив руки на груди. Лицо у него было застывшее, глаза смотрели в никуда.

— Лузгин, ты чего встал? — окликнул меня Малышев. — Иди на южную сторону. С Беляковым.

Мы снова зашли в тайгу, но на этот раз я взял фонарик, светя под ноги. Снег скрипел, мороз щипал щёки. Беляков шёл рядом, ёжась, обхватив себя руками.

— Игорь, мне кажется, или правда теплее стало?

— Теплее? Ты что, с ума сошёл?

— Нет, серьёзно. Вот тут, возле вагона. Как будто изнутри греет.

Я остановился, прислушиваясь к собственным ощущениям. Действительно, в воздухе чувствовалось что-то странное. Не то чтобы тепло, но какая-то… вибрация. Лёгкая, едва заметная. Как будто внутри вагона работал мотор. Или мурчал огромный кот.

— Может, рефрижератор, — предположил я.

— Рефрижератор охлаждает, а не греет.

— Тогда не знаю.

Мы стояли молча, всматриваясь в темноту. Прожектор освещал только часть перрона, дальше тянулась лишь чернота. Я поёжился, почувствовав, как по спине ползёт холодок. Не от мороза, а от чего-то другого.

Вдруг из вагона донёсся неожиданный звук. Глухой удар. Потом ещё один. Потом скрежет металла.

Беляков испуганно схватил меня за рукав.

— Слышишь?

— Да.

— Что это?

— Не знаю.

Удары продолжались. Ритмичные, настойчивые. Как будто кто-то бил изнутри. Сильно. Очень сильно.

Я считал их. Один. Два. Три. Пауза. Потом снова. Один. Два. Три. Пауза. Будто кто-то передавал сигнал. Будто кто-то звал на помощь. Или предупреждал. Металл гудел при каждом ударе, вибрация передавалась по стенам. Я чувствовал её ступнями через промёрзшую землю. Беляков вцепился в мой рукав так, что я почувствовал даже сквозь толстый бушлат.

— Игорь, оно живое, — прошептал он. — Оно там живое.

— Заткнись.

— Оно хочет выйти.

— Заткнись, я сказал! — Может, Кривцов ковыряется.

Но сам я думал то же самое. Это было не оборудование. Оборудование не стучит так. Не ритмично. Не настойчиво. И не Кривцов. Это стучало что-то, что хотело выбраться.

Я побежал к вагону. Беляков семенил за мной. У двери стоял Ермаков, и он тоже слышал. Лицо его напряглось, челюсть сжалась.

— Товарищ прапорщик, там…

— Молчать, — оборвал он меня. — Стоять на месте.

— Но там стучит!

— Я слышу. Стоять, сказал, вашу мать!

Он крикнул в приоткрытую дверь. Донёсся голос Кривцова:

— Что?

— Там удары. Слышишь?

Пауза. Потом:

— Слышу. Сейчас проверю контейнер.

Удары прекратились. Тишина. Я стоял, вцепившись в автомат, не в силах пошевелиться. В горле пересохло, сердце бешено колотилось.

Минут через пять дверь распахнулась. Кривцов вылез наружу. Лицо у него было бледное, на лбу блестел пот, что казалось невозможным при минусовой температуре, которая должна была стоять внутри рефрижератора. Да и снаружи тоже.

— Контейнер цел? — спросил Ермаков.

— Цел, — ответил Кривцов. — Но температура поднялась ещё на три градуса. И… и там внутри что-то шевелится.

— Что значит, шевелится?

— Я не знаю. Датчики показывают движение. Слабое, но есть.

— Это невозможно.

— Я тоже так думал. Но факты налицо.

Ермаков выругался сквозь зубы и позвал:

— Малышев! Где Громов?

— У тепловоза, товарищ прапорщик!

— Беги, зови сюда! Пулей!

Малышев кинулся бежать. Я стоял, не в силах отвести взгляд от товарного вагона. Внутри снова стукнуло. Один раз. Глухо. Будто кто-то ударил кулаком по металлу.

Кривцов вздрогнул.

— Это… это ненормально, — пробормотал он. — Объект должен быть инертным. Полностью.

— Что за объект? — спросил я, не удержавшись.

Кривцов посмотрел на меня, будто только что осознал, что рядом есть ещё кто-то. Глаза за стёклами очков были испуганные, растерянные.

— Не твоё дело.

— Но…

— Заткнись, — рявкнул Ермаков. — Какого хрена ты тут торчишь, солдат! Назад на пост. Пошёл вон!

Я отступил, но не ушёл. Не мог. Ноги словно приросли к снегу. А через минуту прибежал Громов. Лицо его было мрачным.

— Что случилось?

— Товарищ капитан, — доложил Кривцов, — температура внутри контейнера поднялась на пять градусов. Датчики фиксируют движение. И… и слышны удары.

— Рефрижератор проверили?

— Да. Он работает исправно. Проблема не в нём.

— Тогда в чём?

— Я не знаю. Возможно, объект… активизировался.

— Что значит, активизировался?

— Я не знаю! — сорвался на крик голос Кривцова. — Это не должно происходить! По всем расчётам…

— Успокойся, — прервал его Громов. — Немедленно.

Из темноты вышел ещё один человек, которого я раньше не видел. Высокий, худой, в длинном пальто. Лицо бледное, нездоровое, глаза холодные, как льдинки. На плечах темнели глухие офицерские погоны с одной крупной звездой.

— Майор Сорокин, — представился он. — Я курирую операцию. Что здесь происходит?

Громов коротко доложил. Сорокин слушал, не перебивая. Потом кивнул.

— Усилить охрану вагона. Никого не подпускать. Связь с центром установить немедленно.

— Есть.

— И доложите машинисту, пусть трогается. Немедленно.

— Но проверку ещё не закончили, — возразил Ермаков.

— Плевать.

Громов кинулся к тепловозу. Сорокин посмотрел на меня и Белякова.

— Вы что здесь стоите? На пост, быстро!

Мы побежали. Я оглянулся на ходу. Товарный вагон стоял неподвижно. Из вентиляционных решёток ничего не шло, но я заметил, что иней на них начал подтаивать, чего при исправном охлаждении быть не могло.

***

Поезд вскоре тронулся. Я сидел в четвёртом вагоне, прижавшись спиной к стене, и пытался унять дрожь от холода. Руки тряслись, зубы стучали. Минаев молчал, куря одну сигарету за другой, и дым слоями висел под потолком. Беляков забился в угол, обхватив колени.

— Что там, по-твоему? — спросил я тихо.

Ефрейтор пожал плечами.

— Хрен его знает. Может, бомба какая. Или реактор.

— Но Кривцов сказал, что оно шевелится.

— Может, механизм. Автоматика.

— Автоматика не стучит изнутри.

Минаев выругался и швырнул окурок в печку.

— Да заткнись уже. Голову мне морочишь.

Я замолчал. Стук колёс убаюкивал, но сон не шёл. В голове крутились обрывки разговоров. Объект. Активизировался. Что это значит?

Вдруг поезд качнуло. Резко, так, что я едва не свалился с нар. Беляков охнул. Минаев вскочил.

— Что за…

Стук колёс сбился. Состав словно спотыкался, дёргаясь и скрежеща. Потом снова пошёл ровно.

— Это ещё что было? — пробормотал Минаев.

Из коридора донёсся голос Громова. Резкий, властный. Слов не разобрать, но тон не оставлял сомнений. Что-то происходит.

Я выглянул в коридор. Громов стоял у двери в товарный вагон, а рядом с ним Ермаков и двое охранников. Лица у всех были напряжённые.

— Что случилось, товарищ капитан? — спросил Минаев.

— Ничего. Возвращайся на место.

— Но поезд…

— Возвращайся, сказал!

Минаев отступил, но я остался. Видел, как Громов приложил ухо к двери товарного вагона. Слушал. Лицо его побледнело.

— Кривцов, — позвал он. — Ты там?

Тишина.

— Кривцов!

Изнутри донёсся звук. Не голос, а что-то другое. Скрежет. Металлический, пронзительный, режущий слух.

Ермаков вскинул автомат.

— Открывать?

— Нет, — ответил капитан. — Ждём.

Скрежет продолжался, становясь громче. К нему примешался другой звук. Шипение. Длинное, змеиное.

— Товарищ капитан, там…

— Молчать!

Громов выхватил из подсумка переносную радиостанцию, небольшую коробку с антенной.

— Тепловоз, тепловоз, говорит Тайга-один. Увеличить скорость. Максимально.

Из рации донёсся треск помех, потом голос машиниста:

— Тайга-один, понял. Увеличиваю.

Поезд рванул вперёд. Меня швырнуло назад. Я едва удержался на ногах. Стук колёс превратился в грохот.

Скрежет в вагоне стих. Шипение тоже. Тишина. Громов опустил рацию. Лицо его было мокрым от пота.

— Ермаков, собери всех. Срочников тоже.

— Есть.

Нас согнали в один вагон. Людей стало больше. Я, Минаев, Беляков, ещё пятеро молодых, зелёных, и четверо дедов. Косых, с угрюмым лицом. Рыбаков, поменьше, юркий, с усмешкой на губах. Петров и Самойлов, оба служили по году с лишним.

Громов стоял перед нами, скрестив руки на груди. Рядом Ермаков, Сорокин и ещё один офицер из спецохраны. Майор вышел вперёд, заложив руки за спину. Длинное пальто делало его похожим на чёрный столб посреди вагона. Он обвёл нас взглядом, ни на ком не задерживаясь дольше секунды, будто мы были не людьми, а предметами обстановки. Молчание затягивалось, и от этого становилось только тревожнее.

Наконец он заговорил. Тихо, почти лениво, растягивая слова.

— Значит так. Ситуация изменилась. Вам это уже понятно. Подробности вам знать не положено. Скажу только то, что касается ваших непосредственных действий.

Он снова замолчал, разглядывая носки своих сапог. Я переминался с ноги на ногу, чувствуя, как холод от пола поднимается через подошвы валенок. Сорокин поднял голову и посмотрел куда-то поверх нас, в тёмный угол вагона.

— Груз… проявил нерасчётное поведение. Такое иногда случается. Редко, но случается.

— Что за поведение? — не выдержал Косых.

Сорокин перевёл взгляд на него, и Косых, который никогда никого не боялся, вдруг осёкся и замолчал. Майор смотрел на него секунд пять, не моргая, потом продолжил, будто вопроса и не было.

— Контейнер находится под контролем. Почти под контролем. Есть некоторые отклонения по температуре. И по некоторым другим параметрам. Это временно. Специалисты разберутся, когда прибудем на место.

— А Кривцов где? — спросил я.

Слова вырвались сами, я даже не успел подумать, стоит ли открывать рот.

— Он же был в вагоне.

Сорокин посмотрел на меня. В его глазах не было ни злости, ни раздражения. Вообще ничего не было. Два серых кружка льда.

— Лейтенант Кривцов выполняет другую задачу.

— Какую? — спросил кто-то за моей спиной.

— Не вашего ума дело, — отрезал майор. И добавил чуть тише. — Связь с ним… ограничена. Временно.

Я хотел спросить ещё что-то, но Минаев незаметно ткнул меня локтем в бок. Заткнись, мол. И я заткнулся. Сорокин тем временем прошёлся вдоль нашего строя, заглядывая каждому в лицо. Остановился напротив Белякова. Тот вжал голову в плечи и, кажется, перестал дышать.

— Ты, — сказал гебист, и Беляков вздрогнул. — Вопросы есть?

Беляков судорожно замотал головой. Сорокин удовлетворённо кивнул и отошёл обратно к двери.

— Теперь слушайте внимательно, — продолжил он. — До Томска-семь осталось несколько часов хода. Ваша задача простая. Охранять периметр. Никого не выпускать из товарного вагона. Ни при каких обстоятельствах. Даже если услышите что-то оттуда. Даже если покажется, что кто-то зовёт на помощь. Вам показалось. Понятно?

— Так точно, — ответили мы нестройным хором.

— Связь по рации каждые десять минут. Позывные: Тайга-один, Тайга-два, Тайга-три, и так далее. Кто не ответил — считайте, что его нет. Отходить к тепловозу. Без геройства. Без самодеятельности. Вопросы?

Минаев поднял руку.

— Товарищ майор, а если всё-таки…

— Что «всё-таки»? — перебил его Сорокин.

— Ну… если оно выйдет. Что нам делать?

Сорокин чуть склонил голову набок, как птица, разглядывающая что-то любопытное.

— Выйдет откуда?

— Из вагона, — ответил Минаев, уже менее уверенно. — Из контейнера.

— А кто тебе сказал, что там есть кому выходить? — спросил гебист тихо.

Минаев открыл рот и закрыл обратно. В вагоне повисла тишина, нарушаемая только стуком колёс и потрескиванием рации у Громова на поясе. Сорокин выдержал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, и добавил:

— Стрелять. Без предупреждения. По любой движущейся цели, которая не ответит на пароль. Пароль на сегодня: «Енисей». Отзыв: «Байкал». Запомнили?

— Так точно, — повторили мы.

— Повторите.

— Енисей, — сказал я.

— Байкал, — добавил Косых.

Сорокин кивнул и повернулся к Громову.

— Капитан, распределите людей по постам. Я буду у тепловоза.

Он уже взялся за ручку двери, когда Беляков вдруг подал голос. Тонкий, дрожащий, почти умоляющий.

— Товарищ майор… а это… оно живое?

Сорокин замер. Медленно, очень медленно повернул голову через плечо. На его губах появилась та самая улыбка, от которой у меня похолодело в груди. Паскудная, кривая, не предвещающая ничего хорошего.

— Всё живое, рядовой, — сказал он. — Пока не умрёт.

И вышел, хлопнув дверью.

Мы остались стоять в оцепенении. Громов кашлянул и начал распределять посты, но я почти не слышал его слов. В голове крутились обрывки того, что сказал Сорокин. Вернее, того, что он НЕ сказал. «Нерасчётное поведение». «Почти под контролем». «А кто тебе сказал, что там есть кому выходить?»

Я посмотрел на Минаева. Он тоже переваривал услышанное, и по его лицу было видно, что выводы ему не нравятся. Косых стоял мрачнее тучи и молчал, что было на него совсем не похоже. Рыбаков нервно крутил в пальцах незажжённую сигарету. Беляков просто трясся, обхватив себя руками, и беззвучно шевелил губами.

Никто из нас так и не понял, что именно мы везём. Живое? Неживое? Оружие? Болезнь? Что-то, чему вообще нет названия? Сорокин не сказал ни слова правды. Но и не соврал. Он просто оставил нас в недоумении и страхе.

Громов закончил расстановку и отпустил нас по вагонам. Мы разошлись молча, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Каждый думал о своём. Я думал о том, что Сорокин знает гораздо больше, чем говорит. И о том, что если он предпочёл молчать, значит, правда ещё хуже, чем мы можем себе представить.

***

Мы вернулись в четвёртый вагон. Я сел на нары, уставившись в потолок. Минаев курил. Беляков плакал, тихо, утыкаясь в шинель.

— Прекрати реветь, — буркнул Минаев. — Салага позорный.

— Я не хочу умирать, — всхлипнул Беляков.

— Дурак! Тебе кто-то разве говорил о смерти?

— Но там же… там же чёрт знает что!

— Заткнись. И сопли подбери, смотреть противно.

Я закрыл глаза. Голова гудела. Хотелось убежать, выпрыгнуть из вагона, провалиться сквозь пол. Но некуда было бежать. Вокруг тайга, мороз, ночь. И поезд, несущий нас к неизвестности.

Вдруг я услышал шорох. Лёгкий, почти неуловимый. Я приподнялся, прислушиваясь. Шорох повторился. Он шёл из-за стенки. Из товарного вагона.

— Слышите? — прошептал я.

— Что? — отозвался Минаев.

— Шорох.

Ефрейтор встал. Мы вышли в коридор и в тамбур. Минаев приложил ухо к стене. Лицо его изменилось.

— Там кто-то ходит.

— Может, Кривцов?

— Не знаю. Но точно кто-то есть.

Мы слушали. Шорох становился громче. Теперь это не просто скольжение. Это были шаги. Медленные, осторожные. Как будто кто-то крался.

Беляков поднял голову.

— Это он?

— Кто он?

— Объект. Оно вышло.

— Заткнись, — прошипел Минаев. — Не накручивай.

Шаги приблизились к переходу. Остановились. Мы замерли. Потом послышалось дыхание. Тяжёлое, хриплое, с присвистом. Удивительно, но всё прекрасно слышалось даже сквозь стук колёс.

Беляков закричал. Минаев зажал ему рот ладонью.

— Молчи, идиот!

Дыхание стихло. Шаги удалились. Потом снова тишина.

Я обернулся. Громов уже подходил к нам, останавливаясь у двери в товарный вагон. Ермаков рядом, автомат наперевес. Лица у обоих были напряжённые.

— Товарищ капитан, там кто-то ходит, — выпалил я.

— Я знаю.

— Это Кривцов?

— Возможно.

— А если это…

— Вернись на своё место, рядовой.

— Но…

— Это приказ!

Я отступил. Громов также приложил ухо к двери. Слушал. Потом достал ключ, вставил в замок.

— Что вы делаете? — ахнул Ермаков.

— Проверяю, — ответил Громов. — Прикрой.

Ермаков вскинул автомат. Капитан повернул ключ, потянул дверь на себя. Створка открылась на пару сантиметров. Оттуда пахнуло странным теплом и чем-то ещё. Резким, едким, незнакомым, химическим.

Громов заглянул внутрь. Замер. Лицо его мигом побелело.

— Господи…

— Что там?

Капитан захлопнул дверь, повернул ключ обратно. Руки у него тряслись.

— Кривцов мёртв.

— Как?

— Не знаю. Но мёртв. И контейнер… контейнер открыт.

Ермаков выругался. Автомат в его руках дрогнул.

— Значит, оно вышло?

— Да.

— Где оно?

— Не знаю. Не видел. Слишком темно.

Я не понимал деталей, но знал одно, что мы в глубокой заднице. Что-то, что перевозил наш поезд, выбралось, проснувшись, и убило лейтенанта. Признаться, во всё происходящее верилось с трудом. Будто кошмарный сон видел.

Из вагона вдруг донёсся звук. Скрежет. Долгий, пронзительный. Потом удар. Громкий, словно кто-то треснул кувалдой по стене.

— Оно идёт сюда, — прошептал Ермаков.

— Отходим, — приказал Громов. — Всем отойти от двери. Немедленно.

Мы отступили. Я, Минаев, Беляков, и другие, которые прибежали на шум. Косых, Рыбаков, охранники. Все сбились в кучу в вагоне. Громов встал впереди, рядом Ермаков и Сорокин. На лицах застыл ужас.

Удары продолжались. Металл стонал, гнулся. Потом раздался треск, и дверь товарного вагона вылетела наружу, грохнувшись на пол коридора. Из темноты внутри что-то двинулось.

Я не увидел его. Никто не увидел. Из зияющего чернотой проёма не вышло чудовище. Вместо этого воздух перед дверью поплыл, задрожал, как марево над раскалённым асфальтом. Свет от наших фонарей не просто преломился, а он начал мазаться по воздуху, растягиваться в разноцветные полосы, будто кто-то провёл мокрой тряпкой по картине. Стены коридора пошли волнами. Деревянная обшивка изгибалась, не трескаясь, а металл обшивки двери, казалось, стал жидким, потёк, чтобы через секунду вновь застыть уродливыми наплывами.

Один из охранников, стоявший ближе всех, дёрнулся назад, но было поздно. Волна искажения коснулась его. Он не закричал. Его рот открылся, но из горла вырвался лишь тихий, влажный хрип. Его правая рука, вытянутая вперёд с автоматом, вдруг начала удлиняться. Кости и плоть растягивались, как горячая карамель. Автомат, зажатый в пальцах, сплющился, и его металл, дерево приклада и цевья, кожаный ремень — всё это потекло, сливаясь с рукой солдата, а затем и с рифлёной металлической стеной вагона.

Мы смотрели, оцепенев от ужаса. Его тело теряло форму. Лицо расплывалось, втягиваясь в стену, черты смешивались с узором ржавчины и заклёпок. Куртка, сапоги, само человеческое естество вплавлялось в холодный металл. Это было похоже на то, как горячий нож входит в масло, только наоборот. Стена поглощала его, и последним, что мы видели, стал его глаз, широко открытый, полный немого вопроса, который смотрел на нас с поверхности уже ровной металлической стены, прежде чем и он затянулся, оставив после себя лишь чуть более тёмное пятно. Весь этот кошмар занял пару секунд.

— Огонь! — запоздало, с ужасом в голосе заорал Громов.

Автоматы загрохотали в узком пространстве, оглушая, забивая уши звоном. Гильзы, звеня, сыпались на пол. Я тоже стрелял, не целясь, просто давя на спуск, пытаясь отогнать невидимую смерть. Но пули вели себя странно. Вылетая из стволов, они через метр пути вдруг меняли траекторию, будто попадали в плотную, вязкую воду. Некоторые летели вверх, другие в стороны, высекая искры из стен и потолка. Ни одна пуля не достигла центра искажения. Они просто обтекали его.

Что-то там, в дрожащем мареве, дёрнулось. Из невидимого центра раздался звук. Высокий, вибрирующий, похожий на скрежет мела по доске, усиленный в тысячи раз. Он резанул по мозгам, заставляя зажмуриться. А потом всё метнулось в сторону, вглубь тёмного вагона, и исчезло. Искажение пространства схлопнулось.

Мы стояли, тяжело дыша, оглушённые. Дым от пороха стлался по коридору, едко пахло горелой проводкой и чем-то ещё, незнакомым, сладковато-химическим. Беляков рухнул на колени, уронив автомат, и его стошнило прямо на пол.

— Что это было? — прохрипел кто-то. — Что это, мать его, было?

Никто не ответил. Мы все смотрели на стену, где только что находился живой человек. Теперь там была лишь гладкая, чуть оплавленная поверхность, на которой даже не осталось следов ржавчины. Будто её отполировали. И зачистили.

Я почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. Руки дрожали так, что я едва не выронил автомат. Перед глазами всё ещё стояло это жуткое зрелище. Человек, живой человек, только что стоявший рядом с нами, превратился в грязное пятно на стене. Даже не в труп. В часть интерьера. Как будто его никогда и не существовало. Я слышал, как кто-то рядом тяжело, со свистом дышит, и только спустя несколько секунд понял, что это я сам. Воздух в коридоре стал густым, липким, пропитанным той самой сладковатой химической вонью. Хотелось зажать нос, зажмуриться, проснуться в казарме от окрика дневального. Но это был не сон. Это было реальнее всего, что я видел за свои девятнадцать лет. Беляков стоял на коленях и всё ещё давился рвотными позывами, хотя желудок его уже был пуст. Я опустил взгляд на свои сапоги, боясь увидеть там что-то, но там был только грязный, истоптанный пол вагона. Пока просто пол.

***

Громов собрал оставшихся в вагоне. Мы сидели, прижавшись друг к другу. Лица у всех были серые, глаза испуганные. Я чувствовал, как мысли путаются, не хотят складываться в единое целое.

— Товарищи бойцы, — начал капитан, — ситуация критическая. Объект вышел из контейнера. Он находится где-то в составе. Наша задача продержаться до прибытия помощи.

— А если не получится? — спросил Косых.

— Получится. Обязано получиться.

— Так с чем мы имеем дело? Что это было?

Сержанту никто не ответил.

Сорокин встал.

— Я связался с командованием. Они направляют борт. Военный. Но до его прибытия мы должны удержать ситуацию под контролем.

— Борт? — не понял Ермаков. — Что он сделает?

— Уничтожит состав. Вместе с объектом.

Тишина после слов гебиста.

— А мы? — спросил Минаев.

— Мы должны отцепить хвостовые вагоны и уйти на тепловозе. Объект останется в отцеплённой части. Борт её уничтожит.

— Как отцепить на ходу? — спросил Косых.

— Остановим состав на перегоне. Выйдем, отцепим вручную. Машинист потом рванёт вперёд. Отцепленные вагоны останутся на путях.

— Кто пойдёт на сцепку?

— Добровольцы.

Никто не вызвался.

— Тогда назначу сам, — произнёс Громов. — Ермаков, ты пойдёшь. И Косых с Рыбаковым.

Косых кивнул. Рыбаков сглотнул, но промолчал.

— Остальные занять посты по вагонам. По двое. Связь каждые десять минут. Если кто-то не ответит, считать его погибшим и отходить. Ясно?

— Так точно.

Мы разошлись по вагонам. Я с Минаевым остался в четвёртом. Беляков ушёл в пятый, с Самойловым. Петров с ещё одним срочником заняли второй.

Минаев зарядил автомат, проверил предохранитель. Лицо у него было мрачное, но руки не дрожали.

— Игорь, ты видел его? — спросил он тихо.

— Нет. Только… только воздух. Он был неправильный.

— Я тоже. Но это… он двигался. Не как зверь. Не как человек.

— Как?

— Как… как волна. Или как тень. Не знаю, как объяснить.

Я кивнул. Точно. Волна. Искажение пространства.

Мы сидели молча, всматриваясь в темноту коридора. Минуты тянулись. Рация трещала, передавая доклады.

— Тайга-один, Тайга-два, связь. Порядок.

— Тайга-один, Тайга-три, связь. Порядок.

— Тайга-один, Тайга-четыре, связь. Порядок.

Всё было тихо. Слишком тихо.

Вдруг рация захрипела. Из неё донёсся голос Самойлова. Испуганный, задыхающийся.

— Тайга… Тайга-один… оно здесь!

— Тайга-три, где именно? — крикнул Громов.

— Пятый вагон! Оно в пятом!

Выстрелы. Грохот. Крик. Потом тишина.

— Тайга-три! Тайга-три, ответь!

Молчание.

— Всем оставаться на местах! — приказал капитан. — Тайга-два и Тайга-шесть, идите на пятый! Остальные держать периметр!

Мы с Минаевым замерли, слыша, как в соседнем вагоне грохотали шаги. Крики. Выстрелы. Потом снова тишина.

Рация ожила.

— Тайга-один, Тайга-два. Самойлов мёртв. Беляков тоже. Обоих… обоих вывернуло.

Голос дрогнул.

— Тела неправильные. Кости снаружи. Ни капли крови. Пахнет… пахнет химией.

— Объект?

— Не видели. Следов нет.

Дверь в пятый вагон была приоткрыта, и я, против воли, заглянул туда. То, что я увидел, заставило желудок подскочить. Беляков лежал на полу. Но это был уже не человек. Его тело было вывернуто, но не так, как выворачивают одежду. Грудная клетка раскрыта, как лепестки жуткого цветка, рёбра изгибались под неестественными углами, а внутри, на обнажившихся лёгких и сердце, не было ни капли крови. Органы оказались сухими, сероватыми, будто сделанными из воска, и аккуратно уложенными, как на анатомическом манекене. Рядом с ним лежал Самойлов, и он был… плоским. Словно по нему проехал каток, только пол под ним был абсолютно цел. Его расплющенное тело впечаталось в пол, став частью деревянного настила, сохранив при этом очертания формы и даже пуговицы.

Рация снова затрещала, на этот раз голосом Петрова из второго вагона.

— Тайга-семь… Тайга-один, оно лезет со стороны сцепки! Оно…

Голос оборвался. Вместо него раздался тошнотворный хруст, будто ломали сразу много сухих веток, и мокрый, чавкающий звук.

— Тайга-семь! — заорал Громов в рацию. — Малышев! Антонов! Отвечайте!

Ответом была тишина.

Минаев дёрнул меня за рукав, потянув за собой, и мы выглянули в коридор. Дверь в следующий вагон была вырвана с мясом. В проёме стоял… то, что было Малышевым. Он был жив, и его глаза даже моргали. Но он оказался сросшимся со своим автоматом. Цевья и дерево приклада пророс сквозь грудь, став частью рёбер. Стальной ствол прошёл через лицо, выходя из затылка, и металл слился с кожей и костями черепа. Он поднял руку, пытаясь дотронуться до меня, и его пальцы, сросшиеся с оружием, лишь беспомощно дёрнулись. Изо рта, искажённого вплавленным металлом, не вырвалось ни звука. Он стал живой статуей, памятником нечеловеческому безумию.

Пальцы на автомате шевельнулись снова, и я увидел то, от чего кровь застыла в венах. Это было не просто сращение плоти и металла. Кости двигались внутри стали. Я видел, как фаланги прокручиваются в толще оружейного цевья, будто плохо отлаженный механизм, хотя дерево оставалось твёрдым. Суставы сгибались с влажным хрустом, который доносился изнутри. Сталь стала его новой плотью, его новым скелетом, и он пытался управлять этим чудовищным гибридом, но каждое движение причиняло ему невыносимую боль. Я понял это по его глазам. Единственное, что осталось в нём человеческого — это глаза, полные муки и мольбы. Он хотел, чтобы мы прекратили это. Любым способом.

Я почувствовал, как внутри всё оборвалось. Беляков. Тот самый, который боялся больше всех. Мёртв. Вывернут. Малышев и Антонов. И другой, или другие… Сколько всего?

«Господи», — подумалось мне с ужасом.

Я попятился, выходя спиной в коридор, проходя между вагонов, останавливаясь. Несмотря на холод, тело покрывала липкая плёнка пота. Поезд сильно трясло, так что пришлось ухватиться за стенку.

Я перевёл взгляд на товарища. Ефрейтор стоял, привалившись плечом к косяку, и смотрел в одну точку перед собой. Лицо его, обычно бледное и недовольное, сейчас приобрело какой-то землистый оттенок. Губы побелели и дрожали, хотя он изо всех сил сжимал челюсти.

Он медленно поднял руку и вытер пот со лба рукавом, размазывая по коже грязь и пороховую гарь. В его глазах, всегда таких насмешливых и уверенных, я увидел то, чего не видел никогда раньше. Животный, липкий ужас пополам с полным непониманием происходящего.

Он в своё время не боялся «дедов» в учебке, не боялся нарядов вне очереди или холода. Но сейчас он боялся. Боялся того, что нельзя увидеть, нельзя ударить прикладом, нельзя закидать гранатами. И от этого осознания собственного бессилия его начало трясти мелкой противной дрожью.

Он посмотрел на меня, и я увидел в его взгляде немой вопрос, на который у меня не было ответа. Ни у кого из нас не было.

Минаев выругался, ударив кулаком по стене.

— Сволочь. Тварь.

Рация снова затрещала.

— Всем постам, доложить обстановку.

— Тайга-два, порядок.

— Тайга-четыре, порядок, — ответил Минаев.

Собственно, это лишь означало, что мы ещё живы.

— Тайга-шесть, порядок.

— Тайга-восемь…

Голос оборвался. Вместо него раздался хрип. Долгий, булькающий.

— Тайга-восемь! — заорал Громов. — Отвечайте!

Тишина.

— Трофимов! Надеждин!

Ничего.

Минаев посмотрел на меня. В глазах его был ужас.

— Оно убивает нас по одному.

— Надо уходить отсюда.

— Куда?

— К тепловозу.

— Громов приказал оставаться на местах.

— Плевать на приказ! Мы тут все сдохнем!

Я вскочил. Минаев схватил меня за руку.

— Стой. Вряд ли там будет спасение.

— Тогда что делать?

— Ждать.

Ждать. Ждать смерти, которая ползёт по вагонам, убивая людей одного за другим. Ждать, пока она доберётся до нас. Нет. Я не буду ждать.

Я рванул к двери. Минаев попытался удержать, но я вырвался. Выбежал в коридор. Темнота. Холод. Запах сырой плоти и крови.

Впереди маячил свет. Слабый, жёлтый. Фонарь в третьем вагоне. Я побежал туда. Ноги подкашивались, дыхание рвалось.

Добежал. Влетел в вагон. Там стояли Громов, Ермаков, Сорокин, ещё двое охранников. Лица у всех были напряжёнными, глаза красные.

— Рядовой? — удивился Громов. — Что ты тут делаешь?

— Товарищ капитан, мы не можем просто ждать! Оно убивает нас!

— Я знаю.

— Тогда давайте уйдём! К тепловозу! Закроемся там!

— Уйдём, но позже. Нужно дождаться борта.

— Какого борта? Оно охотится на нас!!

— Закрой рот, — процедил Сорокин. — Ещё одно слово, и я тебя расстреляю за дезертирство.

Я осёкся. Гебист смотрел на меня холодным взглядом. Палец его лежал на спусковом крючке пистолета.

— Вернись на пост, рядовой, — приказал Громов. — Немедленно. Ты оставил одного своего товарища, подвергая его опасности.

«Какой, к чёрту опасности, если эту тварь даже пули не берут!»

Но я ничего не сказал. Мне просто хотелось по-прежнему сбежать отсюда, из этого безумия. Открыть дверь и выпрыгнуть наружу, в снег, мороз и тайгу. Но усилием воли я сдержался, запихнув страх в самые дальние уголки.

Я повернулся и неохотно пошёл обратно. Ноги дрожали. В голове звенело. Дошёл до вагона. Минаев сидел там же, где я его оставил, прижав автомат к груди.

— Ну что? — спросил он.

— Ничего. Сказали ждать.

— Понятно. Хреново.

Мы сели рядом. Минуты тянулись. Рация молчала. Поезд мчался вперёд, грохоча и раскачиваясь. За окном мелькала темнота.

Вдруг я услышал шорох. Снова. Он шёл не из товарного вагона. Он шёл сверху. С крыши.

Я поднял голову. Минаев тоже услышал. Мы замерли.

— Там, — прошептал ефрейтор.

Шорох усилился. Что-то скреблось, ползло. Прямо над нами.

— Оно на крыше.

— Как оно туда попало?

— Откуда мне знать?

Скрежет переместился к краю вагона. Остановился. Потом послышался хруст. Металл гнулся, трескался.

— Оно лезет внутрь! — заорал я.

Минаев вскинул автомат, целясь в потолок. Я тоже поднял оружие. Руки дрожали так, что я не мог удержать ствол ровно.

Потолок над нами вдруг прогнулся. Не лопнул, а именно прогнулся вниз, как резиновый. Деревянные доски пошли волнами, а толстые металлические балки, на которых держалась крыша, начали беззвучно гнуться, превращаясь в причудливые дуги. Из самой глубокой точки вмятины начало капать. Не вода и не кровь. Прозрачная, чуть маслянистая жидкость, пахнущая химией и жжёным сахаром. Капли падали на пол и испарялись, не оставляя следов.

— Тварь! — заорал Минаев и дал длинную очередь в потолок.

Пули прошили прогибающуюся обшивку. Вмятина дёрнулась, как живая, и резко втянулась обратно. Жидкость перестала капать, но из дыр от пуль в вагон хлынул ледяной воздух тайги.

— Бежим! — крикнул ефрейтор, хватая меня за рукав.

Мы рванули к выходу в тамбур. В тот же миг позади раздался оглушительный грохот, но не падения, а чего-то иного. Потолок рухнул, но его обломки не упали на пол. Куски дерева, изогнутые балки и листы металла просто зависли в воздухе, медленно вращаясь в противоестественной невесомости. Пространство в вагоне начало искажаться. Я почувствовал приступ тошноты и головокружения. Пол ушёл из-под ног. Свет от фонаря Минаева, направленный назад, рассыпался на радужный спектр.

Я обернулся на бегу. В центре этого хаоса, где парил мусор, воздух сгущался, образуя пустоту, которая была темнее самой темноты. И эта пустота двигалась. Она ползла к нам, и я слышал за спиной даже не шелест, а низкий, гудящий звук, от которого вибрировал пол. Из искажённого пространства выстреливали невидимые щупальца. Одно коснулось ящика с инструментами у стены, и тот мгновенно рассыпался в серую пыль. Другое задело брошенный кем-то вещмешок, и он вспыхнул холодным, синим пламенем и исчез.

Я побежал быстрее. Слышал за спиной что-то. Не топот. Не дыхание. Шелест. Как будто кто-то тащит по полу мокрую ткань. Огромную, тяжёлую.

Мы бежали по коридору, спотыкаясь о какие-то ящики и брошенные вещмешки. Сзади нарастал низкий гудящий звук, и я чувствовал, как вибрирует пол под ногами. Минаев мчался впереди. Его спина мелькала в слабом свете фонаря. До следующего вагона оставалось метров десять, когда я услышал это. Голос.

Он донёсся откуда-то сзади, из того марева, которое медленно наползало по коридору. Голос сержанта Малышева. Спокойный, сухой, с характерной хрипотцой.

— Смена каждые полтора часа. Греться в вагоне. Там печка. Вопросы есть?

Я сбился с шага. Это были те самые слова, которые Малышев сказал нам перед посадкой. Точь-в-точь. Та же интонация, те же паузы. Как будто кто-то записал его на плёнку и теперь проигрывал.

Минаев тоже услышал. Он обернулся, и я увидел его лицо, перекошенное ужасом.

— Ты слышал? — прошептал он.

— Лузгин, Беляков, возвращайтесь к вагону. Трогаемся.

Снова голос Малышева. Фраза, которую он бросил нам на первой остановке. Я помнил её. Помнил, как он стоял в снегу, подняв воротник, и махал нам рукой.

А потом заговорил другой голос. Молодой, звонкий. Антонов.

— Тайга-семь… Тайга-один, оно лезет со стороны сцепки! Оно…

Последние слова, которые мы слышали от него по рации. Обрывок фразы, за которым последовал хруст костей. Сейчас голос звучал точно так же. Испуганно, срываясь на крик. И обрывался на полуслове.

— Ребята! Ребята, вы где?

Это снова Антонов. Что-то, что он, наверное, кричал в темноте своего вагона перед смертью. Мы этого не слышали тогда. А теперь услышали.

— Температура поднялась на два градуса.

Голос Кривцова. Спокойный, деловой, с нотками озабоченности. Фраза, сказанная им капитану Громову на Кедровом Логу. Я узнал её сразу.

— Это критично?

— Пока нет. Но если ещё…

— Контейнер цел?

— Так точно.

Обрывки диалога. Кривцов говорил сам с собой, воспроизводя и свои вопросы, и свои ответы. Или это существо тасовало его слова как колоду карт, выдёргивая случайные фразы.

— Слышу. Сейчас проверю контейнер.

— Я не знаю. Датчики показывают движение.

— Это… это ненормально.

Голос Кривцова менялся. От спокойного к встревоженному. От встревоженного к испуганному. Существо перебирало его интонации, будто пыталось понять, как звучит человеческий страх на разных стадиях.

— Объект должен быть инертным. Полностью.

— Я не знаю!

Последнее слово прозвучало с той самой истеричной ноткой, с какой Кривцов сорвался на крик там, у вагона. Я помнил этот момент. Помнил, как он стоял бледный, с каплями пота на лбу, и орал на капитана, хотя не должен был.

Минаев дёрнул меня за рукав.

— Не слушай. Бежим.

Но я не мог не слушать. Голоса звучали всё громче, перебивая друг друга. Существо словно настраивалось, пробовало разные тембры, как настройщик пробует клавиши расстроенного рояля.

— Быстрей, сопляки, шевелите копытами!

Это был Косых. Его вечный рык, которым он гонял нас на построении. Но Косых был жив. Я видел его минуту назад в вагоне с Громовым. Откуда существо знало его голос? Неужели оно слышало нас всё это время? Слышало и запоминало?

— Мамка дома кашей не кормила?

Снова Косых. Фраза, брошенная Белякову. Беляков мёртв. Косых жив. А его голос звучит из марева вместе с голосами мёртвых.

— Ты чего трясёшься, как лист на ветру, чижик?

— Смотри, сейчас в штаны наложишь от страха.

Я почувствовал, как подступает тошнота. Оно не просто убивало. Оно коллекционировало звуки. Все слова, сказанные в этом поезде, оседали в нём, как мухи в янтаре. И теперь оно выплёвывало их обратно, бессмысленные, вырванные из контекста, но пугающие именно своей бессмысленностью.

— Игорь, а чего везём?

Голос Белякова. Тихий, заговорщицкий шёпот. Тот самый вопрос, который он задал мне в первые минуты. Я вздрогнул, услышав своё имя из мёртвых уст.

— Говорят, оборудование какое-то. Секретное.

— Заткнись. Болтать тут не надо.

Это уже Минаев. Живой Минаев, стоявший рядом со мной, вздрогнул, услышав самого себя. Его лицо исказилось. Он замотал головой, будто отгоняя наваждение.

— Просто страшно.

— Страшно. Иди тогда к мамке под юбку прячься.

Диалог, состоявшийся несколько часов назад, повторялся слово в слово. Как эхо. Как заезженная пластинка. И от этого повторения, от этой механической точности, становилось ещё хуже. Потому что живые так не говорят. Живые запинаются, путают слова, меняют интонацию. А это… это было идеальное воспроизведение. Мёртвое в своей точности.

— Я не хочу умирать.

Последние слова Белякова перед тем, как его вывернуло наизнанку. Сейчас они звучали без эмоций. Просто констатация факта. Просто звуковая волна.

Голоса смешались в какофонию. Малышев, Кривцов, Антонов, Беляков, Косых, Минаев — все они говорили одновременно, повторяя случайные фразы, которые существо выхватило из воздуха этого проклятого поезда.

— Полтора часа.

— Тайга-семь.

— Пять градусов.

— Чижик.

— Оборудование.

— Не хочу.

— Мамка.

— Помоги.

— Холодно.

Обрывки. Осколки. Эхо жизней, которые оборвались или вот-вот оборвутся. И за всем этим — низкий гудящий звук, от которого вибрировали стены.

Мы с Минаевым ворвались в следующий вагон. Громов обернулся, увидел нас, увидел искажение, которое выплывало из коридора.

— Огонь! — заорал он.

Все выстрелили разом. Грохот оглушительный. Но пули меняли траекторию прямо в воздухе. Врезались в стены, в потолок, рикошетили. Ни одна не попала в цель. Потому что цели не существовало.

Искажение остановилось. Завибрировало. Из него вырвался визг. Высокий, пронзительный, режущий мозг. Я зажал уши ладонями, но звук проходил сквозь кости черепа. Стёкла пошли паутиной трещин.

— Назад! — приказал Громов. — Все назад!

Мы отступили. Искажение двигалось медленно, но неумолимо. Я понял, что мы не убьём его. Не увидим. Не поймём.

— Товарищ капитан! — заорал Ермаков, — пора отцеплять.

Громов кивнул.

— Сорокин, дай команду машинисту. Полная остановка. Готовиться к отцепке.

Гебист схватил рацию.

— Тепловоз, говорит Тайга-один. Полная остановка состава. Приготовиться к отцепке хвостовых вагонов.

Рация затрещала.

— Тайга-один, понял. Торможу.

Поезд начал тормозить. Медленно, плавно. Стук колёс замедлился, лязг буферов стал реже. Искажение продолжало приближаться, заполняя коридор дрожащим маревом.

— Ермаков, Косых, Рыбаков, — приказал Громов, — на сцепку. Остальные прикрывайте.

Ермаков кивнул. Косых и Рыбаков вскочили. Состав дёрнулся последний раз и замер. Тишина навалилась внезапно, и лишь только ветер завывал снаружи. Они выпрыгнули из вагона в морозную ночь. Я видел через разбитое окно, как Ермаков бежит вдоль состава, утопая в снегу, к сцепке между третьим и четвёртым вагонами. Косых и Рыбаков за ним. Сорокин стоял у двери, целясь в коридор.

Ермаков добежал до сцепки. Выхватил ломик, вставил в расцепной механизм. Рычаг был заржавевший, примёрзший. Косых навалился сверху, помогая. Раз. Два. Три. Рычаг сорвался. Сцепка разомкнулась с лязгом, который эхом разнёсся по тайге.

— Готово! — крикнул Ермаков, и голос его почти утонул в вое ветра.

— Назад! Все ко мне!

Они побежали обратно, проваливаясь в сугробы. Я видел, как Рыбаков споткнулся, упал, Косых рывком поднял его за шиворот. Громов уже орал в рацию машинисту, чередуя команды с матами:

— Трогай! Полный вперёд!

Тепловоз взревел, колёса провернулись на рельсах, и состав из трёх передних вагонов рванул вперёд. Я обернулся. Хвостовые вагоны, с четвёртого по девятый, остались на путях, быстро удаляясь в темноте. Существо осталось в отцепленной части. Я видел, как оно медленно двигалось по вагонам, выедая пространство, превращая металл в текучую массу.

— Сорокин, вызывай борт, — приказал Громов.

Тот схватил рацию, переключил канал.

— Командование, говорит Тайга-один. Объект изолирован в хвостовых вагонах. Координаты передаю. Прошу удар.

Рация затрещала.

— Тайга-один, понял. Мы на подходе. Время до удара, две минуты.

«Две минуты».

Мы стояли молча. Поезд набирал скорость, уходя от отцепленной части. Я смотрел через дверь тамбура. Вагоны остались далеко позади, маленькие, одинокие. Искажение ползло по ним, как плесень.

Потом из снежной пелены вынырнул силуэт. Огромный, чёрный. Вертолёт. Ми-8 с подвесными блоками неуправляемых ракет. Рёв турбин сотрясал воздух, снег крутило вихрями.

Вертушка пронеслась над вагонами. Я видел, как из-под её крыльев вылетели реактивные снаряды. Сначала одна серия. Потом вторая. Третья.

Взрывы разорвали ночь. Огонь, грохот, ударная волна. Вагоны разлетелись на куски. Металл плавился, рельсы гнулись дугой.

Взрыв поднял в воздух не только обломки. Из огненного шара вырвались странные сгустки света, штук пять или шесть. Они были размером с человеческую голову, переливаясь всеми цветами, которых я никогда не видел и не смог бы назвать, и пульсировали в такт моему сердцебиению. Они зависли над горящими останками состава, медленно вращаясь. Один из них, самый яркий, вдруг рванулся в сторону леса, оставляя за собой светящийся след, который таял в воздухе, как дым. Другой начал подниматься вверх, в чёрное небо, всё быстрее и быстрее, пока не превратился в точку и не исчез среди звёзд. Остальные сгустки задрожали, сжались в ослепительные искры и погасли один за другим, будто кто-то невидимый задул свечи. Я проводил их взглядом и почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод, хотя от пожарища шёл жар.

Я видел. Видел, как пространство схлопывается. Волна искажения прошла по снегу, деревья согнулись, не ломаясь. Рельсы превратились в скрученные петли, вмёрзшие в лёд.

Один из обломков вагона, большой кусок металлической обшивки с заклёпками, пролетел мимо нашего состава по дуге и с глухим стуком врезался в толстый кедр на опушке. Я машинально проследил за ним взглядом. И увидел, как дерево, вековой сибирский кедр, начало меняться. Сначала по коре пошли глубокие чёрные трещины, из которых потёк густой смолянистый сок. Потом ветви обвисли, как тряпки, и осыпались вниз серой трухой, не долетев до земли. Ствол сжался, усох на глазах, превращаясь в мумию дерева. А потом всё это рассыпалось в мелкую пыль, которую тут же подхватил и развеял поднявшийся ветер. На том месте, где только что стоял живой кедр, осталась лишь чёрная воронка в снегу и горстка пепла. Я сглотнул, представив, что было бы, если бы такой обломок попал в наш вагон. Или в нас.

Вертолёт развернулся и застыл на удалении. Тишина. Только падал снег, оседая на искривлённом металле, на пустых, почерневших шпалах.

Громов опустил голову.

— Всё. Конец. Кажется.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Рядом сидел Минаев. Живой. И Ермаков. И Косых с Рыбаковым. Двадцать два остались там.

***

Нас забрали через два часа. Военный грузовик, солдаты в химзащите. Посадили, увезли. Везли долго, молча. Потом привезли на базу. Допросили. Заставили подписать бумагу о неразглашении. Пригрозили расстрелом.

Я подписал. Минаев тоже.

Нас отправили обратно в часть. Служба продолжалась. Как будто ничего не происходило. Как будто не существовало поезда, объекта, смертей.

Но я помнил. Каждую ночь я просыпался в холодном поту, видя волны пространства, слыша визг.

Я не знаю, что это было. Просто не знаю. Но знаю только одно. Оно двигалось. Искажало всё вокруг. И мы не могли его увидеть.

Мы только чувствовали, как рядом с нами разрывается пространственная ткань. А потом закрывается. Оставляя после себя тела, вывернутые наизнанку. Кости, сросшиеся с металлом.

Я до сих пор не уверен, что оно погибло. Может, оно просто ждёт. Где-то в тайге. В мёрзлой земле. В темноте. Ждёт, когда его снова найдут. И привезут в тепло.

Признаться, я много думал об этом. О том, что это могло быть. Перечитал всё, что мог найти про Тунгусский метеорит. Статьи, книги, даже самиздатовские брошюрки, которые ходили по рукам. Версий было много. Метеорит. Комета. Взрыв болотного газа. Падение космического корабля. Ядерный взрыв инопланетной энергетической установки.

Но я видел ЭТО. И я знаю, что ни одна из этих версий не объясняет. Не объясняет, как ОНО двигалось. Как искажало пространство. Как убивало людей, выворачивая их наизнанку, срастая с металлом.

Может, это был действительно инопланетный организм. Что-то, что прилетело из космоса в тысяча девятьсот восьмом году вместе с метеоритом. Что-то, что вмёрзло в вечную мерзлоту и спало десятилетиями. Пока его не нашли. Пока не начали оттаивать.

Или это был эксперимент. Наш. Советский. Что-то, что создали в секретных лабораториях, пытаясь обогнать американцев в гонке вооружений. Биологическое оружие нового типа. Которое вышло из-под контроля. Которое пришлось заморозить и спрятать. А потом, когда решили, что нашли способ его использовать, попытались перевезти. Но снова потеряли контроль.

Но одно я знаю точно. Тунгусский феномен, как его называют учёные, не был просто метеоритом. Там было что-то ещё. Что-то, что не от мира сего. Или от нашего мира, но такое, что лучше бы оставалось похороненным навсегда.

И если ОНО действительно выжило после того удара вертолёта, если ОНО где-то там, в тайге, ждёт… то рано или поздно его снова найдут. И тогда всё повторится. Только в большем масштабе.

Я иногда смотрю новости, читаю газеты. Слушаю про странные происшествия. Про людей, которые исчезают в тайге. Про аномальные зоны, где приборы сходят с ума. Про деревни, где находят мёртвых жителей без следов насилия. И я думаю: а вдруг это ОНО? Вдруг ОНО уже пробудилось? Вдруг ОНО уже охотится?

Но потом гоню эти мысли прочь. Потому что если это правда, то мы все обречены. И ничего не сможем сделать.