Ночь помраченья. Юлия Нейман

Направление поэзии Юлии Нейман - лирические стихи, полные раздумий о пережитом, о поэзии, о природе, «не вполне отвечало» канонам соцреализма. И в результате собственные стихи поэтесса писала, в основном, в стол. Её журнальные публикации 30-х – 50-х годов можно пересчитать по пальцам. Первая книжка собственных стихов Юлии Нейман "Костёр на снегу" вышла в 1974 году. Второй сборник "Мысли в пути" увидел свет через два года в Элисте стараниями народного поэта Калмыкии Давида Кугультинова (причем, в московских книжных магазинах он не появился), а книга "Причуды памяти", ставшая итоговой, увидела свет в 1988-м, когда поэтессе перевалило за восемьдесят. Запреты, ограничения, произвольные чиновно-партийные решения вынудили Юлию Нейман, как и многих других русских поэтов, ради заработка заниматься переводами поэзии народов СССР. Она переводила стихи Давида Кугультинова, Кайсына Кулиева, Т. Зумакуловой, Гамзата Цадасы, Р. Гамзатова, Джами, Махтумкули, Фурката и др. Ей принадлежат великолепные переводы Райнера Марии Рильке. В соавторстве с Р.Ю. Раловым Нейман написала пьесы «Дело в Эрнике» (1947) и «Зеленая палочка» (1955). Писала она также о писателях и художниках (А.И. Полежаеве, Е.Л. Шварце, В.А. Фаворском, И.Д. Шадре). По предложению Давида Кугультинова именем Юлии Нейман названа одна из центральных улиц в столице Калмыкии Элисте.

Из дорожного блокнота

Кто отойдёт в могилу, кто — к другим,
кого отринешь ты сама сурово.
Под старость всё понятно с полуслова,
Мир предстаёт контрастным и нагим,

С кого, душа, спросить в глухой ночи?!
С младых ногтей тебя пытали ложью,
Плетьми стегали. И сожгли в печи.

Что можешь ты сказать во славу Божью,
Ты – чёрный пепел? Ты, душа?.. Молчи!


Ревекка

Шли верблюды, покачивая перегнувшимися горбами,
Шли верблюды, пожевывая смеющимися губами.
И, качаясь, они прикрывали свои воспаленные веки,
И дремалось Ревекке, все время дремалось Ревекке.
Но внезапно она пробуждалась тревожно и странно:
Что свершается с нею — любимой сестрою Лавана?
Кто велел ей собраться? Чья неодолимая сила
Увела ее из дому — юную дочь Вафуила?
Напрягает Ревекка дремотную память свою:
Началось у источника. Раб, неизвестный по имени.
Вел усталых верблюдов и вдруг говорит: — Напои меня!
И послушно она отвечала ему: — Напою.
Вспоминает Ревекка. А может быть, все это снится?
Может, только мерещится в зыбком полдневном бреду?
— В Ханаанскую землю невестой пойдешь ли, девица? —
И, себе удивляясь, она отвечала: — Пойду.—
И верблюды, качаясь, идут и вчера, и сегодня,
И холмы Ханаана уже показались вдали…
Загорелась звезда. Совершается воля Господня:
Раб везет Исааку невесту из отчей земли.

***

Жалуясь ещё и негодуя,
Выгребая и садясь на мель,
Я уже – по сторону другую,
Больше чем на полпути отсель.

Есть ещё привязанности (мало!)
К здешним, что на этой стороне,
К милым тем, что – сколько сил хватало –
Забивали всё моё во мне.

Есть ещё привычной жизни клочья
(Больше – то заботы и дела),
Но всё чаще, просыпаясь ночью,
Думаю спокойно: «Я – была».

 

Хрустальная ночь
(9 ноября 1938 года)

Всё длится, длится… Хоть минули сроки
Но что он ей — полувековой срок?!
Какой эстет — разнузданно-жестокий —
«Хрустальною» такую ночь нарёк?!

Ночь подлецов, кого никто не судит,
Которых терпит на себе Земля.
Ночь битых стёкол. Разможжённых судеб…
При чём тут блеск весёлый хрусталя?!

Ночь помраченья. Ночь, когда. зверея,
Культуры лоск отшвыривают прочь…
Балкарцы ли, армяне ли, евреи —
Кто — новой жертвою в такую ночь?!

В ту, давешнюю, извивалось пламя
Повязкой жёлтой из конца в конец…
Прислушайтесь — вопит под сапогами
Живая боль растоптанных сердец…


Ровесникам

Ровесники! Мы близимся к концу,
Вот-вот сойдём с утоптанного круга.
Обманывать себя или друг друга
Нам – не ко времени и – не к лицу.
Чем нам гордиться? И чего стыдиться?
Как все, мы жили с горем пополам,
И счастья кроветворные частицы
Лишь в юности перепадали нам.
Когда же светоч юности потух,
Мы всё ж не утеряли прежних качеств,
И в темноте мы сохранили зрячесть,
И в оголтелом гвалте – верный слух.
Молчальники – не воины отнюдь! –
Не до конца мы поддались растленью,
Мы были – то глухое противленье,
Какое правде облегчает путь.


Стихи о собаке

А вам доподлино известно,
Что значит взять собаку в дом?..
В ней — твари этой бессловесной —
Самих себя мы познаем.
Ваш пес кудлатый без отмычки
Затворы сердца разомкнет,
Хозяйские вберет привычки,
Походку даже переймет.
Впитает и такие думы,
Что вы таили до поры…
…Любите всех, чьи псы добры.
Страшитесь тех, чьи псы — угрюмы.


Еврейскому народу

И вновь подобье прежних изобилий
На ваших незатейливых пирах…
Как распинали вас! Как вас дробили!
Как превращали в пепел, пыль и прах!
Народ мой стойкий! Искорка живая,
Упрямо рвущаяся сквозь века!
Пусть я твоих обычаев не знаю,
Пусть твоего не помню языка!
Но в миг решений, и всегда — в печали,
Оно со мной — высокое родство
Не с теми, кто «распни его!» кричали,
А с добрыми, кто вырастил его!

ВНУКАМ

Перелистав деянья наших дней,
Вы, может быть, услышите меж строчек
Покашливанье, шорохи теней
И различите голос одиночек.
Мы — здесь, мы — в узкой этой полосе,
Вне знаков суесловья и обмана…
Мы жили и работали, как все,
И были, может быть, не бесталанны.
Примите ж попросту и без прикрас.
Аршином славы наши дни не мерьте:
Мы жили врозь… Но год из году нас,
Как праздники, соединяли смерти.


ИЗГНАННИКАМ
Памяти Анатолия Якобсона

Вас мучит голод по друзьям былым,
По горькой и горючей мешанине,
Той, что осталась родиной и ныне,
С которой жребий ваш — неразделим.
Вам приказали распрощаться с ней.
Разлуку вам как милость даровали,
Подозревая, что она страшней,
Чем каторга, чем смерть в глухом подвале…
Нельзя себя на части расколоть:
Исходят кровью жалкие лохмотья
Души, при жизни разлученной с плотью,
И без души — постыдно глохнет плоть.


ЭПИТАФИЯ ПОКОЛЕНИЮ

Не шибко нас нежили:
Жили, служили.
И более не жили,
Нежели жили.